Не можем не повторить то, что стало общим местом: собор Святого Павла довлеет над Лондоном. Издали кажется, будто он раздувается, как огромный серый пузырь; когда мы к нему приближаемся, он – массивный и грозный – словно на нас наваливается. И вдруг – исчезает. И за стенами Святого Павла, и под Святым Павлом, и вокруг Святого Павла, и когда собор скрывается из виду, думаешь: какой же Лондон съежившийся! Когда-то кругом были и колледжи, и четырехугольные дворы, и монастыри с прудами, полными рыбой, и церкви; были зеленые лужайки, где паслись овцы, и трактиры, где великие поэты, вытянув по столом ноги, болтали в свое удовольствие. Теперь все это пространство ужалось. Полей больше нет, нет и прудов с рыбами, и монастырей. Даже мужчины и женщины как будто сократились в размерах, стали многочисленнее и мельче, не похожими на себя. Там, где когда-то Шекспир и Джонсон в одиночестве вели степенную беседу, миллион мистеров Смитов и мисс Браун торопятся, бегут со всех ног в разные стороны, вскакивают на ходу в омнибусы, ныряют в метро. Возникает ощущение, что их слишком много, что они стали меньше ростом, что они слишком похожи друг на друга и не имеют ни собственного имени, ни собственного характера, ни своей, не похожей ни на какую другую, жизни.
Если мы уйдем с улицы и вступим в городскую церковь, то в полной мере ощутим, какое место занимают мертвые в сравнении с живыми. В 1737 году некто Говард умер и был захоронен в церкви Сент-Мэри-Ле-Боу. Перечень его добродетелей растянулся на всю стену. «Господь одарил его здравым и глубоким умом, какой проявлялся каждодневно в его величайших и богоподобных добродетелях… В свой распутный век был он неизменным сторонником справедливости, честности и истины». Покойник занимает столько места, что здесь могла бы разместиться целая контора, которой пришлось бы платить аренду в размере нескольких сот фунтов в год. В наши же дни покойнику, столь же малоизвестному, выделили бы краешек белого камня стандартной величины среди тысяч ему подобных, и его «величайшие и богоподобные деяния» остались бы незамеченными. В той же церкви Сент-Мэри-Ле-Боу благодарному потомству надлежит остановиться и отдать должное миссис Мэри Ллойд: не испытывая предсмертных мук и не приходя в сознание, в возрасте 79 лет она «рассталась с образцовой и ничем не запятнанной жизнью». Остановитесь, задумайтесь, обратите взгляд на себя – советуют нам, нас призывают эти старинные надписи. Мы покидаем церкви, поражаясь тому, что ведь были же некогда благословенные времена, когда останки никому не ведомых людей занимали так много места, когда нас самонадеянно призывали отдать дань их добродетелям. Меж тем как мы… Нет, вы только поглядите, как мы толкаемся, теснимся и обгоняем друг друга на улицах, как проворно увиливаем от проезжающих автомобилей. Вся наша энергия уходит на то, чтобы остаться в живых. Мы собираемся сказать, что у нас нет времени подумать о жизни, да и о смерти тоже… – как вдруг перед нами возносятся огромные стены собора Святого Павла. Вот он опять: наваливается на нас этот величиной с гору гигант, еще более серый, еще более холодный, еще более невозмутимый, чем в прошлый раз. И стоит нам войти, как мы замираем, теряемся в его просторах; в силах собора Святого Павла, как никакого другого здания на свете, освободить нас от вечной спешки, от вечного напряжения.
В каком-то смысле великолепие Святого Павла заключается попросту в его необъятных размерах, в его бесцветной безмятежности. Кажется, что в этом замкнутом пространстве, под огромным куполом, откуда свет льется не солнечный и не электрический, а нечто среднее между ними, ум и тело будто расширяются, увеличиваются в размере. В одно окно падает зеленый сноп света, луч солнца в другом окне окрашивает каменные плиты внизу холодным, тусклым пурпуром. Место найдется для каждого луча, каждый луч проникает в здание собора беспрепятственно. В этом очень большом, очень квадратном здании, где гулким эхом отдаются под куполом шарканье ног и гул голосов, есть что-то величественное, а вот загадочности, непостижимости нет вовсе. Между колонн, наподобие величавого ложа, громоздятся могильные плиты. Здесь в силе и славе своей покоятся в горделивом блеске, дабы снискать благодарность и похвалу соотечественников, великие государственные мужи, военачальники. Они и сейчас не расстаются со своими орденами и подвязками, символом гражданского почитания и воинской доблести. Их надгробные памятники содержатся в безукоризненном порядке, на плитах отсутствует ржавчина, нет ни единого пятнышка. Даже у Нельсона вид немного щеголеватый. Даже надгробие неистового, безумного Джона Донна, облаченного в покровы мраморного савана, выглядит так, будто еще вчера оно стояло в гранитной мастерской. А между тем стоит Донн здесь в своих мучениях уже три сотни лет, побывал в пламени Лондонского пожара. Но смерти и порочности смерти сюда пути нет, здесь гражданским добродетелям, гражданским почестям ничего не угрожает. Верно, надпись над тяжелой резной дверью гласит, что врата смерти ведут нас к счастливому воскресению, однако сей массивный портал наводит на мысль, что за ним открываются не поля амаранта и волшебного корня, где звучат арфы и поет божественный хор, а мраморные ступени, что ведут в торжественные покои, величавые залы совета, где гремят трубы и висят знамена. В этом царственном здании нет места бесплодным усилиям, страданиям, исступленному восторгу.
Между собором Святого Павла и Вестминстерским аббатством нет решительно ничего общего. Аббатство не отличается ни огромным пространством, ни безмятежностью, оно узкое, стрельчатое, видавшее виды, беспокойное и оживленное. Возникает чувство, будто с шумной, суматошной, беспорядочной улицы вступаешь в блестящий зал для приемов, оказываешься в избранном обществе мужчин и женщин высшего разряда. Присутствуют все. Гладстон устремился вперед, следом за ним – Дизраэли. Не найти ни одного угла, ни одной стены, на которую бы кто-нибудь не облокотился, не подался вперед, вслушиваясь в происходящее. Даже те, кто лежат, кажется, внимательно слушают и в любую минуту подымутся на ноги. Их руки нервно сжимают скипетры, губы стиснуты в мимолетном молчании, глаза прикрыты, точно они на мгновение о чем-то задумались. Эти мертвецы – если они мертвы – жили полной жизнью. Их лица измождены, носы вздернуты, щеки провалились. Даже камень старых колонн выглядит истертым, покоробленным от напряженной, беспокойной жизни на протяжении столетий. Где-то в лабиринтах резной крыши звучат голоса, разносится орган. Из-за растянувшихся под крышей каменных вентиляторов потолок напоминает голые сучья с облетевшими листьями, и кажется, он вот-вот закачается на зимнем ветру. Но его суровый вид смягчается: свет и тени мешаются, как будто ежеминутно вступают друг с другом в борьбу. Синий цвет уступает место золотому, золотой – фиолетовому, цвета разгораются, вспыхивают, тускнеют. Под нескончаемой зыбью меняющегося света серый камень, какой бы он ни был древним, становится словно живым.
Вот почему Аббатство это не место смерти и упокоения, где добродетельные мертвецы лежат в ожидании награды за свои добрые дела. Да и за добродетели ли попали сюда эти покойники? Они ведь часто выходили из себя, вели себя не лучшим образом. Часто их превозносили лишь за принадлежность к знатному роду. Аббатство – прибежище королей и королев, герцогов и принцев. Свет падает на золотые короны, золото и по сей день прячется в складках церемониальных одежд. Красные и желтые цвета по-прежнему пылают в гербах, львах и единорогах. Но Аббатство – прибежище и других, еще более царственных особ, представителей еще более знатного рода. Здесь лежат мертвые поэты, они по-прежнему размышляют, бьются над смыслом жизни. «Какая шутка – наша жизнь земная! Так раньше думал я. Теперь я это знаю», – смеется Гэй. Чосер, Спенсер, Драйден и все остальные, кажется, и сейчас внимательно, не пропуская ни слова, слушают, как чисто выбритый священник в своем опрятном красно-белом одеянии в тысячный раз читает, растягивая слова, библейские заповеди. Его звучный, хорошо поставленный голос гулким эхом разносится по всему зданию и – пусть это не покажется непочтительным – можно было бы предположить, что Гладстон и Дизраэли, дай им волю, поставили бы на голосование только что высказанное суждение пастора о том, что дети должны почитать своих родителей. В этом блестящем собрании нет ни одного человека, кто бы не думал и не поступал по-своему. Аббатство полнится высокими, пронзительными голосами, красноречивыми жестами и оригинальными взглядами. Нет ни одного дюйма в его стенах, где не звучала бы пылкая речь, не высказывались пожелания, не приводились доводы. Короли и королевы, поэты и государственные мужи по-прежнему исполняют свою роль, они лишены права незаметно обратиться в прах. Они и сейчас в оживленных спорах возносятся над бренной человеческой жизнью, у них и сейчас стиснуты кулаки, раскрыты рты, у них и сейчас в одной руке держава, в другой скипетр, так, будто мы заставили их встать на нашу защиту и торжественно заявить, что человек по природе своей способен время от времени вознестись над будничностью и хаосом уличной повседневности. Недоуменные, остолбеневшие, стоят они перед великолепным распятием.
Так куда же пойти в Лондоне, чтобы обрести покой и уверенность, что мертвые спят вечным сном? Ведь Лондон, в конце концов, – это город надгробий и могильных плит. И в то же время Лондон – это город расцвета человеческой жизни. Даже Сент-Клемент-Дейнс – достойнейшая церковь, выросшая посреди стремительного Стрэнда, – лишилась всех своих кладбищенских привилегий: рыдающих деревьев, колышущихся трав, которыми даже самые скромные деревенские церквушки пользуются по праву. Омнибусы и автофургоны давно уже отобрали у этой церкви все то, что ей причитается. Она стоит, точно остров, и от моря ее отделяет всего-навсего край тротуара. Но ведь Сент-Клемент-Дейнс в долгу и перед живыми. Как же громко, как настойчиво, с каким пылом, с какой безумной радостью – при этом хрипло, так, словно ее язык от времени покрылся ржавчиной, – обручает сегодня церковь двух живых смертных. В Сент-Клемент-Дейнс играют свадьбу. По всему Стрэнду разносятся ее хриплые приветствия – жениху во фраке и в серых брюках, подружкам невесты в девственно белом и, наконец, самой невесте. Ее автомобиль подъезжает к паперти, она выходит и волнообразно, вспыхнув белыми украшениями, погружается в темный церковный пролет, чтобы под рев омнибусов произнести брачные обеты. Снаружи перепуганные голуби, расхаживая кругами, метут ступени, а статую Гладстона, точно чайки – скалу, обступили любители достопримечательностей; они кивают и машут руками.
Старые кладбища, превратившиеся в сады и детские площадки, – это, может статься, единственные по-настоящему заповедные места, оставшиеся во всем городе. Надгробия больше не воспринимаются могилами, их стоящие полукругом белые плиты смотрятся как стены. Тут и там изящно выполненное надгробие играет роль садового украшения. В земле вспыхивают разноцветными огнями цветы, под деревьями стоят скамейки, на них сидят матери и няни, дети беззаботно играют поблизости в шары и в классики. Здесь ничего не стоит прочесть «Памелу» от начала до конца. Здесь можно подремать в первые дни весны или последние дни осени, не слишком заботясь о тревогах молодости или печалях старости. Ибо здесь мертвые мирно спят, ничего не доказывая, ни о чем не свидетельствуя, ни в чем не убеждая – разве только в том, что жить мы будем в мире, который достался нам благодаря им. Они охотно отказались от своих человеческих прав, чтобы их не судили по именам, не отдавали должное их особым добродетелям. Но оснований для недовольства у них нет. Когда садовник сажает свои луковицы или подстригает траву, земля вновь оживает, покрывается изумрудным, гладким покровом. Здесь сплетничают матери и няни, играют дети и старик-нищий, съев из бумажного пакета свой обед, бросает крошки воробьям. Эти кладбища-сады – самые тихие из наших лондонских святилищ. А их покойники – самые мирные.
Собор Святого Павла – наиболее известное творение великого Кристофера Рена; кафедральный собор и резиденция епископа Лондона. Кристофер Рен воздвиг этот величественный собор на месте предыдущих пяти, сгоревших во время различных пожаров и разрушенных викингами: самый первый деревянный собор был воздвигнут в 604 году и сгорел в 675-м; уже через десять лет, в 685 году, на его месте построили каменный храм, но его разрушили викинги во время очередного набега на Лондон в 961 году. Третий храм, тоже каменный, построен в 962 году и погиб во время лондонского пожара 1087 года. Четвертый каменный собор был заложен в 1086 году и освящен лишь два столетия спустя – в 1240 году. Это был один из крупнейших соборов Европы того времени, его длина составляла около 180 метров, ширина – 30 метров, высота шпиля – почти 150. Но и этот собор сгорел в 1666 году во время Великого лондонского пожара. Восстановить собор было возможно, но власти все же приняли решение о строительстве на его месте нового здания – Лондон явно хотел творение Кристофера Рена. Рен перед строительством ездил во Францию и общался там с архитекторами и художниками, тесно связанными с идеалами итальянского Возрождения, в частности Лоренцо Бернини. В результате ему удалось построить собор, не похожий ни на какой другой в мире, – потрясающее сочетание барокко и классицизма, неуловимо напоминающее при этом собор Святого Петра Микеланджело. Рен возвел над телом собора грандиозный купол, который опирается на барабан, окруженный колоннадой, напоминающей ту, что придумал Браманте для собора Святого Петра. Купол Рена объединил все элементы композиции здания и подчинил себе его массу. Увы, Рену позволили воплотить не все его задумки, некоторые декоративные решения так и не были реализованы – но он смог сделать три галереи: внутреннюю «шепчущую» галерею и наружные каменную и золотую. В «шепчущей» галерее акустика устроена столь интересным образом, что два человека могут шептать в разных концах помещения и при этом слышать друг друга. Официальной датой открытия собора считается 20 октября 1708 года – день рождения архитектора Рена (в тот день ему исполнилось 76 лет), однако фактически службы в соборе начались 2 декабря 1697 года. Известно, что в январе 1698 года, в ходе первого путешествия Петра I за границу, русский царь посетил Англию и встречался с Кристофером Реном в Лондоне. Искусствоведы полагают, что башни со шпилем, встречающиеся в русской архитектуре периода «петровского барокко», возникли под влиянием Рена. В соборе Святого Павла похоронены многие выдающиеся деятели истории и культуры – в том числе и сам Рен, поэт и проповедник Джон Донн, служивший в соборе настоятелем с 1621 по 1631 год. А в виртуальной жизни собор неоднократно посещал Доктор Кто – в соборе была расположена «Сфера Небытия», инопланетное хранилище душ умерших.
Еще одна церковь, построенная в 1671–1680 годах тем же Кристофером Реном, Сент-Мэри-ле-Боу, расположена в Сити. Ее название включает слово bow, «арка», – прежняя, тоже сгоревшая церковь была построена над нормандской подземной часовней с каменным арочным сводом. В этой церкви похоронен российский посланник, граф Семён Воронцов, отец князя Михаила Воронцова, героя Отечественной войны 1812 года, младший брат княгини Екатерины Дашковой, страстный англоман, противник раздела Польши между европейскими государствами. В Лондоне Воронцов оказался в роли дипломата и чиновника, ответственного за обучение российских морских офицеров в британском флоте и российских кораблестроителей на верфях Англии, – после отставки он остался жить в Англии.
Сент-Клемент-Дейнс – церковь, посвященная святому Клименту Римскому, также известному как Климент Датский, – была построена в 1682 году Кристофером Реном, согласно легенде, на месте храма, воздвигнутого в IX веке датчанами, жившими в этом районе. Храм Св. Климента сильно пострадал во время Второй мировой войны, был восстановлен на средства военных и с тех пор считается церковью ВВС Великобритании.
И наконец, Вестминстерское аббатство – оно имеет огромное символическое значение для жителей Великобритании, так как именно здесь коронуют и хоронят монархов. Это необыкновенное сооружение строилось на протяжении примерно 500 лет разными архитекторами, но умудрилось сохранить единый стиль. Согласно легенде, на месте современного аббатства стоял небольшой монастырь, основанный Сабертом – первым христианским королем восточных саксов, правившим с 604 по 616 год. Первые документальные сведения о Вестминстерском аббатстве датируются 785 годом, а первую серьезную перестройку здания осуществил предпоследний англосаксонский король св. Эдуард Исповедник в 1065 году. Исследовавшие аббатство ученые установили, что дверь, ведущая в Дом капитула на территории аббатства и являющаяся самой старинной дверью в Великобритании, была создана еще до реконструкции, в 1050-х годах. В 1245 году состоялась очередная масштабная реконструкция, и здание было почти полностью, за исключением нефа, снесено по указу Генриха III, который и начал строительство Вестминстерского аббатства в готическом стиле, каким мы знаем его сегодня. Основное здание Вестминстерского аббатства имеет форму креста, на территории находится множеством надгробий, в основном принадлежащих монархам, но есть там и отдельная зона, которую называют «Уголок поэтов», где похоронены деятели культуры, такие как Чосер, Мильтон, Китс, Диккенс и др.
Эту галерею «мертвых поэтов» и упоминает Вирджиния в своем эссе: Джон Гэй (1685–1732) – английский поэт и драматург, автор басен, песен, пасторалей и комедий (по-русски он говорит с нами голосом С. Я. Маршака); Джефри Чосер (ок. 1340/1345–1400) – средневековый английский поэт, «отец английской поэзии», основоположник английского литературного языка; Эдмунд Спенсер (1552–1599) – английский поэт Елизаветинской эпохи, старший современник Шекспира, впервые прививший английскому стиху сладкозвучие и музыкальность; Джон Драйден (1631–1700) – английский поэт, драматург, критик, баснописец, способствовавший утверждению в английской литературе эстетики классицизма. Его влияние на современников было столь всеобъемлющим, что период с 1660 по 1700 год в истории английской литературы литературоведы называют «веком Драйдена». Со стен аббатства на посетителей смотрят и два премьер-министра: Уильям Юарт Гладстон (1809–1898) и Бенджамин Дизраэли (1804–1881). Этих персонажей все англичане знают, естественно, со школьных лет.