У входа в палату общин стоят статуи великих государственных мужей; черные, гладкие, лоснящиеся, они напоминают морских львов, только что вылезших из воды. И внутри – в этих обдуваемых ветром, звучных залах, где в разных направлениях снуют люди, которые берут у полицейских зеленые карточки, задают вопросы, смотрят во все стороны, приветствуют членов парламента, следуют за своими наставниками, кивают, и смеются, и выполняют поручения, и ныряют во вращающиеся двери с бумагами и портфелями и прочими атрибутами деловой спешки, – внутри тоже стоят статуи, статуи Гладстона, Грэнвиля, лорда Джона Расселла, белые статуи, что пристально смотрят белыми глазами на нескончаемую суету, в которой и они не так давно принимали участие.
Здесь нет ничего древнего, освещенного веками, или музыкального, или церемонного. Хриплый голос: «Спикер!» – возвещает появление самой обыкновенной, ничем не примечательной процессии, чья пышность ограничивается лишь церемониальным жезлом, париком и мантией спикера и золотыми значками метрдотелей. Вновь раздается хриплый голос: «Шляпы долой, посторонние!» – после чего поношенные фетровые шляпы покорно вздымаются, а метрдотели низко кланяются. И это всё. И тем не менее зычный голос, черные мантии, гулкий перестук ног по камню, жезл и поношенные фетровые шляпы лучше всяких пурпурных одеяний и труб свидетельствуют: члены палаты занимают свои места в своем собственном доме, дабы управлять делами в своей собственной стране. Какой бы непростой ни покажется наша история, мы отдаем себе отчет, что мы, обыкновенные люди, завоевали это право много веков назад и этим правом дорожим. Что жезл – это наш жезл, что спикер – это наш спикер. И что мы не нуждаемся в трубах, и в золоте, и в пурпуре для того, чтобы ввести нашего представителя в нашу собственную палату общин.
Конечно, в нашей собственной палате общин, если посмотреть на нее изнутри, нет решительно ничего благородного, или величественного, или даже достойного внимания. Она такая же видавшая виды, такая же невзрачная, как любой другой зал заседаний средней величины. Дубовый пол, разумеется, от времени пожелтел. Окна, разумеется, расписаны уродливыми гербами. Под ногами, разумеется, красная циновка. Скамейки, разумеется, покрыты грубой кожей. Куда ни посмотришь, так и хочется сказать: «разумеется». Это неопрятное, ничем не выдающееся помещение. Повсюду летают, ложась на пол густым слоем, бумаги. Люди ежеминутно входят и выходят. Мужчины шепчутся, сплетничают и рассказывают друг другу на ухо анекдоты. Вращающиеся двери не устают вращаться. Даже на островке, где восседает под своим балдахином спикер, постоянно присутствуют рядовые члены палаты, они считают, что вправе наблюдать отсюда за происходящим. Ноги преспокойно ставятся на край стола, где лежит, свесившись, жезл, а два обитых медью ящика с бумагами государственной важности нет-нет да и заденут по случайности ногой. Члены палаты то и дело встают и садятся, вскакивают и замирают на месте. Отчего походят на птиц, скачущих по вспаханному полю. Если парламентарии поднимаются, то всего на несколько минут, одни вечно куда-то устремляются, другие, устремившись, всегда возвращаются на свое место. По залу словно бы летает, воркуя, каркая и щебеча, стая птиц, они оживленно обсуждают между собой, кто чем поживился: семенем ли, червяком или втоптанным в землю зернышком.
Приходится строго себе сказать: «Но ведь это палата общин! Здесь как-никак решаются судьбы мира. Здесь сражался Гладстон, и Пальмерстон, и Дизраэли. Это они, эти люди, нами управляют. Мы подчиняемся их приказам в любое время дня и ночи. Наши кошельки в их власти. Они решают, с какой скоростью мы должны ездить на машине по Гайд-парку, а также – будем ли мы воевать или жить в мире». Нам приходится себе об этом напоминать, ибо с виду они мало чем отличаются от других людей. Верно, одеваются они очень неплохо. Мы смотрим снизу вверх на их отполированные цилиндры, равных которым нет во всей Англии. Пурпурные петлицы у многих из них – загляденье. Они сытно едят и не преминут дать своим детям хорошее образование. Но когда они спорят или смеются, когда пребывают в хорошем настроении или проявляют нетерпение, они ничуть не более благоразумны или порядочны, чем любой другой на их месте, у них ничуть не более респектабельный вид, чем у какой-нибудь группы людей, которые собрались, чтобы обсудить свои приходские дела или премировать племенного быка. И все же спустя какое-то время мы начинаем ощущать некоторую любопытную разницу. Мы чувствуем, что члены палаты общин – это все же определенное сообщество, существует оно очень давно и живет по своим законам и правилам. Члены палаты могут быть по-своему непочтительны, но и почтительны тоже – на свой лад. У палаты общин свой кодекс чести, и те, кто этим кодексом пренебрегают, будут незамедлительно наказаны; тем же, кто его разделяет, наказание не грозит. Но о том, что парламентским кодексом порицается, а что поощряется, сказать могут лишь те, кто посвящен в тайны палаты общин. И тайны эти существуют – на этот счет не может быть никаких сомнений. Какое бы высокое место мы ни занимали, в присутствии члена палаты, который с присущей ему непринужденностью сидит, закинув ногу на ногу, и что-то записывает на коленке, нам ничего не стоит либо с неподобающим легкомыслием, либо с неподобающей серьезностью сморозить какую-то глупость. Совершенно уверены мы и в том, что, какими бы благородными, одаренными и бесстрашными мы ни были, если нам не хватает чего-то еще, какого-то не поддающегося определению качества, на успех нам рассчитывать не приходится.
Раз уж мы вспомнили Парламентскую площадь, зададимся вопросом, как любой из этих авторитетных, холеных джентльменов превратился в статуи? Гладстону, Питту, даже Пальмерстону это превращение ничем не грозит. Но взгляните на мистера Болдуина, ведь это вылитый сельский джентльмен, который разводит свиней, – как, скажите, ему удалось подняться на пьедестал и благопристойно завернуться в покрывало из черного мрамора? Нет памятника, который воздал бы должное сэру Остину, не будь он изваян в своем ослепительном цилиндре. Холодность и строгость мрамора противопоказаны мистеру Хендерсону. Когда он стоит, отвечая на вопросы, на его гладких щеках вспыхивает здоровый румянец, а пшеничные волосы лоснятся так, будто художник написал его всего десять минут назад и не успел еще высушить кисти. Сэр Уильям Джоуитт, правду сказать, вполне мог бы позировать скульптору, ваяющему его бюст, но для этого ему пришлось бы расстаться со своим галстуком-бабочкой. Рамсей Макдональд «фотогеничен», как выражаются фотографы, и мог бы, не вызывая насмешек, занять мраморное кресло в городском сквере. Но вообразить в мраморе остальных членов палаты совершенно невозможно. Главное достоинство этих энергичных, вздорных, вульгарных, курносых, краснощеких сквайров, юристов, коммерсантов заключается в том, что во всех четырех королевствах не найдется ни одного человека, который был бы более нормальным, более обычным, ничем не выделяющимся, к себе располагающим. Острый взгляд, сдвинутые брови, нервная, чувствительная рука – это не про них. Человека самобытного, не похожего на других эти жизнерадостные воробьи заклевали бы до смерти. Посмотрите, как непочтительно обходятся они с самим премьер-министром. Ему приходится отвечать на вопросы совсем еще молодого парня, который, кажется, еще вчера вытаскивал лодку на берег. Или – отчитываться перед коренастым, приземистым человечком, который, судя по тому, как он выражается, прежде чем оказаться в Вестминстере, набивал сахаром, стоя за прилавком, синие пакеты. И ни тот ни другой не испытывают перед премьером ни малейшего страха, и тот и другой относятся к нему безо всякого почтения. И если премьер-министр в ближайшие дни удостоится статуи, у этих развязных членов палаты это не вызовет ни малейшего энтузиазма.
Все это время за вопросом следовал ответ, за ответом следующий вопрос; наконец, наступила тишина. Министр иностранных дел поднялся со своего места, взял в руки несколько страниц машинописи и принялся читать ясным, твердым голосом; речь шла о трениях с Германией. В пятницу, сказал министр, он встречался с германским посланником в Форин-офисе; он говорил послу это, говорил послу то. В понедельник он отправился в Париж, где беседовал с месье Брианом. Они договорились об одном, сошлись на другом. Более внятного, более твердого, более продуманного изложения фактов трудно было себе представить. И пока он говорил – так откровенно, так четко, – на правительственных местах, казалось, вырастает каменный пьедестал. Иными словами, слушая министра иностранных дел, пытающегося исправить наши отношения с Германией, понимаешь, что эти ничем не примечательные, деловые люди в ответе за действия, которые останутся в истории, когда их пунцовые щеки, и цилиндры, и клечатые брюки превратятся в прах и пепел. Здесь, в эти минуты, вершатся великие дела, решаются судьбы мира, который зависит от этих совсем простых людей, чьи каменные изваяния лепятся у нас на глазах. Огромная машина ложится на плечи этих самых обыкновенных людей. И сама машина, и человек, на которого эта машина опускается, – просты, невыразительны, безличны.
Было время, когда министр иностранных дел манипулировал фактами, играл ими, подтасовывал их, использовал все ресурсы остроумия и красноречия, дабы представить факты такими, какими он хотел их представить людям, которым приходилось идти у него на поводу. Он был не из тех обыкновенных деловых людей, у которых есть небольшой автомобиль и собственный загородный дом и которые больше всего на свете любят во второй половине дня, освободившись от дел, поиграть со своими сыновьями и дочерями в гольф на общинном поле где-нибудь в Суррее. Когда-то министр владел аудиторией, умел виртуозно исполнять свою роль. Его красноречивые разглагольствования сотрясали воздух. Слушавшие умилялись, восхищались, ловили каждое его слово. Питт обличал. Бёрк очаровывал. Оригинальность была в почете. Теперь же нет ни одного человека, который мог бы в одиночку справиться с человеческими делами. Они, эти дела, топчут его, уродуют, лишают выразительности, превращают в анонима, в свое подспорье. Делами управляют теперь не отдельные люди, а комитеты. Но даже комитеты могут лишь направлять людей, торопить их, загонять в другие комитеты. Многогранность, обаяние личности стали западней на пути к делу. Главное теперь не рассуждения, а решения. Каждую неделю тысячи кораблей бросают якорь в доках; сколько же тысяч дел приходится каждый день решать палате общин? Вот почему, если статуи будут ставиться и впредь, со временем они станут все более и более монолитными, безыскусными, невыразительными. Ваятель не будет больше ваять воротнички Гладстона, кудрявую шевелюру Диззи и соломенные бакенбарды Пальмерстона. Это будут гранитные постаменты, водруженные на камень с выбитыми на нем битвами. Время индивидуальностей и сильных личностей прошло. Остроумие, обличение, страсть больше не нужны. Мистер Макдональд обращается не к немногочисленным слушателям в палате общин, а к мужчинам и женщинам на фабриках, в магазинах, на фермах в вельде, в индийских деревнях. Обращается ко всем людям, где бы они ни находились, а не к нам, сидящим здесь. Вот откуда внятность, твердость, бесстрастность его речей. Но если дни небольших статуй сочтены, почему бы не возродиться веку архитектуры? Этим вопросом мы задаемся, когда покидаем палату общин. Когда мы выходим на улицу, Вестминстер-Холл потрясает своим величавым достоинством. Внизу бесшумно передвигаются крохотные мужчины и женщины. Они кажутся едва заметными, может, даже жалкими – но вместе с тем значимыми и красивыми под сенью громадного купола, у подножия гигантских колонн. Быть маленьким, безымянным существом в необъятном соборе даже, пожалуй, приятно. Давайте же перестроим мир в великолепный зал, давайте перестанем возводить статуи и исписывать их несуществующими добродетелями!
Давайте посмотрим, сможет ли демократия, которая строит залы, превзойти аристократию, которая ваяет статуи. Но ведь полицейских покамет меньше не стало, их по-прежнему не сосчитать. Исполин в синем стоит перед каждой дверью, чтобы мы не слишком торопились с нашей демократией. «Вход только по субботам, с 10 до 12». Такие объявления сдерживают наши прогрессивные мечтания. Признаемся: нам с нашим развращенным умом свойственно по давней привычке остановиться и задуматься: «Здесь стоял король Карл, когда его приговорили к смерти. А вот граф Эссекс, и Гай Фокс, и сэр Томас Мор». Такое впечатление, будто наш рассудок, совершающий полет в пустом пространстве, любит усесться на чей-нибудь примечательный нос, на чью-то дрожащую руку; ему нравятся острый взгляд, сдвинутые брови, ни на кого не похожее оригинальное, великолепное человеческое существо. Так будем же надеяться, что демократия наступит – но не раньше, чем через сто лет, когда мы будем лежать в земле. Что, по мановению гения, аристократия и демократия, огромные залы и ничтожно малое, ни на кого не похожее человеческое существо станут единым целым.
Палатой общин называется нижняя палата парламента Великобритании. Парламент развился из совета при короле в Средние века – он состоял из церковников, дворян и представителей графств, и основной его функцией был сбор налогов. Например, при Вильгельме Завоевателе, правившем Англией с 1066 года по 1087-й, существовал совет крупных феодалов и иерархов церкви – Большой королевский совет. Парламент родился из долгой и мучительной борьбы феодалов с королями, стремившимися ограничить их власть, – в 1215 году крупные землевладельцы добились от Иоанна Безземельного подписания Великой хартии вольностей, согласно которой король не мог назначать новых налогов без согласия «общего совета королевства», который постепенно эволюционировал в парламент. Генрих III, сын Иоанна Безземельного, тоже попытался было заставить подданных слушаться, но бароны принудили его подписать соглашение о создании совета для контроля над королем. В него было внесено требование созыва парламента трижды в год, что существенно ограничивало монархию. На каждом заседании парламента должны были присутствовать избранные советники короля для рассмотрения общегосударственных вопросов. Для этой цели назначались 12 человек как представители «общин» – отсюда и название палаты общин. С тех пор парламент выполнял в Англии, а позднее в Великобритании, все важнейшие законодательные функции – ни Тюдоры, ни Стюарты, ни Кромвель не смогли этому помешать.
В этом эссе Вирджиния упоминает британских премьер-министров конца XIX – первой половины ХХ века, сыгравших важную роль в укреплении власти и престижа Империи: Уильяма Гренвиля, Джона Рассела – лидера вигов и деда философа Бертрана Рассела, Генри Джона Темпла, Джеймса Рамсея Макдональда, Уильяма Питта, Стэнли Болдуина, способствовавшего нарушению условий Версальского мира, и других государственных и политических деятелей, сыгравших важные, далеко не всегда положительные роли.
Сэр Остин – это Джозеф Остин Чемберлен, тот самый, имя которого стало популярным благодаря поговорке «наш ответ Чемберлену», – будучи министром иностранных дел, в 1927 году он направил советскому правительству ноту, обвиняющую СССР в ведении «антибританской пропаганды», и получил в ответ пропагандистскую кампанию.
Артур Хендерсон вышел из пролетариев, работал литейщиком, но на волне профсоюзного движения стал парламентарием и даже приезжал в Россию по приглашению Временного правительства; участвовал в восстановлении дипломатических отношений с СССР.
Есть в рассказе Вулф и промышленники: Бенджамин и Уильям Джоветты основали компанию по изготовлению легковых автомобилей в 1910 году. Автомобиль «Джоветт» пользовался популярностью вплоть до Второй мировой войны, но после производство было закрыто, хотя компания осталась – сегодня это один из крупнейших автомобильных дилеров в Европе. Писательница вспоминает Эдмунда Бёрка – англо-ирландского парламентария и родоначальника идеологии консерватизма. Уильям Питт Младший (1759–1806) – член парламента от Эпплби («гнилое местечко»). Произнес речь в защиту билля Эдмунда Бёрка о экономической реформе. Самый молодой премьер-министр в истории Великобритании. Гай Фокс, дворянин-католик, участник Порохового заговора против короля Якова I в 1605 году, известен сегодня не только англичанам. Он собирался взорвать палату лордов, и его имя сохранилось в названиях различных празднеств, посвященных чудесному спасению короля («Ночь Гая Фокса» отмечается во многих англоязычных странах 5 ноября). Маска Гая Фокса, использованная в комиксе «V – значит вендетта» и фильме по его мотивам, превратилась в интернет-мем и символ протестного движения. Томас Мор, лорд-канцлер Англии (1529–1532), написал книгу «Утопия» об острове всеобщего счастья с идеальным устройством государств, и стал родоначальником жанра утопии и антиутопии.