Человек не вправе считать себя знатоком Лондона, если он не знает хотя бы одного настоящего кокни. Если он ни разу не свернул на боковую улицу и не постучал в частную дверь частного дома вдали от магазинов и театров.
Частные дома мало чем отличаются друг от друга. Входная дверь ведет в темный холл, из темного холла наверх подымается узкая лестница, справа от лестницы гостиная, состоящая из двух комнат, в передней комнате по обеим сторонам от ярко пылающего камина два дивана, шесть кресел и три высоких, выходящих на улицу окна. О том, что происходит в задней комнате, из которой видны сады других таких же домов, остается только гадать.
Но нас с вами интересует не задняя, а передняя гостиная, ибо именно здесь, в кресле у огня, восседает миссис Кроу. Здесь ее вселенная; здесь она разливает чай.
То, что родилась она в деревне, может показаться странным, но это именно так; верно и то, что иногда, в летнее время, когда Лондон перестает быть Лондоном, она из города уезжает. Однако куда миссис Кроу отправилась и чем занималась, находясь вдали от столицы, когда ее кресло пустовало, камин не топился и стол не был накрыт, никто не знает и не может даже себе представить. И то сказать, даже люди, наделенные самой безудержной фантазией, не могут вообразить, как это миссис Кроу в своем черном платье и в шляпке с вуалеткой разгуливает по полю среди турнепсов или взбирается на холм, где пасутся коровы.
Здесь – зимой у огня, летом у окна – миссис Кроу сидит уже шестьдесят лет. И сидит не одна. Кресло напротив предназначено гостю. И не проходит с появления первого гостя и десяти минут, как дверь открывается вновь, и служанка Мария (глаза навыкате и зубы тоже), которая встречает посетителей уже шестьдесят лет, в очередной раз впускает второго гостя, а за ним третьего, и четвертого.
Беседа tete-a-tete миссис Кроу неведома, разговаривать с глазу на глаз она не любит. Как и многие хозяйки, она ни с кем из гостей близко не сходится. К примеру, в углу, возле шкафа, всегда сидит пожилой человек, который, откровенно говоря, столь же неотделим от обстановки гостиной, как медная инкрустация от великолепной мебели восемнадцатого столетия. Но миссис Кроу обращается к нему не иначе, как «мистер Грэм», никогда не назовет его Джоном или Уильямом. Иной раз, правда, она может обратиться к нему «дорогой мистер Джон», словно давая этим понять, что знакомы они уже шестьдесят лет.
Миссис Кроу, и в этом все дело, нужна не близость, а беседа. Близость порождает молчание, а молчание ей ненавистно. Нужна беседа, и беседа эта должна быть общей и обо всем на свете. Разговор не должен быть слишком отвлеченным, не должен быть слишком умным, ибо, окажись он или тем, или другим, кто-то из ее гостей обязательно из этого разговора выпадет, станет вертеть в руке чашку чая и помалкивать.
Вот почему у гостиной миссис Кроу немного общего со знаменитыми салонами, описанными мемуаристами. Кто только к ней не приходит: судьи, врачи, члены парламента, писатели, музыканты, люди, которые путешествуют, люди, которые играют в поло, актеры и полные ничтожества, – но если кто-то высказал какую-то оригинальную мысль, то воспринимается она некоторым нарушением этикета, чем-то, на что принято не обращать внимания, как на чиханье или на упавший с тарелки кекс. Жанр беседы, который миссис Кроу по душе, который она превозносит, это нечто вроде прославленной в веках деревенской сплетни. Деревня у миссис Кроу – это Лондон, а предмет сплетни – это лондонская жизнь. Великий дар миссис Кроу состоит в том, что в застольной беседе у нее в гостиной огромный столичный город становится размером с деревушку с одной церковью, особняком сквайра и двумя десятками домов. Она владеет информацией из первых рук о каждой пьесе, каждой выставке, каждом судебном процессе, каждом разводе. Знает, кто женится, кто при смерти, кто сейчас в городе, а кто уехал. Сообщает, что только что видела автомобиль леди Амфлби, и высказывает предположение, что леди Амфлби едет навестить свою дочь, которая родила накануне вечером. И говорит об этом миссис Кроу точно так же, как сказала бы женщина из деревни, которая видела, как жена сквайра едет на станцию встречать мистера Джона, которого ждут из города.
А поскольку миссис Кроу делится подобными наблюдениями последние лет пятьдесят, она поразительно хорошо осведомлена о жизни других людей. Когда, например, мистер Смедли говорит, что его дочь помолвлена с Артуром Бичемом, миссис Кроу не преминет заметить, что в таком случае его дочь станет двоюродной племянницей миссис Файрбрейс и даже, кажется, племянницей миссис Бамс, вышедшей замуж первым браком за мистера Минчина из Блэкуотер-Грейндж. Нет, миссис Кроу никакой не сноб; она лишь коллекционер родственных отношений, и благодаря своему несравненному мастерству такого рода она придает своим вечерним посиделкам семейный, домашний характер. Мы ведь даже не подозреваем, сколько у нас двоюродных и троюродных кузенов и кузин.
Дом миссис Кроу является, таким образом, своеобразным клубом. Вот только за членство в этом клубе расплачиваются не деньгами, а сплетнями. Когда в доме пожар, или лопнули трубы, или горничная сбежала с дворецким, первое, что, должно быть, приходит многим на ум, – это: «Побегу-ка рассказать миссис Кроу!» Но и тут ее гости оказываются в неравном положении. Одни вправе бежать к миссис Кроу во время ленча, другие, и таких большинство, – явиться между пятью и семью вечера. И лишь совсем немногие, особо избранные, заслужили право прийти к ужину. Очень может быть, ужинали у нее всего только мистер Грэм да миссис Бёрк, ведь миссис Кроу женщина небогатая. Ее черное платье немного поизносилось, брильянтовую брошь, одну и ту же, она носит много лет не снимая. Чаепитие миссис Кроу предпочитает потому, что на чайном столе можно сэкономить. А еще потому, что за чаем всегда есть о чем поболтать, ведь миссис Кроу человек общительный. Но будь то ленч или чай, трапеза всегда носит какой-то особый, ни с чем не сравнимый характер – точно так же, как ее платье и драгоценности, которые ни с чем не спутаешь. К столу всегда подается какой-то особый пирог, особый пудинг, что-то присущее дому, такое же испытанное, устоявшееся, как старая служанка Мария, или старый друг мистер Грэм, или старая потертая обивка кресла, или старый ковер на полу.
В том, что миссис Кроу случается выйти прогуляться, что и ее тоже иной раз приглашают на ленч или на чай, сомневаться не приходится. Но в гостях она чувствует себя неуютно, не в своей тарелке. Как будто на свадьбу, или на званый ужин, или на похороны она забежала только для того, чтобы пополнить запасы новостей, которыми будет делиться с гостями своими собственными. Вот почему ее не уговоришь остаться – она всегда на бегу. Среди чужих столов и стульев ей не по себе; чтобы чувствовать себя уверенно, у нее должны быть ее собственные стулья с потертой обивкой, и собственный шкаф, и собственный мистер Грэм, примостившийся у шкафа. С годами даже такие редкие, поспешные вылазки во внешний мир, по существу, прекращаются. Миссис Кроу свила себе такое уютное, надежное гнездышко, что не нуждается ни в одном перышке, ни в одной веточке внешнего мира. К тому же ее друзья так ей преданы, что она убеждена: любая, даже самая ничтожная новость будет ей передана, дабы она могла пополнить свою коллекцию. Покидать кресло у камина зимой и у окна летом ей вовсе не обязательно. С годами ее знание жизни стало – нет, не более глубоким, глубина не ее сильная сторона, а более разносторонним, полноценным. А потому, если новая пьеса имела большой успех, миссис Кроу на следующий же день может не только сообщить об этом своим гостям, вспрыснув эту новость какой-нибудь забавной сплетней из-за кулис, но и припомнить другие премьеры восьмидесятых-девяностых годов; описать, как одевалась Эллен Терри, что сделала Элеонора Дузе и что сказал дорогой мистер Генри Джеймс. Возможно, во всем этом и нет ничего примечательного, но, когда она говорит, то кажется, как будто забавы ради листаешь страницы лондонской жизни за полвека. В этой книге много страниц и много великолепных фотографий знаменитых людей. Впрочем, миссис Кроу ни в коей мере не живет прошлым, не превозносит его в ущерб настоящему.
Действительно, самая последняя страница, сегодняшний день всегда значат для нее больше всего. Прелесть Лондона в том, что в нем всегда найдется, на что посмотреть, о чем поговорить. Для этого требуется только не проморгать то, что происходит, и сидеть у себя в кресле с пяти до семи. Она сидит в окружении своих гостей и нет-нет, а бросит быстрый, птичий взгляд на окно, так, будто одним глазом смотрит на улицу, одним ухом прислушивается к шуму машин и омнибусов, к крикам мальчишек, продающих газеты. Еще бы, ведь в эту минуту, может статься, происходит нечто интересное, невозможно тратить слишком много времени на прошлое, но и уделять внимание только настоящему тоже нельзя.
Что может быть более характерным и, пожалуй, немного странным, чем та порывистость, с которой миссис Кроу поднимает глаза, замолкает на полуслове, когда дверь в гостиную открывается, и Мария – как она располнела, да и слышит неважно! – объявляет о приходе очередного гостя? Кто же он? Каков будет его вклад в застольную беседу? А впрочем, ее умение разговорить любого собеседника, использовать его сильные и слабые стороны, ее искусство ввести вновь прибывшего в курс дела таковы, что никакого вреда от его появления ждать не приходится. Она как никто умеет проследить за тем, чтобы дверь в гостиную не открывалась слишком уж часто. Чтобы круг гостей не был излишне широк и она оставалась хозяйкой положения.
Так вот, чтобы понять, что Лондон это не только великолепное зрелище, не только гигантский торговый, судебный и промышленный улей, но еще и место, где люди встречаются, разговаривают, смеются, женятся и умирают, пишут маслом и пером, играют на сцене, правят и издают законы, – совершенно необходимо познакомиться с миссис Кроу. Это в ее гостиной неисчислимые фрагменты огромного города складываются в единое, живое, осмысленное, забавное и радостное целое. Путешественники, что отсутствовали годами, приплыли из Индии или Африки, жили полной приключений жизнью среди туземцев и тигров, придут сюда, в этот маленький дом на тихой улице, чтобы одним махом вернуться в сердце цивилизации.
Но даже Лондону не дано даровать миссис Кроу вечную жизнь. В один прекрасный день, когда часы пробьют пять, мы не застанем миссис Кроу в кресле у камина, в этом не может быть никаких сомнений. Мария не откроет дверь в гостиную, стул мистера Грэма у шкафа будет пустовать. Миссис Кроу мертва, а Лондон – нет. Но хотя Лондон по-прежнему существует, прежним Лондоном ему не быть уже никогда.
«Истории из жизни Лондона». Книга про приключения кокни
Кокни – невероятное, чисто лондонское явление как социального, так и лингвистического плана. Это один из самых известных сленгов английского языка, который в XIX и даже в XX веке был очень популярным среди отдельных слоев населения Лондона. Слово Cockney впервые было упомянуто в 1362 году в аллегорической книге легендарного средневекового поэта Уильяма Лэнгланда «Видения о Петре-пахаре». Само слово cockney переводится как «петушиное яйцо»; (cock – англ. «петух», ey – ср. англ. «яйцо»). В Средние века так называли деформированные и недоразвитые куриные яйца – считалось, что такие яйца несут петухи. В книгах того времени также шутливо упоминалась еще и мифическая страна роскоши Кокейн, которую средневековые крестьяне воспринимали как намек на изнеженных жителей Лондона. Примерно с XVII века, когда крестьяне постепенно потянулись в города, так начали называть рабочих, моряков, кораблестроителей, продавцов, ремесленников, родившихся в пределах слышимости звона колоколов церкви Сент-Мэри-ле-Боу (звон их слышен на расстоянии не больше 5 миль от церкви), примерно в районе Сити. Крестьяне принесли в город и свой характерный диалект, и с XIX века так начали называть уже всех жителей Вест-Энда, где селились в основном представители средних и низших слоев. Для кокни характерно весьма своеобразное произношение – они «глотают» глухие согласные, растягивают и изменяют гласные (есть даже женский спецкокни!); но самое интересное в этом языке – рифмованный сленг! Он показывает, что кокни отнюдь не примитивны – понять этот язык без специального обучения невозможно, поскольку он состоит из чего-то наподобие рифмованных аббревиатур. Например, слово Lies рифмуется с фразой Porky Pies, и, когда опускается слово Pies, оно превращается в загадочные Porkies. Фраза в разговоре: Stop telling Porkies about me! – будет означать «Прекрати распространять обо мне ложь!». Ученые до сих пор спорят о происхождении этого удивительного явления – то ли рыночные торговцы скрывали свои дискуссии от покупателей, то ли криминальные авторитеты так беседовали между собой. Сегодня существуют вполне академичные словари кокни, уметь изъясняться на этом языке постепенно стало признаком образованности, на кокни говорят герои фильмов Гая Ричи. Эссе Вирджинии Вулф подчеркивает ее интерес к людям разного социального происхождения, поразительную наблюдательность, чувство юмора и доброту.