В этот самый момент, или пятнадцать минут назад, если быть точной, я взяла в аренду на десять лет дом 52 на Тависток-сквер в Лондоне – мне нравится писать «Тависток». В общем, с учетом аренды, Провидения и непредвиденных капризов со стороны старой миссис Саймон, дом наш: и подвал, и бильярдная, и рокарий на крыше, и вид на площадь из передних окон, и заброшенные здания позади, и Саутгемптон-роу, и весь Лондон – Лондон, ты жемчужина из жемчужин и яшма из яшм – с его музыкой, разговорами, друзьями, видами, книгами, публикациями, чем-то центральным и необъяснимым; все это теперь в пределах моей досягаемости, впервые с августа 1913 года, когда мы покинули Клиффордс-Инн из-за серии катастроф, которые едва не оборвали мою жизнь и, как я самовлюбленно думаю, едва не разрушили жизнь Леонарда. Так что я должна быть благодарна Ричмонду и Хогарт-хаусу, и независимо от того, все дело в моем неиссякаемом энтузиазме или нет, я действительно благодарна. Не было для меня лучшего места в те годы, когда я ползала по дому, словно крыса, получившая удар по голове; когда по ночам над Лондоном с его темными улицами летали аэропланы; когда ни на одном прилавке не было даже самых дешевых булочек. И нигде больше мы бы не смогли основать издательство Hogarth Press, с трудом зародившееся в этой самой комнате, на этом самом зеленом ковре. Здесь наше странное детище росло и процветало; оно вытеснило нас из столовой, которая теперь превратилась в пыльный склад, и расползлось по всему дому.
И здесь побывало множество людей – тысячи, как мне кажется. Много вечеров я сидела у этого камина, вела беседы, и, если не считать одного приступа депрессии прошлым летом, ни разу не пожаловалась на Ричмонд, пока не сбросила его, как старую кожу.
А еще в этой комнате у меня было несколько очень любопытных видений: например, я лежала в постели в приступе безумия и видела, как солнечный свет переливался, словно золотая вода, на стене. Здесь я слышала голоса умерших. И чувствовала себя, несмотря на все это, необыкновенно счастливой.
Сегодня у нас ужинает Саксон, и мы предложим ему переехать сюда со своей труппой сумасшедших на Пасху. Наш переезд может состояться в любое время после первого февраля. И поскольку нет нужды вдаваться в подробности дел агентов, я просто скажу, что моя обычная удача в поиске недвижимости улыбнулась мне в понедельник, когда я уже прощалась с мистером Коудом, а раскрасневшаяся молодая леди спросила:
– Миссис Вулф, вы все еще ищете дом?
– Собственно, поэтому я и здесь, – ответила я. – Хотя мне уже кажется, что лучше снять квартиру.
– Ну вам может подойти дом 52 на Тависток-сквер. Там есть большая студия.
Затем один нерадивый молодой сотрудник заставил меня приехать на Гордон-сквер, отправив не по тому адресу; потом я столкнулась с Адрианом, и мы вместе зашли в Dollman & Pritchard через их большие и обитые зеленым сукном маятниковые двери, поднялись по лестнице в квартиру, где сейчас уже темно и никто не живет, затем спустились вниз, в подвал, где я быстро потеряла счет комнатам и, наткнувшись на бильярдную старого джентльмена, поняла, что если и есть подходящее для нас место, то это точно оно.
Что ж, вчера у нас был долгий холодный напряженный день – я дважды ездила в Лондон, – и закончился он спектаклем «Пламя» по пьесе о надуманных эмоциях, которые никто не испытывал уже лет сто и даже в 1824 году. Однако под воздействием гипноза половина Бейсуотера [район Вестминстера] вчера вечером поверила, будто другие люди чувствуют нечто подобное и, следовательно, они тоже должны.
Могу сказать, что одновременно с домом 52 на Тависток-сквер (как же мне нравится это писать!) я приобрела девятипенсовую перьевую ручку с обычным пером, и пишет она просто отлично. Чему я радуюсь больше: Тависток-скверу или ручке? Рассуждая об этом, я вспомнила, что должна читать седьмой том Монтеня, а ведь еще ужин с Саксоном. Так что, несмотря на затуманенный разум, я поднимусь наверх и начну. <…>
Тависток-сквер – это возвращение в Блумсбери, к творческим истокам. Это тихая площадь в центральном Лондоне, зеленая, окруженная парками и садами, – недаром именно там стоит памятник Махатме Ганди, в компании с мемориалом людям, отказавшимся от военной службы по соображениям совести, и вишневым деревом в память о бомбардировках Хиросимы и Нагасаки. Именно в этом уголке мира в 2005 году, во время страшных терактов, взорвал себя смертник, погубив 13 пассажиров автобуса. Во времена Вирджинии ничего этого еще не было – ей было известно, что на Тависток-сквер в Тависток-хаусе с 1851 по 1860 год жил Чарльз Диккенс, что площадь была частью поместья герцогов Бедфордских и была застроена в 1806 году, и наверняка она знала, что в 1920 году на площади была основана Тавистокская клиника, первая психиатрическая клиника, пациентами которой были жертвы контузии во время Первой мировой войны.
В дневнике Вирджиния в подробностях и с юмором описала свои поиски нового дома, взаимоотношения с агентами по недвижимости, прежними арендаторами – мистером и миссис Саймон, юридической фирмой Dollman & Pritchard, с потенциальным арендатором Хогарт-хауса Саксоном, перевозившим с места на места дом престарелых, – она очень радовалась и предвкушала новую работу! Переезд Вулфов из Хогарт-хауса на Тависток-сквер, 52 в родной уже Блумсбери состоялся 13–14 марта 1924 года: они переночевали у Клайва Белла на Гордон-сквер и в субботу 15 марта спали уже в новом доме. Они заняли целых два верхних этажа большого четырехэтажного дома; на нижних этажах жили мистер Доллман и Причард, солиситоры. Обширный подвал был отдан под издательство: Hogarth Press получило, наконец, собственное помещение, – а большая бильярдная, выстроенная на месте сада позади дома, стала одновременно кабинетом Вирджинии и складом печатной продукции. У Вирджинии появилась «своя комната» – и она была счастлива. Она полностью обрела свое место, свой дом, свое дело в любимом ею городе. А Лондон сразу же начал отвечать взаимностью – такое было у него главное свойство в отношениях с Вирджинией Вулф.