Из овальной клумбы поднималось не меньше сотни стеблей, переходящих в сердцевидные или языкообразные листья на полпути к верхушке, а на кончике образующих бутоны из красных, синих и желтых лепестков, испещренных цветными пятнышками; а из темной сердцевины красных, синих или желтых бутонов поднимался прямой пестик, шероховатый от золотой пыльцы и слегка загибающийся на конце. Лепестки были достаточно крупными, чтобы чувствовать дуновение летнего ветерка, а когда они шевелились, красные, синие и желтые краски смешивались друг с другом, отбрасывая на бурую землю внизу причудливые разноцветные блики. Свет падал то на гладкую серую поверхность гальки, то на раковину улитки с ее коричневыми круговыми прожилками, а порой, ударяя в дождевую каплю, так ярко вспыхивал красным, синим и желтым в пределах ее тонких стенок, что они, казалось, вот-вот лопнут, а капля исчезнет. Вместо этого она вновь становилась серебристо-серой, а свет уже падал на мякоть листа, обнажая ветвистую сеть жилок под поверхностью и, двигаясь дальше, разливался по зеленым просторам под куполами сердцевидных или языкообразных листьев. Затем ветерок подул сильнее и взметнул в воздух яркие краски, бликующие в глазах мужчин и женщин, гуляющих в июле по садам Кью.
Садовник в садах Кью
Фигуры этих мужчин и женщин сновали мимо клумбы каким-то причудливым хаотичным образом, почти как бело-голубые бабочки, которые зигзагами перелетали с клумбы на клумбу. Мужчина шел примерно в шести дюймах впереди женщины, небрежной походкой, в то время как она двигалась более целеустремленно и только иногда оборачивалась, чтобы посмотреть, не слишком ли отстали дети. Мужчина держался впереди намеренно, хотя, быть может, и неосознанно, ибо хотел предаться своим размышлениям.
«Пятнадцать лет назад я пришел сюда с Лили, – думал он. – Мы сидели где-то там, у озера, и я в тот жаркий полдень умолял ее выйти за меня замуж. Помню, над нами кружила стрекоза; как ясно я помню и стрекозу, и туфлю с квадратной серебряной пряжкой у мыска. Делая предложение, я все время смотрел на туфлю, и, когда Лили от нетерпения шевелила ею, я знал, не поднимая взгляда, что она мне ответит; казалось, вся она была в этой туфле. А моя любовь, мое желание – в стрекозе; почему-то мне казалось, что, если она сядет вон там, на тот лист, Лили тут же ответит “да”. Но стрекоза все кружила и кружила; она так нигде и не села – конечно, нет; к счастью, нет, иначе я бы не гулял здесь с Элинор и детьми…»
– Скажи мне, Элинор. Ты когда-нибудь думаешь о прошлом?
– А почему ты спрашиваешь, Саймон?
– Потому что я как раз думал о прошлом. Думал о Лили, о той женщине, на которой мог бы жениться… Что же ты молчишь? Ты не против, что я думаю о прошлом?
– Почему я должна быть против, Саймон? Разве не все думают о прошлом в саду, где мужчины и женщины отдыхают в тени деревьев? Не это ли наше прошлое, все, что от него осталось, эти мужчины и женщины, эти призраки под деревьями… наше счастье, наша действительность?
– Для меня – квадратная серебряная пряжка туфли и стрекоза…
– А для меня – поцелуй. Представь, как двадцать лет назад шесть маленьких девочек сидели перед мольбертами на берегу озера и рисовали кувшинки, я тогда первые увидела красные кувшинки. И вдруг поцелуй, вот так, в шею. И весь оставшийся день рука моя тряслась так, что я не могла рисовать. Я доставала часы и отмечала время, когда позволю себе думать о поцелуе, причем всего пять минут, – как он был дорог мне, этот поцелуй седовласой старушки с бородавкой на носу, матери всех моих поцелуев за всю мою жизнь. Кэролайн, Хьюберт, идемте.
Они миновали клумбу и пошли дальше уже вчетвером, и вскоре стали совсем маленькими и полупрозрачными на фоне деревьев, среди всполохов света и теней, которые проплывали по их спинам большими трепещущими пятнами.
На овальной цветочной клумбе улитка, чью раковину минуты на две окрасило в красный, синий и желтый тона, теперь слегка пошевелилась в своем панцире и медленно поползла по комкам рыхлой земли, которые то и дело откалывались и катились вниз под тяжестью улитки. Похоже, перед ней была определенная цель, что отличало ее от необычного, крупного и угловатого зеленого насекомого, которое попыталось было проползти мимо улитки, застыло на мгновение, пошевелило усиками, словно в раздумье, как вдруг так же резко и странно метнулось в противоположном направлении. Бурые скалы над глубокими впадинами зеленых озер; плоские, словно клинки, деревья, извивающиеся от корней до верхушек; круглые валуны из серого камня, обширные поверхности тонкой мятой хрустящей ткани – все это лежало на пути улитки от одного стебля к другому, на пути к цели. Не успела она решить, обойти ей свернувшийся куполом сухой лист или же двинуться напролом, как возле клумбы раздались шаги других людей.
На сей раз это были двое мужчин. На лице младшего из них застыло выражение, пожалуй, даже чрезмерного спокойствия; он поднимал взгляд и пристально смотрел перед собой, пока говорил его собеседник, а когда тот замолкал, опускал глаза и после долгой паузы что-то отвечал, а порой и вовсе молчал. У мужчины постарше была странная, неровная и шаткая походка: он резко выбрасывал вперед руку и вскидывал голову, совсем как нетерпеливая лошадь извозчика, уставшая ждать у дома, вот только у мужчины эти жесты были нерешительными и бессмысленными. Говорил он почти без умолку, улыбался сам себе и продолжал болтать дальше, словно улыбка и была ответом. Он говорил о духах – душах умерших, которые, по его словам, даже сейчас рассказывали ему всякие странные вещи о своем пребывании в Раю.
– Древние, Уильям, называли Раем Фессалию, а теперь, из-за этой войны, материя духа носится меж холмов, словно раскаты грома. – Он сделал паузу, будто прислушиваясь, улыбнулся, дернул головой и продолжил: – Берешь маленькую электрическую батарейку и кусок резины для изоляции провода – изоляции? – инкапсуляции? – ладно, это все мелочи, не будем вдаваться в подробности, которые все равно не поймут, – короче говоря, устанавливаешь приборчик в любом удобном месте у изголовья кровати, скажем, на изящной тумбочке из красного дерева. Когда рабочие все сделают, исправят недочеты по моим указаниям, вдова прикладывает ухо и вызывает духа знаком, как условлено. Женщины! Вдовы! Женщины в черном…
Тут он, по-видимому, заметил вдалеке женское платье, которое в тени показалось ему лилово-черным. Он снял шляпу, положил руку на сердце и поспешил к ней, что-то бормоча и лихорадочно жестикулируя. Однако Уильям ухватил его за руку и кончиком своей трости коснулся цветка, чтобы отвлечь внимание старика. Тот с минуту глазел на бутон в каком-то смятении, затем поднес ухо и, казалось, стал отвечать на доносившийся из него голос, начав рассказывать о лесах Уругвая, где он путешествовал сотни лет назад в компании красивейшей женщины Европы. Долго еще слышалось его бормотание о лесах Уругвая, усыпанных гладкими, словно воск, лепестками тропических роз, о соловьях и морских пляжах, о русалках и утопленницах, а Уильям уводил его все дальше, и все заметнее на его лице становилось выражение стоического терпения.
Почти вслед за ними – достаточно близко, чтобы жестикуляция старика вызвала легкое недоумение, – шли две пожилые женщины из низов среднего класса: одна – полная и медлительная, вторая – румяная и бойкая. Как и большинство людей их происхождения, этих женщин явно завораживали всяческие проявления эксцентричности, свидетельствующие о помутнении рассудка, особенно у зажиточных людей, но они все же были слишком далеко, чтобы с уверенностью сказать, просто эксцентричны или действительно безумны жесты старика. Некоторое время они молча разглядывали старика со спины и лукаво переглядывались, а затем рьяно продолжили выстраивать свой сложнейший диалог:
– Нелл, Берт, Лот, Сесс, Фил, папа, он говорит, я говорю, а она говорит, а я, а я, а я…
– Мой Берт, сестренка. Билл, дедушка, старик, сахар. Сахар, мука, селедка, зелень, Сахар, сахар, сахар.
[В горячем неподвижном воздухе они складывали вокруг себя мозаику из этих людей и товаров, и каждая решительно вносила в узор свой вклад, не отрывая от него взгляда, не обращая никакого внимания на те разноцветные фрагменты, которые так настойчиво впихивала на свои места подруга. И все же в этом соревновании – не то из-за количества родственников, не то из-за большей беглости речи – победила худенькая, а грузная поневоле смолкла. И та продолжила:
– Нелл, Берт, Лот, Сесс, Фил, папа, он говорит, я говорю, а она говорит, а я, а я, а я…]
Полная женщина с недоумением смотрела сквозь пестрый узор из летящих слов на цветы, спокойно, прямо и твердо растущих из земли. Она видела их так же, как человек, только что очнувшийся от глубокого сна, видит медный подсвечник, источающий непривычный свет; он закрывает и открывает глаза, снова видит подсвечник и, наконец, полностью просыпается и смотрит на него не моргая. Так и полная женщина остановилась напротив овальной клумбы и перестала даже притворяться, будто слушает спутницу. Слова летели мимо, а она стояла там, медленно покачивая головой из стороны в сторону, и смотрела на цветы. Потом она предложила найти удобное место и выпить чаю.
Улитка уже обдумала всевозможные пути достижения цели, не обходя сухой лист и не перелезая через него. Не говоря уже об усилиях, необходимых для того, чтобы взобраться на него, улитка сомневалась, выдержит ли ее вес тонкая структура, которая угрожающе вибрировала и потрескивала при малейшем прикосновении рогов. Она как раз просунула голову внутрь и осматривала высокую бурую крышу, понемногу привыкая к прохладному коричневому полумраку, когда мимо по траве прошли еще двое людей. На сей раз оба молодые – молодой человек и девушка. Оба в расцвете юности или даже в том возрасте, который предшествует расцвету, когда гладкие розовые лепестки бутона еще не вырвались из упругой оболочки, когда крылья бабочки, хотя и полностью сформировались, еще неподвижно греются на солнце.
– Повезло, что сегодня не пятница, – заметил он.
– Почему? Разве ж это везение?
– По пятницам за вход берут шесть пенсов.
– Ну и что? Разве это не стоит шести пенсов?
– Что «это» – что ты имеешь в виду?
– Ну, все – в общем, ты понимаешь.
Все эти реплики сопровождались долгими паузами; все они произносились монотонно, без выражения. Оба говоривших замерли у края клумбы и вместе давили на ее зонтик, глубоко вошедший в мягкую землю. Это действие и то, что его рука лежала поверх ее, странным образом выражали их чувства, равно как и короткие незначительные реплики – слова со слишком короткими крылышками, чтобы удержать или далеко унести тяжелый груз их значений, поэтому они неловко приземлялись на самые обычные предметы вокруг и неопытному глазу казались слишком массивными, но кто знает (так они думали, вдавливая зонтик в землю), какие глубины сокрыты в них и какие сверкающие ледники находятся по ту сторону?! Кто знает? Видел ли кто-нибудь нечто подобное? Даже когда она поинтересовалась, какой чай подают в Кью, он почувствовал, что за ее словами скрывается, вырисовывается нечто огромное и незыблемое, и вот туман рассеялся, обнажив – о боги, что же там? – маленькие белые столики и официанток, которые посмотрят сначала на нее, потом на него и подадут счет, который он оплатит настоящей монетой в два шиллинга, и все это по-настоящему, все взаправду, уверял он себя, нащупывая монету в кармане, по-настоящему для всех, кроме них двоих; даже ему это стало казаться настоящим, а потом – нет, слишком волнительно вот так стоять и просто думать, и он рывком выдернул зонтик из земли, ему не терпелось поскорее найти место, где можно выпить чаю с другими людьми, со всеми, как все.
– Пойдем, Трисси, пора пить чай.
– Где же здесь выпить чаю? – спросила она дрожащим от волнения голосом, рассеянно оглядываясь по сторонам и позволяя увлечь себя вперед по зеленой дорожке, волоча за собой зонтик, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, забыв про чай, порываясь пойти то туда, то сюда, вспоминая про орхидеи и журавлей среди полевых цветов, про китайскую пагоду и птицу с малиновым хохолком, но он увлекал ее за собой.
Так, двигаясь беспорядочно и бесцельно, одна пара за другой проходили мимо клумбы и постепенно окутывались зелено-голубой дымкой, в которой сначала их тела обладали материальностью и цветом, а затем теряли их и полностью растворялись в зелено-голубом мареве. Как же было жарко! Так жарко, что даже дрозд, словно заводная птица, прыгал в тени цветов, надолго замирая между прыжками; вместо того чтобы свободно порхать в воздухе, белые бабочки кружились одна над другой, создавая своими белыми трепещущими крыльями очертания раздробленной мраморной колонны над самыми высокими цветами; стеклянные крыши теплиц сверкали так, словно на залитой солнцем площади раскинулся целый рынок блестящих зеленых зонтиков, а гул аэроплана был словно рокот неистовой души самого летнего неба. Желтые и черные, розовые и белоснежные, силуэты мужчин, женщин и детей на мгновение вспыхивали на горизонте, а затем, увидев широкую желтую полосу света, лежащую на траве, вздрагивали и прятались в тень под деревьями, растворяясь, словно капли воды, в желто-зеленом мареве, добавляя в него немного красного и синего. Казалось, все крупные и тяжелые тела придавлены жаром к земле и прижаты друг к другу, но голоса их дрожали, словно язычки пламени на толстых восковых свечах. Голоса. Да, голоса. Бессловесные голоса, которые внезапно разрывают тишину с таким глубоким удовольствием, с такой жгучей страстью или, если это голоса детей, с таким искренним удивлением; разрывают тишину? Но никакой ведь тишины не было; все это время моторные омнибусы вращали колесами и переключали скорости; словно скрежет механизмов огромных китайских шкатулок из кованной стали, помещенных одна в другую, был слышен рокот города, а над ним разносился гул голосов, и бесчисленные лепестки цветов вспыхивали в воздухе своими огнями.
Сады Кью имеют длинную и запутанную историю – в них не только гуляли и гуляют все английские знаменитости, но и произрастают знаменитые и, наоборот, малоизвестные растения. Как известно, садоводство в Британии – одно из самых любимых традиционных занятий, поэтому такой удивительный сад закономерно возник именно в Лондоне, где страстные садоводы встречали со всех концов Империи корабли с удивительными растениями. История обустройства ландшафта в Кью довольно путаная, но ее необходимо знать, чтобы понять, почему сегодня он именно таков. Еще в XVI веке английский ботаник Уильям Тернер высадил на берегу Темзы аптекарский огород – там же в начале XVII века король Яков I построил охотничий домик. Сложные взаимоотношения между католиками и протестантами во времена правления Якова привели к тому, что домик с садом переходил из рук в руки, от племянников Стюартов к их зятьям, пока Георг III не снес сам домик, объединил окрестные владения (поэтому, кстати, «сады», а не «сад»), а его мать, принцесса Августа Саксен-Готская, и ее советник Джон Стюарт, знаменитый первый премьер-министр Великобритании шотландского происхождения, разбили на этом месте ботанический сад и питомник для деревьев и кустарников. Архитектор сэр Уильям Чемберс возвел в садах Большую пагоду в китайском стиле, она стала толчком к моде на все китайское – шинуазри (и идеальным секретным местом для испытаний аэродинамики бомб во время Второй мировой войны). Сохранившиеся к этому моменту постройки были частично снесены, а королевская резиденция, по приказу Георга III, переместилась в примыкавший к парку кирпичный «Голландский дом», который был переименован в «Дворец Кью», – он сохранился до наших дней. В Викторианскую эпоху сады пришли в запустение, и было решено передать их государству: в 1840 году сады стали национальным ботаническим садом. В 1859-м была построена Оранжерея для растений умеренной зоны – она сохранилась до сих пор и известна как самая старая оранжерея в мире.
Удивительные факты о чудесных садах: под Пальмовым домом, оранжереей с экзотическими растениями, сохранились остатки железнодорожных туннелей, по которым подвозили вручную на вагонетках уголь; еще в 1792 году в сады Кью прибыли первые кенгуру; а суфражистки Олив Харри и Лилиан Лентон сожгли Чайный павильон дотла в 1913 году в знак протеста. Вдобавок сады Кью сыграли важную роль в жизни не только Вирджинии Вулф – например, в знаменитом мятеже на корабле «Баунти» в 1789 году принимали участие два садовника из Кью! Сегодня Королевские ботанические сады Кью – всемирно признанный ботанический исследовательский и учебный центр, в нем находится одна из самых больших в мире коллекций живых растений, хранится коллекция уникальных книг о растениеводстве и гербарий из 7 миллионов образцов (в том числе и часть коллекции Николая Вавилова), издается престижнейший в научном мире ботанический журнал.