<…> Я не могу представить Кенсингтонские сады такими, какими видела их в детстве, потому что была там всего два дня назад – в холодный день, когда вишни казались зловещими в бледно-желтом свете грозы с градом. Я знаю, что в 1890 году сады были куда больше, чем сейчас. Начнем с того, что они не были соединены с Гайд-парком. Теперь же одно плавно перетекает в другое. Мы приезжаем на машине и оставляем ее у новенького киоска. А тогда в садах были Широкая аллея, Круглый пруд и Цветочная аллея. И тогда же – я еще постараюсь вернуться к тому времени – в садах было двое ворот: одни напротив Глостер-роуд, другие напротив Квинс-гейт. У обоих входов сидели старухи. Та, что у Квинс-гейт, была высокой, худощавой, с козлиным лицом, рябым и желтушным. Она торговала орехами и, кажется, шнурками для обуви. <…> Другая старуха была приземистой и толстой. К ней всегда был привязан огромный букет воздушных шариков. Эта пышная, вечно трепещущая и крайне желанная масса держалась на тонкой веревочке. Ее шарики, красные и пурпурные, всегда видятся мне такими же яркими, как цветы на платье моей матери, и они всегда колыхались на ветру. Всего за пенни она отцепляла один шарик от своего букета, привязанного к поясу, и я кружилась с ним. Она тоже носила шаль, а лицо ее было сморщенным, как сдувшийся в спальне шарик, если он «доживал» до нашего возвращения домой… Букеты голубых и пурпурных анемонов, которые там теперь продают, всегда вызывают в памяти образ той трепещущей массы воздушных шариков у ворот в Кенсингтонские сады. <…>
Помню, в качестве развлечения мы давили ногами ракушки, которыми была усыпана Цветочная аллея. Ребристые раковины – будто с морского пляжа. Особняком стояло крокодиловое дерево – оно и сейчас там есть, на тропинке к памятнику Спику – с огромным обнаженным корнем, отполированным нашими руками, потому что мы постоянно карабкались по нему. Во время бесчисленных зимних прогулок мы, дабы развеять скуку, сочиняли длинные-предлинные истории, продолжая их по очереди. <…>
Кенсингтон – один из древнейших районов Лондона, первое упоминание о нем содержится в Книге Страшного суда 1086 года – своде материалов первой в средневековой Европе всеобщей поземельной переписи, проведенной в Англии в 1085–1086 годах по приказу Вильгельма Завоевателя, чтобы никто не скрылся от бдительного взора короля. До 1728 года Кенсингтонские сады были частью Гайд-парка: большой лесной массив в Кенсингтоне существовал еще до нормандского завоевания и долгое время принадлежал Вестминстерскому аббатству. Название Гайд-парк получил от древней единицы измерения площади, распространенной в легендарной англосаксонской Британии и называвшейся «гайда». Одна гайда равнялась величине земельного участка, достаточного для содержания одной семьи свободного крестьянина, – керла (например, кусок земли, который можно вспахать за день на восьми быках). В 1536 году король Генрих VIII изъял лес в казну для собственных охотничьих развлечений. Доступ в парк для публики был открыт уже в XVII веке, при короле Якове I, а при Карле II стал излюбленным местом отдыха лондонцев, превратившись со временем в традиционное место политических митингов, празднеств и гуляний: само название «Гайд-парк» стало именем нарицательным для любого места политической активности.
Кенсингтонский дворец был построен сэром Джорджем Коппином в 1605 году в деревне Кенсингтон, и сначала это был просто особняк в якобинском стиле. Его выкупили король Вильгельм III Оранский и королева Мария II, искавшие загородную резиденцию, и поручили перестройку дома великому архитектору Кристоферу Рену. С XVII века дворец стал любимой королевской резиденцией – дом был окружен уединенными лужайками и величественными садами с прямыми дорожками и прямоугольными цветочными клумбами, согласно голландской садовой моде. В поэме «Кенсингтонский сад», написанной в 1722 году, поэт Томас Тикелл населил его феями, а Уилки Коллинз в одном из рассказов – привидениями.
Памятник Спику был создан в 1866 году скульптором Филипом Хардвиком. Джон Ханнинг Спик (1827–1864) – офицер, исследователь Африки, открывший озеро Виктория и истоки Нила, типичный герой Редьярда Киплинга. Спик был человеком довольно отчаянным – участник Первой англо-сикхской войны, Крымской войны, в Сомали туземцы в него втыкали копья, он чуть не оглох из-за жука, забравшегося в ухо, страдал от тропических заболеваний, но неизменно возвращался на Занзибар или в Тибет.
По южной границе парков извивается улица Гайд-парк-гейт (она буквально описывает круг, этакий пузырь на карте города), на ней и стоял дом семьи Стивенс. Сегодня эта улица стала местом туристического паломничества, поскольку известна еще и тем, что на ней в доме 28 жили Уинстон Черчилль и его супруга баронесса Клементина Спенсер-Черчилль в те времена, когда Черчилль был премьер-министром страны, – в этом же доме он и скончался в 1965 году. Баронесса возглавляла в годы войны «Фонд помощи России Красного Креста», приезжала в СССР и встретила Победу в Москве, где ее наградили орденом Трудового Красного Знамени.
Кенсингтон. Фотография первой половины ХХ века
Вирджиния с сестрой Ванессой, 1893–1894 годы
С детством будущей писательнице пришлось расстаться довольно рано – в мае 1895 года скончалась ее мать, в июле 1897 года – сводная сестра Стелла, которая два года была всеобщей опекуншей и потому играла в семье очень важную роль. Вирджинии в этот момент было всего 15 лет.
Первый тяжелый приступ болезни, преследовавшей Вирджинию всю жизнь, случился с ней после смерти матери – современные психиатры предполагают, что Вирджиния страдала биполярным расстройством. Во время наиболее сильных приступов болезни ей даже приходилось ложиться в больницу или искать уединения в темном и тихом месте.
После первого приступа доктор Сетон рекомендовал Вирджинии побольше двигаться – в те годы одним из действенных средств против нервных расстройств считалась ходьба на свежем воздухе. Ею она и занималась в Кенсингтонских садах ежедневно, примерно по часу-полтора дважды в день. Кроме того, Вирджиния часто сопровождала сестру Стеллу в походах за покупками, встречала Ванессу, возвращавшуюся из Королевской академии художеств, – Кенсингтонские сады были неотъемлемой частью ее жизни. Становясь старше, Вирджиния все чаще выходила на прогулки по городским улицам, постепенно – по моде рубежа веков – она начала вести дневник и записывала в нем основные события: «Мы с Адрианом и Стеллой поехали на автобусе на площадь Пикадилли-Серкус. Стелла оставила нас там, а сама отправилась на Оксфорд-стрит наносить визиты. Мы с Адрианом доехали на автобусе до Слоун-стрит и высадились там…» (одна из первых дневниковых записей 4 января 1897 года). Или вот еще совсем детское впечатление от прогулки по Ковент-Гардену: «Зашли в зоомагазин в районе Ковент-Гарден и увидели двух крокодильчиков – очаровательные создания…» (запись в Дневнике 7 января 1897 года). Пятнадцатилетняя Вирджиния гуляла по улицам Лондона практически ежедневно.
Дневник Вирджинии Вулф, 1897 год
По мере взросления Вирджинии картины нового, удивительного, меняющегося на глазах Лондона в ее записях становились все детальнее – уже в самом начале нового столетия они начали проступать сквозь строки, начертанные черными чернилами на белой нелинованной бумаге, – в дневниковой тетради в мягком переплете с ярлычком «Дневник/Гайд-парк-гейт/1903?». Вирджиния не обращала особого внимания на технические достижения, они не занимали ее воображение – но создаваемая новыми веяниями атмосфера проявлялась в записях во всей полноте, ее решительно увлекал стремительно менявшийся вокруг мир. Вот, к примеру, уже девятнадцатилетняя Вирджиния лежит в кровати и не может заснуть из-за вечеринки в соседнем доме – лондонская молодежь устраивает танцы. Какие чудесные картины рождаются в воображении молодой писательницы – в них и волшебство, и драма, и даже иронично-зловещий намек на роман Брэма Стокера…