«Трудно найти другую часть тела, которая имела бы такое же символическое значение, как плечи, – пишет критик моды Ванесса Фридман. – Расправленные плечи показывают готовность нести на себе груз ответственности и все житейские невзгоды. Сгорбленные означают смирение, боль, страх и почтение. Пожимая плечами, вы демонстрируете безразличие. Накачанные плечи вы видите у супергероев, суперзлодеев и супергламурных персонажей. На плечах "отдыхают ангелы" и "лежит тяжесть мира"»[94].

Высказывание Фридман о плечах как о части тела и культурном символе не ограничивается внешним видом. Наши плечи – это нечто большее, чем просто вешалка для одежды, они способны передавать чувства и показывать апатию, силу и слабость. Плечи отражают самые тонкие нюансы нашей физической природы и особенностей личности. Но то же самое делают и другие мышцы.

Для меня мышцы, расположенные в области плеч, – одна из самых притягательных и красивых групп мышц, и не только из-за внешнего вида. Меня привлекает и их метафорическое значение. «Подставить плечо» – это значит проявить великодушие, помочь другому человеку. Если говорить о том, чему студент-медик может научиться у донорского тела, такая многозначность представляется особенно подходящей.

Из этих соображений я попросила Эмбер препарировать для меня мышцы плечевого пояса, и она с радостью согласилась сделать это и прокомментировать их форму и функцию. (Открою секрет: мы обе, будучи пловчихами, неравнодушны к действительно красивым плечам.)

«Здесь нет такой мышцы, которая работала бы отдельно от других», – говорит Эмбер и начинает разрезать и отделять кожу и жир с задней стороны плеча. Теперь на столе только мясо и жилы. Никто из нас не может отвести от них взгляд.

Широко раскрытые голубые глаза Эмбер выглядят особенно яркими на фоне хирургического костюма и маски, стильная бандана, окрашенная в технике «тай-дай», не позволяет волосам упасть на лицо во время работы. Я тоже надела маску и халат, но мои руки, облаченные в перчатки, в основном заняты ведением записей.

«Когда люди говорят про плечи, то обычно имеют в виду дельтовидную мышцу, однако есть еще семнадцать мышц, связанных с лопаткой, – объясняет Эмбер, показывая на эту область. – Все они должны работать вместе, чтобы обеспечить точные движения при разнообразных действиях. А когда вы видите, как плечи соединяются с грудной клеткой и грудиной, все эти мышцы и тонкие сухожилия… это просто великолепно».

Я не знала, как буду себя чувствовать рядом с мертвым телом, но, едва Эмбер начала говорить, поняла, что непрерывный поток ее восторженных комментариев меня успокаивает. Анатомы изучают структуру организма на самом базовом уровне, чтобы разобраться, как организовано тело, как оно работает. Разделение организма на части позволяет понять, каким образом все вместе они образуют целое.

Пока Эмбер манипулирует суставом, чтобы размягчить зафиксированные ткани, она размышляет вслух: «Я думаю, что дельтовидная мышца самая скучная из всех семнадцати, потому что она такая простая и незамысловатая».

Когда я со смехом обвиняю Эмбер в пристрастности, она смеется в ответ. «На самом деле дельтовидная мышца состоит из трех частей, которые работают как сгибатель, разгибатель и отводящая мышца», – говорит она. То есть дельтовидная мышца сгибает, разгибает и отводит руку от тела. «Но я не считаю все эти движения такими уж восхитительными. Люди любят дельтовидную мышцу за ее внешний вид. Это поверхностная мышца, она хорошо заметна, и ее легко накачать. Но глубокие мышцы гораздо динамичнее. И глубокими их можно назвать не только из-за расположения, но и в переносном смысле – они более сложные», – рассказывает Эмбер.

Она очерчивает переднюю зубчатую мышцу, имеющую веерообразную форму и расположенную по бокам тела. Она идет от грудной клетки и заходит под лопатку. «Линия, по которой проходит эта мышца, – особенная, – говорит Эмбер. – Это очень важная мышца для работы руки. Когда вы поднимаете руку вверх, рука и лопатка вступают в своеобразный танец, и, чтобы это произошло, передняя зубчатая мышца действует совместно с трапециевидной».

По словам Эмбер, когда с плечом что-то не так, то под угрозой оказывается сразу множество базовых функций. Многие движения, необходимые для повседневной жизни – например, когда вы чистите зубы, обуваетесь, убираете телефон в задний карман, – обеспечиваются мышцами плеча. Это невероятно сложные движения, поэтому их изучение так увлекательно.

Эмбер задумывается, подыскивая верную аналогию, и ее глаза загораются: «Это похоже на оркестр, играющий каждый день без остановки».

Она тщательно убирает кожу и жир, чтобы обнажить перламутровую мембрану фасции, которая удерживает каждую мышцу на месте и придает ей четкую форму: «Я всегда говорю студентам, что каждая мышца – письмо, а фасция – конверт». Теперь я могу видеть внутреннее устройство плеча во всей его сложности, как его мышцы красиво скользят по поверхности друг друга, каким образом они прикрепляются к костям в разных точках, чтобы обеспечить разнообразные движения, как согласованно они работают. Я словно слышу, как настраивается этот оркестр, и могу оценить вклад каждого исполнителя. Мы с Эмбер восхищаемся перистой структурой зубчатой мышцы, волокна которой веером расходятся от места прикрепления к кости.

Когда-то анатомическое вскрытие было мероприятием, доступным для широкой публики. На титульном листе фундаментального труда Везалия «О строении человеческого тела» в оригинальном издании XVII в. имеется гравюра, на которой изображен сам Везалий – основоположник современной анатомии, – проводящий вскрытие трупа в зале, заполненном зрителями до отказа[95].

Несколько месяцев назад мне посчастливилось изучить подлинник труда Везалия в отделе редких изданий Британской национальной библиотеки в Лондоне. В этой драматичной сцене препарирования человеческого тела с демонстрацией его разных слоев меня больше всего поражают жаждущие знаний зрители, с нетерпением ожидающие раскрытия тайн человеческого тела и стремящиеся понять, как мы устроены. Рисунки в этом анатомическом атласе – это попытка ответить на данный вопрос четко и ясно. Каждая мышца на своем месте, готовая привести в движение рычаги человеческого механизма.

В настоящее время анатомические вскрытия стали гораздо менее публичными – такие случаи в самом деле редки. Большинство людей никогда не получат подобного опыта, но мне повезло, и я прихожу в восторг от того, что может показать наше тело. Испытав этот трепет и получив возможность заглянуть внутрь тела, вы никогда больше не будете смотреть на его внешнюю оболочку, как раньше.

Что же касается нашего донора, то я не могу рассказать вам много подробностей из соображений конфиденциальности. Эмбер подчеркивает, что не существует жестких различий между мышцами молодых и пожилых людей. Независимо от пола и индивидуальных особенностей, можно наблюдать как идеально здоровые мышцы, с четко выраженной структурой волокон, которые легко изучать, так и мышцы, в которых в результате возрастных изменений или болезни происходит инфильтрация жировой ткани, придающая им «мраморный» вид. Несмотря на свой почтенный возраст, наш донор обладал хорошо очерченными мышцами. По словам Эмбер, их аккуратная и целостная структура напоминает ей о том восхищении, которое она испытала, когда впервые познакомилась с человеческим телом. «Как будто искусство оживает», – говорит она.

Мне нравится, что опыт анатомирования побуждает нас переосмыслить устоявшиеся представления о внешнем виде мышц и всего тела. Вы никогда не сможете предугадать, что увидите внутри, пока не заглянете туда сами. А мышцы хранят фантастические секреты, которые только они могут раскрыть.

На самом деле мышцы постоянно меняют свои свойства. Биолог Стивен Фогель писал: «То, как мы используем мышцы [и] какие сигналы подает им нервная система, влияет не только на их размер, но и на структуру и биохимические свойства»[96]. Он отметил, что все мышцы при рождении практически одинаковы – вспомним светлое мясо молодых млекопитающих, например телятину, – но в результате физических нагрузок скелетная мускулатура претерпевает как временные, так и устойчивые изменения.

У нас есть быстро сокращающиеся и медленно сокращающиеся мышечные волокна[97]. В целом мышцы, в которых много быстро сокращающихся волокон, идеально приспособлены для выполнения сильных и быстрых движений в течение короткого времени. Таковы, например, мышцы, расположенные на задней поверхности бедра, которые мы задействуем при беге на короткие дистанции. Их также называют белыми мышцами, или белым мясом (как куриные грудки), потому что они более светлые. Быстро сокращающиеся волокна используют в качестве источника энергии гликоген (в клетках животных этот полисахарид является основной формой хранения глюкозы). Он используется, когда нужно быстро получить энергию. Этим мышцам требуется меньше кислорода, поэтому в них меньше кровеносных сосудов и митохондрий. Мышцы, богатые медленно сокращающимися волокнами, напротив, эффективны, когда требуется выносливость. Такова, например, камбаловидная мышца в голени, которая работает, когда мы стоим. Их называют красными мышцами, или темным мясом. Для поддержания продолжительной активности эти мышечные волокна нуждаются в обильном снабжении кислородом, поэтому они богаты кровеносными сосудами, митохондриями и в них много миоглобина – белка, запасающего кислород и придающего мышцам красный цвет. У женщин в среднем больше медленно сокращающихся волокон, и это одна из причин, почему женщины, по сравнению с мужчинами, меньше устают после нагрузок, требующих повышенной выносливости[98].

Мышцы плеча состоят наполовину из быстро сокращающихся и наполовину из медленно сокращающихся волокон. Те мышцы, которые мы с Эмбер рассматриваем на вскрытии, серовато-красного цвета, и сложно определить, каков их изначальный цвет, потому что тело донора было обработано формалином, а это вещество со временем обесцвечивает ткани.

Хотя мы все рождаемся с определенным количеством мышечных волокон, от которого во многом зависит потенциал наших мышц, не все полностью предопределено. Исследование пары однояйцовых близнецов, один из которых бегал марафоны и занимался триатлоном, а другой бросил спорт из-за травмы в старших классах, показало, что к 50-летнему возрасту у выносливого спортсмена было около 94% медленно сокращающихся мышечных волокон, а у его малоподвижного брата-близнеца – всего 40%[99]. И хотя изначально они имели одинаковые гены, можно сделать вывод, что фенотипическая пластичность позволяет нам в значительной степени изменять свои мышцы.

Скелетные мышцы могут даже некоторым образом превращаться в сердечную мышцу. В ходе динамической кардиомиопластики фрагмент широчайшей мышцы спины с быстросокращающимися волокнами оборачивают вокруг ослабленного заболеванием желудочка сердца и с помощью электродов, генерирующих сигналы, аналогичные естественным сердечным импульсам, за пару месяцев превращают эти волокна в медленно сокращающиеся[100]. Можно сказать, что мышцы открыты для новых возможностей.

Мы много размышляем о мозге как о командном пункте, который управляет кораблем под названием «тело». Роль мышц в организме часто недооценивается, и мы привыкли считать их слишком простыми. (Тем не менее мускулы – это то, что продолжает вызывать у нас беспокойство. Хотя мы и склонны мифологизировать атлетов, наше отношение к выраженной мускулатуре, особенно в ее гипертрофированных формах, остается неоднозначным.) В целом людей с развитой мускулатурой часто считают недалекими. Предполагается, что у «тупых качков» больше мышечной силы и красоты, чем мозгов. Нам кажется, что мышцы несовместимы с интеллектом, хотя на самом деле они обладают своим собственным интеллектом.

Мышцы умнее, чем мы думаем. У них есть индивидуальность. Они запоминают происходящее. Когда они меняются и растут, то влияют на все другие системы организма, заставляя их делать то же самое. Они сложно устроены.

Все чаще и чаще я замечаю, что люди приписывают мышцам разный характер. Каким мог бы быть атлас тела, в котором мышцам соответствовали бы определенные черты характера?

Передняя зубчатая мышца – хорошо ладит с другими. «Без нее функция руки практически утрачивается, – объясняет мне Эмбер. – И кто не влюбился бы в великолепный контур передней зубчатой мышцы, переплетающейся с наружной косой мышцей живота, создавая поистине великолепное произведение искусства». (Напоминаю, что это слова пловчихи.)

Большая круглая мышца – изящная, но очень сильная. Дана, которая преподает анатомию опорно-двигательного аппарата первокурсникам Калифорнийского университета в Сан-Франциско, увлекается скалолазанием и йогой. «Поскольку я занимаюсь скалолазанием и йогой, я вижу много спин и считаю, что это действительно красивая мышца, – говорит Дана. – Возможно, еще и потому, что она очень маленькая и незаметно вписывается в широчайшую мышцу спины. Она изящная и сильная – прямо как я».

Грушевидная мышца – печально известна как источник неприятностей. Мэдди рассказывает мне, что эта небольшая мышца бедра, имеющая форму груши, связана с множеством проблем, с которыми люди обращаются к врачам, в том числе с ишиасом, болью в пояснице, онемением в ягодицах и задней поверхности ног. (Мэдди иронично отмечает, что, как и «проблемной» грушевидной мышце, ей самой свойственно усложнять ситуацию, по любому поводу высказывая возражения.)

Четырехглавая мышца бедра – сильная и мощная. Очень часто именно четырехглавая мышца указывает нам путь, в котором надо двигаться, чтобы стать другим человеком.

В начале 1960-х гг. невролог и писатель Оливер Сакс прожил три года в квартире рядом с Масл-Бич в районе Венис, в Лос-Анджелесе (штат Калифорния)[101]. Во время одного из неформальных состязаний Сакс поднял вес 260,8 кг, тем самым заслужив себе место в этом знаменитом клубе мускулистых чудаков.

«После этого на Масл-Бич меня приняли за своего и дали прозвище Мистер-Жим-Из-Положения-Сидя»[102], – писал Сакс. В 1964 г. он установил рекорд штата Калифорния по тяжелой атлетике, подняв из положения сидя вес в 272,2 кг.

В автобиографической книге «В движении. История жизни»[103], опубликованной незадолго до его смерти, Сакс размышляет о причинах, по которым он много лет занимался тяжелой атлетикой с такой увлеченностью и неослабевающей энергией. «Мотив у меня, как я полагаю, вполне обычный – хотя я и не выглядел как слабак весом 45 кг с рекламного плаката атлетического клуба, я все же был юношей робким, застенчивым, беззащитным и покладистым»[104]. Мышцы для него стали заменой тех черт характера, которыми он отчаянно мечтал обладать.

Сакс намеревался коренным образом изменить свой характер через развитие мускулатуры. Но столь радикальное преобразование тела, вынуждающее мышцы работать «далеко за пределами их естественных возможностей»[105], имело свою цену. Спустя годы, в 1974 г., он порвал одно из сухожилий четырехглавой мышцы бедра, а еще через десять лет – другое. И несмотря на все свои достижения, он так и не смог принять себя, то есть достичь того, к чему стремился больше всего.

Он писал: «Когда в 1984 г. я, чувствуя к себе невыразимую жалость, лежал в больнице с гипсом на ноге, ко мне пришел Дэйв Шеппард, Могучий Дэйв из моего прошлого, связанного с Масл-Бич. Он с трудом приковылял в мою палату, страдая от боли, – у него был тяжелый артрит обоих бедренных суставов, и он ожидал их полной замены. Мы посмотрели друг на друга: наши тела были полуразрушены пауэрлифтингом»[106].

Дэйв сказал: «Ну и дураки мы с тобой!» Сакс только кивнул в ответ.

Мы хотим того, чего у нас нет, или того, чего, как нам кажется, у нас нет. Иногда, доходя до крайности, мы причиняем себе вред в результате своих стремлений. Такие попытки переделать свое тело показывают, насколько сильно человеческое желание изменить то, что нам в себе не нравится.

И я не застрахована от культурных представлений о желаемом облике. Иногда мне хотелось бы, чтобы меня описывали как высокую и гибкую, а не как совершенно среднюю женщину ростом 164 см. Во время беременности я радовалась тому, что размер чашечек моего бюстгальтера временно увеличился с А до С. Но я довольна, что спорт помог мне не стесняться внешнего вида своего тела. Я горжусь своими плечами пловчихи и сильными ногами, способными на хороший толчок при плавании. Мне нравится, что они рассказывают обо мне. Я горжусь их силой и тем, как хорошо они работают.

Когда я была маленькой, отец научил меня делать стойку на руках; став взрослой, я начала регулярно делать стойку на голове во время занятий йогой. Если задуматься, почему я все еще это делаю, становится ясно, что мне нравится переворачиваться вверх ногами, потому что это радикально изменяет не только восприятие своего тела, но и взгляд на мир.

«Я всегда считала, что такая перевернутая поза позволяет иначе почувствовать свои мышцы», – говорит Барби из анатомической лаборатории и продолжает рассказывать про глубокие мышцы, дающие возможность поддерживать позу и участвующие в проприоцепции, в том числе про подзатылочные и шейные мышцы. Мне приятно узнавать названия мышц, которые помогают мне по-новому ощутить свое положение в пространстве.

Когда я отрываю ноги от пола и встаю на голову, эти мышцы позволяют мне подняться, осмотреться и измениться, стать открытой миру и его возможностям.

Летом после окончания второго курса колледжа я совершила паломничество в Сикстинскую капеллу. Мы с соседкой по комнате Мелиссой в течение нескольких месяцев подрабатывали, чтобы накопить на поездку в Рим, Флоренцию и Венецию в начале августа. Мои родители в конце концов развелись, и отец переехал из Гонконга в Пекин. Матери пришлось продать дом, где я выросла, и нам не хватало денег ни на что, кроме самого необходимого. Но даже тогда я понимала, что эта поездка каким-то образом жизненно важна для меня.

Мой друг, талантливый художник с грубоватыми манерами, который учился на два курса старше меня (уже одно это делало его крутым авторитетом в моих глазах), дал мне совет: когда будешь в Ватикане, как только откроют двери, беги со всех ног в конец галерей, тогда у тебя будет десять минут, чтобы побыть одной в Сикстинской капелле.

Я была 20-летней студенткой колледжа и почти ничего не знала о мире. Единственный раз я выезжала за границу, когда летом навещала дедушку со стороны отца в Торонто, в Канаде, незадолго до того, как он преждевременно скончался от сердечного приступа. Я помню, как взволнованно повторяла таможеннику после приземления в аэропорту Рима: "Non ho niente da dichiarare" («Мне нечего декларировать») – эта фраза легко вспоминается до сих пор, – а потом радостно обнималась с Мелиссой, а наши тяжелые рюкзаки раскачивались так сильно, что мы чуть было не сбили друг друга с ног.

Мы жаждали приобщиться к красоте. Мы стояли в длинной очереди в галерею Уффици, и я коротала время, зарисовывая толпу в своем блокноте. Мы сидели на Понте-Веккьо, наблюдая за людьми и отгоняя назойливых мужчин, пытающихся подсесть к нам. Однажды вечером на закате, устроив пикник на холме, возвышающемся над Флоренцией, мы с Мелиссой выпили бутылку недорогого вина пино гриджо, а затем отправились на поиски мороженого на ужин. Мы всюду ходили пешком и ехали в Венецию ночным поездом в душном вагоне, забитом шумными семьями. Мы гоняли голубей на площади Святого Марка и позволили себе безнадежно заблудиться в лабиринте каналов Венеции, построенных так, чтобы вода выносилась в лагуну.

Ближе к концу поездки пришло время посетить Ватикан, и я воспользовалась советом своего друга. Мы встали в очередь в музей рано утром. Когда двери открылись, мы рванули вперед, как спринтеры на старте.

Мы бежали, лавируя между другими туристами в галереях, постепенно народу становилось все меньше. Наконец мы достигли Сикстинской капеллы, перевели дыхание и, взглянув друг на друга, переступили порог, став первыми посетителями в тот день.

Я помню, что прошла в центр зала и легла на пол. Помню, как смотрела на это скопление мускулистых тел, на фигуры, излучающие жизнь, на кровь, струящуюся по их венам. И вдруг начала плакать.

Это могло длиться десять минут или десять лет. Я рыдала, потому что была потрясена красотой и охвачена чувством благоговения. Я рыдала, потому что добралась туда сама, собственными усилиями. И я рыдала из-за потери своих детских отношений с отцом, которые были так важны для меня. Именно из-за него я оказалась там.

И все же тогда, на пороге взрослой жизни, я понимала, что становлюсь кем-то другим.

Спустя шесть месяцев, во время моего первого года обучения за границей в Сиднее, в Австралии, я купила карточку для международных звонков и позвонила отцу в Китай. Я сказала, что хочу навестить его по дороге домой. Мы не виделись уже три года, и он редко звонил или писал.

«Сейчас неподходящее время, – ответил он хриплым голосом, немного дребезжащим из-за разделяющего нас океана. – Может быть, в следующем году».

Я кричала и рыдала в трубку. Я говорила, что если мы не увидимся прямо сейчас, то никогда не захочу встретиться с ним снова. Кем была эта студентка из колледжа, которая выдвигала ультиматум? Я по своей природе никогда не имела склонности к конфликтам, но какое-то горькое чувство закипало внутри из-за нашего разрыва.

Я отправилась в Пекин в том же году, потому что решила начать восстанавливать наши отношения, хотя и не понимала, как это должно происходить. Мой отец показал мне достопримечательности. Мы поднялись на Великую Китайскую стену, принимая смешные позы кунг-фу, подобно героям старых фильмов на кантонском языке, которые мы смотрели вместе. Мы прогулялись по площади Тяньаньмэнь. Я сделала фотографии канонического портрета Мао Цзэдуна и вооруженных охранников, которые, когда я приближалась к ним, кричали на мандаринском: «Стоп! Не подходите ближе!»

В те времена в Пекине еще не было строительного бума, мой отец жил в конце грязного переулка напротив бараков, где две сестры мыли волосы из ведра с водой, а под ногами у них бегали куры. Я сфотографировала эту пеструю мозаику жизни, желая запечатлеть мир, в котором мой отец жил без меня.

Во время моего недельного пребывания в Пекине отец нерешительно предложил мне порисовать вместе в его студии, как в старые добрые времена. Мы делали наброски, смешивали масляные краски, распыляли фиксаторы и открывали окна, чтобы выветрить пары. Мы часами рисовали лицо одного и того же старика.

Значительно позже отец рассказал, что мой визит пришелся на трудный период, когда он пытался свести концы с концами. «Мне было неловко. Я не хотел, чтобы ты видела меня таким». Именно так отцы относятся к своим дочерям.

Что же касается меня, я хотела бы, чтобы после той поездки отец полностью вернулся в мою жизнь. «Посмотри, как нам было весело. Это снова сделало нас близкими людьми». Именно этого дочери хотят от своих отцов.

Ты хочешь, чтобы он скучал по тебе и желал видеть тебя чаще. Ты хочешь, чтобы он старался идти тебе навстречу. И ты хочешь, чтобы твой брат тоже общался с отцом и тебе не приходилось бы делать все самой.

Но все складывается иначе. Ты живешь своей жизнью. Твой отец все еще не проявляет особого желания видеть тебя чаще, чем раз в два года. Ты выходишь замуж. Все согласны, что, возможно, даже лучше, если отец не будет присутствовать на твоей свадьбе. Ты приезжаешь, чтобы встретиться с ним, теперь уже с мужем. Это прекрасная поездка, но она требует больших затрат – времени, денег и душевных сил.

Наконец у тебя рождаются собственные дети, о которых надо заботиться. Ты собираешься привезти своего маленького сына в Гонконг, чтобы познакомить с дедушкой, но ваша поездка срывается из-за землетрясения и цунами в Японии. Когда появляется второй ребенок, ты привозишь их обоих, проездом из Японии, где навещала другую семью, мучишься из-за постоянно пачкающихся подгузников и бесконечного плача, чуть не пропускаешь пересадочный рейс, и все потому, что хочешь, чтобы он познакомился с ними.

Во время этой изнурительной поездки ты, как новоиспеченная мать двоих детей, думаешь, что интерес твоего отца к ним, похоже, чисто эстетический. Твои мальчики кажутся ему красивыми, но ему нравится любоваться ими на расстоянии. Он не взаимодействует с ними. Ты скучаешь по тому отцу, который любил играть с вами.

Когда ты возвращаешься домой, то сдаешься – не полностью, не навсегда, но так или иначе что-то уходит безвозвратно. Вновь возникает горькое чувство. Проходит три года. Всякие мелочи продолжают напоминать тебе об отце. Те самые книги из серии «Выбери себе приключение» читает твой старший сын, которому уже восемь. Твой отец видел его всего три раза, последний раз, когда сыну было пять лет. Это возраст младшего ребенка сейчас. Никто тебя не осуждает. Но однажды iTunes предлагает посмотреть старый фильм, и там показана картина твоего отца. Представьте себе, компьютерные алгоритмы мягко подсказывают, на что стоит обратить внимание в жизни, напоминая об отце и его творчестве.

Если ты решила посетить отца – придется перевернуть страницу.

Итак, мы с братом отправились навестить нашего отца. Мы встретились втроем в Китае впервые за почти двадцать лет. Мы боксировали в его студии, делали мелкие зарисовки, договорились, что он приедет навестить нас в Калифорнию. Энди сказал, что впервые почувствовал, что отец видит в нем настоящего человека, а не ребенка, каким он был, когда отец еще жил с нами. Мы были счастливы.

А затем, в ночь перед отъездом, мы стали свидетелями того, как отец чуть было не умер на полу прямо у нас на глазах.

Новый турник, на котором он крутился, упал со стены. Отец в спешке готовил квартиру к нашему приезду и не закрепил его надежно. Невозможно было бы представить такую оплошность в прошлом. У нас всегда был турник, а отец учил нас быть осторожными и тщательно проверять прочность крепления. Но в тот момент это уже не имело значения.

Мы с братом бросились к отцу, а его жена в отчаянии вызвала скорую. Глаза отца были открыты, но он ничего не видел; его дыхание было прерывистым, он задыхался; на полу была кровь. Энди работает физиотерапевтом, его интерес к телу и его функциям был прямым следствием той случайности, благодаря которой наш папа снова стал нашим папой. Пока Энди проверял, находится ли отец в сознании, мы встретились взглядом над его телом.

Неужели мы здесь лишь для того, чтобы быть рядом, когда он умрет?

Когда отец очнулся, он не узнал нас. Он говорил с нами то на одном, то на другом языке. К моменту приезда скорой я, воспользовавшись знаниями об оказании первой помощи, полученными 20 лет назад при работе спасателем, зафиксировала его поврежденную голову и шею. А потом я кричала на фельдшеров бригады на кантонском диалекте, пытаясь объяснить, что не следует сажать отца в кресло-каталку, поскольку высока вероятность перелома костей черепа.

Я отвечала на вопросы отца, которые он повторял без конца: «Что случилось?», «Где я?», «Что я сделал?» В больнице, напоминающей декорации к фильму ужасов, с немытыми полами, мерцающими лампами дневного света, заплесневелыми подушками и бродящими по коридору пациентами с перевязанными головами, которые бросали окурки на пол, я высказала все, что думаю, молодому врачу отделения неотложной помощи.

К счастью, папа не умер. Еще до того, как мы с братом улетели домой, его перевели в новую больницу и оставили на попечение нашей мачехи; он уже узнавал нас. Однако все еще не было понятно, насколько сильно улучшилось его состояние.

После того как он перенес травму головы, мы долгие месяцы отслеживали его состояние, обмениваясь фотографиями и сообщениями через Тихий океан. В конце концов я поняла, что с отцом все в порядке, но не тогда, когда он возобновил свои тренировки, а когда начал шутить на эту тему. «Ну как, я в форме?»

Казалось чудом, что мы смогли пережить самые ужасные моменты жизни и уцелеть, – здоровье отца к нему вернулось. Этим даром нельзя было пренебречь.

В следующем году я снова прилетела в Гуанчжоу, чтобы встретиться с ним. Это было как раз перед началом пандемии. Мы рисовали вместе в его студии, поднимались на холмы, долго беседовали, сидя на диване. Я плакала лишь однажды, когда мы снова поссорились из-за того, что я уговаривала его приехать в Калифорнию навестить нас.

За день до моего отъезда он нашел и принес несколько фотографий. На них мы рисовали вместе, на одной нам было 39 и 8, а на другой – 52 и 21 год. Я тогда поняла даже без слов – он хотел сказать, что любит меня, хотя мы и редко видимся.

Я снова начала рисовать. Завела блокнот для набросков. Делала акварельные и карандашные зарисовки мышц и тел, размышляла о движении и жизни. Это было моим способом сохранять близость с ним, с нами, с теми, кем мы когда-то были. И с теми, кем мы стали сейчас.

Волокна скелетных мышц – это уникальные структуры человеческого организма[107]. Они длинные и тонкие, расположены параллельно друг другу и имеют множество ядер. Мы рождаемся с определенным набором этих волокон. Их размер увеличивается в результате физических упражнений, но не за счет деления, а с помощью сателлитных мышечных клеток. Это специфичные для мышц стволовые клетки, которые находятся в состоянии покоя, пока не активируются в ответ на травму, и тогда их ядра участвуют в росте и регенерации мышц.

Получается, что для роста мышц нужны нагрузка и напряжение. Это требует от вас активности. Если мышечные клетки не будут работать интенсивнее, чем обычно, они не смогут расти. А если их не использовать, они усыхают и атрофируются.

Каждый день мои мышцы напоминают о том, что мне как человеку следует помнить. Сегодня был понятный урок: мы такие, какие есть по своей сути, но при этом способны меняться. Иногда это болезненный процесс, и результат может оказаться не слишком привлекательным. Но мы продолжаем прилагать усилия, чтобы в конце концов добиться того, что считаем прекрасным.