Миссис Дэллоуэй сказала, что купит перчатки сама.

Когда она вышла на улицу, звонил Биг-Бен. Одиннадцать, и утро в этот праздный час было свежим, будто бы нарочно приготовленным для детишек на пляже. Но было и нечто торжественное в размеренном бое часов; нечто волнительное в стуке колес и шарканье шагов. Конечно, не все движимы счастьем. Мы не просто так ходим по улицам Вестминстера, и за этим много чего кроется. Биг-Бен – это всего-навсего стальные стержни, изъеденные ржавчиной, если бы не забота Министерства общественных работ. Лишь для миссис Дэллоуэй момент был совершенен, а июнь – свеж. Счастливое детство – не только своим дочерям Джастин Парри казался славным малым (но, увы, слабым судьей); цветы в сумерках, поднимающийся дым; крик грачей, снова и снова падающий откуда-то сверху сквозь октябрьский воздух, – и ничто его не заменит. Лист мяты напоминает о нем; и чашка с голубой каемкой.

Вот же сорванцы, вздохнула миссис Дэллоуэй и двинулась вперед. Ох, прямо перед лошадьми, вот же чертенок! Она осталась на тротуаре с вытянутой рукой, а Джимми Доуз ухмылялся с противоположной стороны улицы.

Очаровательная женщина, уравновешенная, стремительная, на удивление седовласая для своих розовых щек – такой ее увидел Скоуп Первис, ГБ[6], спешивший в офис. Она замешкалась, ожидая, пока проедет фургон Durtnall’s. В десятый, в одиннадцатый раз пробил Биг-Бен. Свинцовые круги растворились в воздухе. Горделивая осанка, передаваемая по наследству, закаленная дисциплиной и болью. Как люди страдают, как страдают, думала она, вспоминая миссис Фокскрофт в посольстве вчера вечером, всю в драгоценностях, с разбитым сердцем, потому что этот милый мальчик умер, и теперь старое поместье (фургон Durtnall’s проехал мимо) достанется кузену.

– Доброе утро! – сказал Хью Уитбред у посудной лавки, чинно приподнимая шляпу, хотя они с детства знакомы. – Куда направляетесь?

– Люблю гулять по Лондону, – ответила миссис Дэллоуэй. – Намного лучше, чем за городом!

– Мы только что приехали, – сказал Хью Уитбред. – К сожалению, нужно к врачу.

– Как Милли? – спросила миссис Дэллоуэй, мгновенно проникнувшись сочувствием.

– Сама не своя, – сказал Хью Уитбред. – Как-то так. Дик в порядке?

– В полном! – ответила Кларисса.

Конечно, думала она, продолжая идти, Милли примерно моего возраста: пятьдесят, пятьдесят два. В этом-то, наверное, и дело, пытался намекнуть Хью, все понятно – старый добрый Хью, думала миссис Дэллоуэй, вспоминая с умилением, благодарностью, нежностью, каким застенчивым, словно брат – порой легче умереть, чем говорить с братом, – Хью всегда был, когда учился в Оксфорде и приезжал, и вроде бы один из них (черт его знает!) не умел ездить верхом. Как тогда женщины могут заседать в парламенте? Как они могут делать что-то вместе с мужчинами? Ведь есть у человека какой-то необычайно глубокий инстинкт; его не перебороть, даже пытаться бесполезно, а мужчины вроде Хью относятся к этому с уважением и без лишних слов, за что, думала Кларисса, старый добрый Хью и нравится людям.

Она прошла через Адмиралтейскую арку и увидела в конце пустой дороги с тонкими деревьями белый Мемориал Виктории – напоминание о ее всеобъемлющей материнской любви, широте души и простоте, постоянной нелепости, но при этом величественности, думала миссис Дэллоуэй, вспоминая Кенсингтонские сады и старушку в роговых очках – няню, которая велела ей остановиться и поклониться королеве. Над дворцом развевался флаг. Король и королева вернулись. Дик виделся с ней за обедом на днях – милейшая женщина. Это так важно для бедняков, думала Кларисса, и для солдат. На постаменте героически возвышался бронзовый солдат с ружьем на левом плече – война в Южной Африке. Это важно, думала миссис Дэллоуэй, идя к Букингемскому дворцу. Вот он, четырехугольный, в лучах солнца, олицетворение непреклонности и простоты. Дело в характере, думала она, в чем-то, что свойственно всей расе и что так уважали индийцы. Королева посещала больницы, устраивала благотворительные ярмарки – королева Англии, думала Кларисса, глядя на дворец. В этот момент у ворот появился автомобиль, гвардейцы отдали честь, и ворота закрылись. А Кларисса, перейдя дорогу, уверенным шагом ступила в парк.

Июнь распустил все листья на деревьях. Матери Вестминстера в пестрых нарядах кормили младенцев грудью. Вполне приличные на вид девушки растянулись на траве. Пожилой мужчина, с трудом наклонившись, поднял скомканную газету, расправил ее и отшвырнул в сторону. Возмутительно! Вчера вечером в посольстве сэр Дайтон сказал: «Если я захочу, чтобы кто-то придержал мою лошадь, мне достаточно щелкнуть пальцами!» Но религиозный вопрос, по его словам, куда важнее экономического, и ей показалось необычайно интересным услышать такое от человека вроде сэра Дайтона. «О, страна никогда не узнает, что она потеряла», – заявил он, решив высказаться о Джеке Стюарте. Она легко поднялась на небольшой холм. Воздух вибрировал от энергии. С Флит-стрит в Адмиралтейство передавали сообщения. Пикадилли, Арлингтон-стрит и Мэлл, казалось, разгорячили сам воздух в парке и взметали листву яростно и эффектно волнами той божественной жизненной силы, которую так любила Кларисса. Верховая езда, танцы – все это она обожала. Или долгие прогулки за городом, разговоры о книгах, о том, как устроиться в жизни, ведь молодые люди удивительно самоуверенны… Ох, о чем только не болтали! Но ведь есть убеждения. Средний возраст сродни бесу. Люди вроде Джека никогда этого не поймут, думала Кларисса, ибо он вообще не думал о смерти и даже не знал, говорят, что умирает. «Не будет он скорбеть иль плакать бурно – как там было? – что голова безвременно седа… Мирской заразы в вольном нет следа… Раньше нас свою чашу испили до дна… Мирской заразы в вольном нет следа!» Она продолжала идти уверенным шагом. Но как бы Джек кричал! Как цитировал бы Шелли на Пикадилли! «Вы любите побрякушки», – сказал бы он, так как терпеть не мог безвкусицу. «Боже мой, Кларисса! Боже мой, Кларисса!» – говорил он ей о бедной Сильвии Хант в янтарном ожерелье и старомодном шелковом платье на приеме в Девоншир-хаусе. Кларисса шла уверенным шагом, бормоча себе под нос, и вот она уже на Пикадилли, проходит мимо дома со стройными зелеными колоннами и балконами, мимо окон клубов, заклеенных газетами, мимо дома старой леди Бердет-Кутс, где раньше висел керамический попугай, мимо Девоншир-хауса без его позолоченных леопардов, мимо Claridge’s, где, если не изменяет память, Дик просил ее оставить визитку миссис Джепсон, иначе бы та ушла. Богатые американки порой так очаровательны. Вот и Сент-Джеймсский дворец, будто собранный из детских кубиков, а теперь, миновав Бонд-стрит, она оказалась у Hatchard’s. Сплошной бесконечный поток. Lord’s, Ascot, Hurlingham – а это что? Что за прелесть, подумала она, глядя на разворот какой-то книги мемуаров, выставленной в эркерной витрине, сэр Джошуа или, быть может, Ромни; грациозные, яркие, скромные, как ее собственная Элизабет, – только такие девушки настоящие. А еще эта абсурдная книга «Мыльная губка», которую Джим цитировал в саду, и «Сонеты» Шекспира. Она знала их наизусть. Они с Филом целый день спорили о «смуглой леди», а вечером за ужином Дик открыто заявил, что никогда о ней не слышал. Да, поэтому-то она и вышла за него замуж! Он никогда не читал Шекспира! Должна же быть какая-то дешевая книжка, которую можно купить для Милли – разумеется, «Крэнфорд»! Что может быть очаровательнее коровы в панталонах? Вот бы нынешние люди обладали таким же чувством юмора и самоуважением, думала Кларисса, вспоминая большие страницы, концовки предложений, персонажей – как бы о них говорили, будь они настоящими. В поисках великого надо обращаться к прошлому, думала Кларисса. «Мирской заразы в вольном нет следа… Злого зноя не страшись… Не будет он скорбеть иль плакать бурно, не будет он скорбеть», – повторяла она, не отрывая взгляда от витрины, ибо все это крутилось у нее в голове. Испытание великой поэзией; современники не написали о смерти ничего такого, что хотелось бы читать, подумала она и развернулась.

Омнибусы обгоняли легковые автомобили, а те – фургоны; фургоны – такси, а такси – легковые автомобили… Вот машина с открытым верхом и одной пассажиркой. Не спала до четырех утра, ноги, небось, гудят, думала Кларисса, потому что девушка выглядела уставшей, полусонной, будто после танцев развалившейся на заднем сиденье. Проехала другая машина, и еще одна. Нет! Нет! Нет! Кларисса добродушно улыбнулась. А вот эта полная дама явно повидала в жизни все! Но бриллианты! Орхидеи! В такой-то час! Нет! Нет! Нет! Первоклассный полисмен аккурат поднял руку. Проехал еще один автомобиль. До чего же отталкивающая внешность! Зачем девушке ее возраста подводить глаза черным? А молодой человек с девушкой, да еще в такой час, когда страна… Первоклассный полисмен поднял руку, и Кларисса, повинуясь жесту, спокойно перешла дорогу и направилась в сторону Бонд-стрит; она увидела узкую кривую улочку, желтые транспаранты, толстые грубые телеграфные провода, протянутые в воздухе.

Сто лет назад ее прапрадед, Сеймур Парри, сбежавший с дочерью Конуэя, шел по Бонд-стрит. Парри ходили по Бонд-стрит на протяжении века и могли встречать Дэллоуэев (Ли по материнской линии). Ее отец покупал одежду в Hill’s. В окне висел рулон ткани, а на черном столе стоял сосуд, невероятно дорогой, словно крупная горбуша на льду у рыботорговца. Изысканные ювелирные украшения: розовые и янтарные самоцветы, испанские, как ей показалось; цепи из старого золота; пряжки в виде звезд, маленькие брошки, которые носили на атласе цвета морской волны дамы с пышными прическами. Но ничего симпатичного! Надо экономить. Она прошла мимо витрины, где висела какая-то странная французская картина, словно люди в шутку прилепили на полотно конфетти – розовое и голубое. Когда живешь среди живописи (с книгами и музыкой то же самое), думала Кларисса, проходя мимо Эолиан-холла, тебя не обдурить.

Бонд-стрит была запружена. Словно королева на рыцарском турнире, леди Бексборо царственно восседала в своем экипаже. Прямая и одинокая, она смотрела в очки. Белая перчатка болталась на запястье. Довольно поношенное черное одеяние, но, думала Кларисса, это говорит исключительно о воспитании, о самоуважении, о том, что она никогда не тратит слов и не дает поводов для сплетен; замечательная подруга; никто не видит в ней изъянов после стольких лет, и вот она, думала Кларисса, проплывает мимо напудренной, совершенно неподвижной графини, а Кларисса бы все отдала, чтобы стать такой же хозяйкой Клэрфилда и говорить о политике наравне с мужчинами. Но она никуда не ходит, думала Кларисса, и ей бесполезно задавать вопросы; экипаж поехал дальше, а леди Бексборо проплыла мимо, словно королева на рыцарском турнире, хотя ей не на что жить, а стареющий муж нездоров, и ходят слухи, что она устала от всего этого, думала Кларисса, и на глазах ее действительно навернулись слезы, когда она вошла в магазин.

– Доброе утро, – сказала Кларисса своим очаровательным голосом. – Перчатки, – попросила она с искренним дружелюбием и, положив сумку на прилавок, начала медленно расстегивать пуговицы. – Белые перчатки выше локтя, – уточнила Кларисса и посмотрела в глаза продавщице, но это была не та девушка, которую она помнила. Эта была в возрасте. – Нет, такие не подойдут, – сказала Кларисса. Продавщица посмотрела на них.

– Мадам, вы носите браслеты?

Кларисса растопырила пальцы.

– Возможно, все дело в кольцах.

Продавщица взяла серые перчатки и отнесла их в конец прилавка. Да, думала Кларисса, если это та девушка, которую я помню, то она лет на двадцать постарела… Была еще только одна покупательница, сидевшая боком к прилавку, с оттопыренным локтем и опущенной голой рукой, праздная, словно женщина, изображенная на японском веере, думала Кларисса, быть может, слишком уж праздная, и все же некоторые мужчины пришли бы от нее в восторг. Дама печально покачала головой. Перчатки снова оказались слишком велики. Она повернула зеркало. «Выше запястья», – с упреком сказала она седовласой продавщице; та посмотрела и кивнула.

Они ждали; часы тикали; Бонд-стрит снаружи гудела; продавщица ушла, держа в руках перчатки. «Выше запястья», – мрачно повторила дама, повысив голос. А ведь мне еще заказывать стулья, мороженое, цветы и номерки для гардероба, думала Кларисса. Придут те, кого видеть не хочется, а те, кого хочется, – нет. Она будет стоять в дверях. В магазине продавали чулки – шелковые чулки. О леди судят по перчаткам и туфлям, как говорил старый дядюшка Уильям. И сквозь висящие шелковые чулки, мерцающие серебром, она смотрела на даму с покатыми плечами, опущенной рукой, сползающей сумкой и пустым взглядом, устремленным в пол. Было бы невыносимо, если бы на ее вечеринку приходили безвкусные женщины! Понравился бы кому-нибудь Китс, если бы он ходил в красных носках? Ну наконец-то! Она подошла к прилавку, и в голове у нее вспыхнула мысль:

– Помните, до войны у вас были перчатки с перламутровыми пуговицами?

– Французские перчатки, мадам?

– Да, французские, – сказала Кларисса. Вторая дама, опечалившись, поднялась, взяла свою сумку и посмотрела на перчатки на прилавке. Но все они были слишком велики – всегда слишком велики в запястьях.

– С перламутровыми пуговицами, – сказала продавщица, которая выглядела намного старше. Она развернула на прилавке оберточную бумагу. С перламутровыми пуговицами, думала Кларисса, просто и со вкусом – очень по-французски!

– У мадам такие тонкие руки, – сказала продавщица, уверенно, но аккуратно натягивая перчатку поверх колец. Кларисса посмотрела на свою руку в зеркале. Перчатка едва доходила до локтя. – Нет ли других, на полдюйма длиннее? И все же ей не хотелось лишний раз доставлять неудобство – возможно, это единственный день в месяце, думала Клариса, когда стоять на ногах – сущее мучение. – О, не утруждайтесь, – сказала она. Но перчатки все же принесли.

– Вы с ног не валитесь, – спросила она своим очаровательным голосом, – работать стоя? Когда у вас отпуск?

– В сентябре, мадам, когда работы поменьше.

Как раз, когда мы за городом, думала Кларисса. Или на охоте. Две недели в Брайтоне. В каком-нибудь душном домике. Хозяйка скупа на сахар. Проще всего было бы отправить ее прямиком к миссис Ламли в деревню (эта мысль вертелась на языке). Но тут она вспомнила, что во время их медового месяца Дик объяснил ей, как это безрассудно – импульсивно тратить деньги. По его словам, гораздо важнее наладить торговлю с Китаем. Конечно, он был прав. И она почувствовала, что продавщица не любит подачек. Она на своем месте. Как и Дик. Продавать перчатки – ее работа. У нее свои заботы, совершенно другие.

«Не будет он скорбеть иль плакать бурно, не будет он скорбеть», – звучали слова в ее голове. «Мирской заразы в вольном нет следа», – думала Кларисса, не двигая рукой, потому что бывают моменты, когда все кажется напрасным (снятая перчатка оставила на руке пудру). Просто люди больше не верят в Бога, думала Кларисса.

Вдруг донесся шум транспорта; шелковые чулки засверкали. Вошла покупательница. – Белые перчатки, – сказала она с каким-то призвуком в голосе, который показался Клариссе знакомым. Раньше, думала Кларисса, все было так просто. Откуда-то издалека по воздуху разносился крик грачей. Кучу лет назад, когда умерла Сильвия, тисовые изгороди с бриллиантовыми паутинками выглядели так прелестно в тумане перед утренней службой. Но если бы Дик завтра умер – раз уж речь зашла о вере в Бога – нет, пускай дети сами решают, – она, как и леди Бексборо, которая, говорят, открыла ярмарку с телеграммой в руках – Роден, ее любимчик, погиб, – продолжит жить. Но зачем, если не веришь? Ради других, думала она, беря в руки перчатку. Продавщица была бы гораздо несчастней без веры.

– Тридцать шиллингов, – сказала продавщица. – Нет, простите, мадам, тридцать пять. Французские перчатки дороже.

«Ведь человек живет не для себя», – думала Кларисса. И тут другая покупательница взяла перчатку, попыталась натянуть ее, и та разошлась.

– Ну, вот! – воскликнула она.

– Это дефект кожи, – тут же сказала седовласая женщина. – Иногда при дублении попадает капля кислоты. Попробуйте эту пару, мадам.

– Какой грабеж – просить за них два фунта и десять шиллингов!

Кларисса посмотрела на даму; дама посмотрела на Клариссу.

– После войны хороших перчаток не найти, – извинилась продавщица, обращаясь к Клариссе.

Но где она видела эту другую даму? Пожилую, с жабо под подбородком, с очками в золотой оправе на черной ленте; чувственную, умную, как на полотнах Сарджента. Как определить по голосу, что человек привык, думала Кларисса, заставлять других («Как будто бы жмут», – сказала она) подчиняться. Продавщица снова ушла. Кларисса осталась ждать. «Злого зноя не страшись, – повторяла она, водя пальцем по прилавку. – Злого зноя не страшись, злого зноя», – повторяла она. Руки были в коричневых пятнах. И продавщица ползла как улитка. «Ты окончил путь земной». Тысячи молодых людей погибли, чтобы все это продолжалось. Ну наконец-то! На полдюйма выше локтя; перламутровые пуговицы; пять с четвертью. Вот же копуша, думала Кларисса, неужели ты думаешь, что у меня есть время торчать здесь все утро? Теперь еще и сдачу будет нести минут двадцать!

На улице раздался мощный хлопок. Продавщицы попрятались за прилавком. А Кларисса, уверенно держась, улыбнулась даме. «Мисс Анструтер!» – воскликнула она.

* * *

Бонд-стрит, по которой прохаживается миссис Дэллоуэй, – это самый центр города, а в мироздании в голове Клариссы это все еще Центр Империи. Место прогулки героини всячески подчеркивает ее социальное положение, принадлежность к определенным кругам – недаром она думает про важность королевы для народа и солдат, ужасается образу Китса в красных носках. Упоминание Джона Сарджента – художника, специализировавшегося на портретах исключительно богатых клиентов, цитирование Шекспира и Перси Биши Шелли, перечисление престижных названий: Claridge’s (пятизвездочный отель), Hatchard’s (книжный магазин на Пикадилли), Lord’s (стадион для игры в крикет), Ascot (ипподром, на котором проходят знаменитые скачки), Hurlingham (эксклюзивный частный спортивный клуб), «Эолиан-холл» (концертный зал), покупка именно перчаток, – все должно подчеркивать избранность и изысканность, но сквозь модный список проглядывает, как это обычно и бывает, пустота и отсутствие собственного мнения. Недаром Клариссе так мила давно ушедшая Викторианская эра, хотя она застала ее только в детстве, – в прошлом, как ей кажется, жизнь была удобнее и правильнее, не нужно было принимать самостоятельных решений и за что-то отвечать. Использует Вирджиния и собственный опыт – она писала о взрыве возле универсального магазина в дневнике от 22 октября 1917 года; однако, в отличие от Вирджинии, миссис Дэллоуэй реагирует как настоящая леди!

Бонд-стрит примыкает к знаменитым Оксфорд-стрит и Пикадилли и существует еще с 1683 года, когда участок под застройку был выкуплен сэром Томасом Бондом, Первым баронетом (ок. 1620–1685) и управляющим при дворе королевы Генриетты-Марии. Его имя известно сегодня очень многим – благодаря его предполагаемому потомку Джеймсу Бонду, агенту 007, унаследовавшему и семейный девиз баронета Orbis non sufficient («Мира недостаточно» в переводе с латыни).

Мемориал Виктории – скульптурная композиция, расположенная в центре Королевского сада перед Букингемским дворцом и посвященная королеве Виктории, была установлена и освящена в 1911 году старшим внуком Виктории, Георгом V и его кузеном Вильгельмом II. Скульптор – сэр Томас Брок. Королева Виктория окружена ангелами, символизирующими правосудие, правду и милосердие, и многочисленными морскими существами, указывающими на морскую мощь Соединенного Королевства: русалками, водяными, а также гиппогрифами. Еще один мемориал королеве Виктории находится в Калькутте – там это внушительный, но изящный белый дворец.

Флит-стрит – улица в Центральном Лондоне, в Сити. Название получила по названию реки Флит, протекавшей в этом месте, но упрятанной под землю. Она перпендикулярна Кингсуэй и переходит в Стрэнд – вместе эти самые известные в мире улицы Лондона называют «осью истории». Флит-стрит когда-то служила границей для владений тамплиеров, и именно на ней селились юристы в районе Холборн – главные судебные учреждения Великобритании расположены именно здесь. С XVI века на Флит-стрит стали появляться офисы основных лондонских газет, и за ней закрепилась репутация цитадели британской прессы. А еще на ней расположен один из старейших в Лондоне – а может, и в мире – пабов, «Старый чеширский сыр», – он предлагает выпивку гражданам аж с 1538 года, а в находящейся недалеко таверне «Старый петух» еще Диккенс проводил литературные вечера.

Девоншир-Хаус на Пикадилли – лондонский особняк герцогов Девонширских в XVIII и XIX веках, в те времена многие из известных британских аристократов содержали большие лондонские дома, носившие их имена, однако со временем это стало слишком дорого и бессмысленно и постепенно вышло из моды. Девоншир-хаус – типичный пример особняка в палладианском стиле, призванный демонстрировать богатство и власть. В 1897 он стал местом проведения широко отмечаемого бриллиантового юбилея королевы Виктории, с пышным костюмированным балом. В первую мировую войну особняк был базой Красного креста, но после войны впал в запустение и был снесен в 1924 году. Однако некоторые детали выдающегося особняка сохранились и используются до сих пор: въездные ворота из кованого железа, расположенные между опорами с рустованными карнизами и увенчанные сидящими сфинксами, восстановлены на южной стороне Пикадилли, на входе в Грин-парк. Винный погреб теперь служит билетной кассой станции метро «Грин-парк».

Мемориал Виктории в Лондоне

Леди Берджет-Кутс прославилась на всю Англию благотворительностью – она унаследовала огромное состояние от своего деда и даже эксцентрично отказалась выходить замуж, чтобы не отвлекать силы и деньги от благородного занятия. Но замуж она все-таки вышла – в 67 лет, за американца вдвое моложе себя, который тоже занимался благотворительностью, – вместе они помогали беженцам от русско-турецкой войны, аборигенам Австралии и другим жертвам колониализма.

Названия книг, которые в рассказе миссис Дэллоуэй рассматривает в «эркерной витрине» книжного магазина, Вулф явно взяла из своего детства: наверняка она читала популярнейшие в свое время «Спортивный тур мистера Спонжа» Роберта Смита Сертиса, главным героем которого стала Губка, и роман «Крэнфорд» английской писательницы Элизабет Гаскелл – в нем корова Бэтси Баркер ходит в серых панталонах, лишившись шерсти после падения в яму с негашеной известью. Со временем миссис Дэллоуэй, в окончательной версии романа, обрела совсем иной характер – она стала независимой, глубоко чувствующей, одинокой женщиной, и, к примеру, цитата из Шекспира, из пьесы «Цимбеллин»: «…мирской заразы в вольном нет следа… злого зноя не страшись», – обрела совсем иной смысл. Поэтому рассказ служит очень любопытным окошком в мастерскую писателя, в переживания самой Вирджинии.

Основные исследования атмосферы Лондона, процессов в его организме, Вирджиния Вулф проводила во время долгих прогулок по городу. Любила она рассматривать улицы и пешеходов со второго этажа знаменитого лондонского автобуса – точно так же потом будет наблюдать город и миссис Дэллоуэй. Вирджиния предпочитала прогулки по центру города, по набережным Темзы, путешествовала из богатого Вест-Энда в простецкий рабочий Ист-Энд, бесконечно гуляла по Блумсбери к Лондонскому Тауэру. И конечно, регулярно посещала парки – Гайд-парк, Риджентспарк, сады Кью: в этих парках беседуют, встречаются, откровенничают и герои ее романов. Не чужда была писательница и Оксфорд-стрит с витринами разнообразных магазинов, она любила покупать новые наряды, ходила в театры, в оперу и очень любила посещать Лондонскую библиотеку и Национальную галерею. Очень часто тут же, на улицах Лондона, или в музее, в библиотеке она встречала друзей и родных, болтала, шутила, ссорилась и мирилась («встретила там Клайва» – тесен был мир модернизма в начале ХХ века; с высоты сегодняшних дней, 100 лет спустя, это уже трудно себе представить). И очень много времени – и места – занимало книгопечатание; однако оно увлекало Вирджинию, делало ее независимой от издателей и от чужого выбора. Они с Леонардом печатали то, что им нравилось, то, что без них, возможно, не увидело бы свет. Между прочим, именно в Hogarth Press в английских переводах вышли «Воспоминания Горького» (1920), «Записные книжки» Чехова (1920), «Господин из Сан-Франциско» Бунина (1922), «Исповедь Ставрогина» (пропущенная глава из «Бесов», 1923), «Письма Толстого к Арсеньевой» (1923).

Вирджиния Вулф, фотограф леди Моррел, 1924 год