Полагаю, нужно что-то сказать о дне заключения мира, хотя не знаю, стоит ли взять для этого новое перо. Я сижу, высунувшись из окна, и капли дождя, непрерывно барабанящие по листьям, практически поливают мою голову. Примерно через десять минут в Ричмонде начнется шествие. Боюсь, мало кто будет аплодировать членам городского совета, разодетым так, чтобы произвести впечатление во время марша по улицам. Ощущение, будто на стулья надели голландские чехлы, и все уехали за город, оставив меня одну. Я покинута, разочарована и покрыта пылью. Конечно, процессию мы не видели, но заметили мусор на окраине. Дождь прекратился лишь полчаса назад. Зато у слуг было триумфальное утро. Они стояли на Воксхолльском мосту и все видели. Генералы, солдаты, танки, медсестры и оркестры шли часа два. Говорят, это было самое великолепное зрелище в их жизни. Наряду с налетами дирижаблей оно сыграет важную роль в истории семьи Боксолл. Не знаю – мне кажется, что это фестиваль слуг, призванный умиротворить и успокоить «народ», а дождь все испортил, и теперь, вероятно, придется придумать какое-то дополнительное развлечение. Думаю, именно здесь кроется причина моего разочарования. Есть в этих мирных торжествах какой-то расчет, политика и неискренность. Кроме того, нет в них никакой красоты и очень мало спонтанности. Еще и всюду флаги; слуги вручили нам несколько штук, купленных, полагаю, из снобизма, чтобы удивить нас. Вчера в Лондоне обычные неприятные скучные группы людей, сонных и вялых, ползали, как скопище промокших пчел, по Трафальгарской площади и близлежащим тротуарам. Единственное приятное моему глазу зрелище было создано скорее дуновением ветра, нежели мастерством декораторов; несколько длинных языкообразных вымпелов, закрепленных на верхушке колонны Нельсона, лизали воздух, сворачиваясь и разворачиваясь с неторопливым змеиным изяществом, словно гигантские языки драконов. Театры же и мюзик-холлы были увешаны стеклянными игольницами, которые дольно преждевременно сияли изнутри – их свету, конечно, можно было бы найти гораздо лучшее применение. Однако ночь становилась все более волнительной и великолепной, и мы, улегшись в постель, еще какое-то время не могли уснуть из-за фейерверков, на мгновение освещавших нашу комнату. (А сейчас, когда с серо-коричневого неба льет дождь, звонят колокола Ричмонда, но церковный звон напоминает лишь о свадьбах и христианских службах.) Не буду отрицать, что мне немного стыдно за свою мрачность, ведь все мы, похоже, должны верить в то, что мы счастливы и довольны собой. Так бывало в дни рождения, когда праздник по какой-то причине шел не по плану, а в детской считалось делом чести притворяться, будто все отлично. Лишь годы спустя понимаешь, какой тогда творился ужас; станет ли мне веселее, если через несколько лет эти послушные стада признаются, что они тоже все видели и понимали и отныне не намерены в подобном участвовать? <…> Когда зажглись первые электрические лампочки и прекратился дождь, мы вышли на улицу около 10 вечера. В течение какого-то времени взрывались фейерверки. Двери паба на углу были открыты, а помещение переполнено; пары танцевали вальс; люди горланили песни так, словно, чтобы петь, нужно обязательно напиться. Мальчишки с фонарями маршировали по Ричмонд-Грин, размахивая палками. Далеко не все магазины потратились на электрическое освещение. Мертвецки пьяную женщину из высших слоев общества вели под руки двое полупьяных мужчин. Мы следовали за небольшой вереницей поднимавшихся по холму людей. На полпути почти вся иллюминация погасла, но мы продолжали идти, пока не добрались наверх. И тогда мы действительно кое-что разглядели – немного, правда, поскольку сырость убивала краски. Красные, зеленые, желтые и синие шары медленно поднимались в воздух и взрывались овалами света, который рассыпался на мельчайшие искры и исчезал. Все небо то и дело вспыхивало огнями в разных местах. Взлетавшие над Темзой и деревьями ракеты были прекрасны; странным казался их отблеск на лицах людей, но, конечно же, все портил серый туман, отнимавший яркость у огней. Грустно было видеть лежавших к нам спиной неизлечимых солдат в Star & Garter, куривших сигареты в ожидании, когда закончится шумиха. <…>
Ричмонд когда-то был городком на юго-западе от Лондона, на берегу Темзы, но после открытия железнодорожной станции в 1846 году он постепенно вошел в состав Большого Лондона. Сам городок Ричмонд возник вокруг построенного Генрихом VII в начале XVI века Ричмондского дворца. Поместье было названо Ричмондом в честь графства Ричмонд в Северном Йоркшире, принадлежавшего королю. Ранее поместье называлось Шин – там жили представители королевской династии еще с XIII века: Эдуард I по прозвищу «Молот шотландцев» казнил здесь предводителя борцов за независимость Шотландии Уильяма Уоллеса в 1305 году. Жили в Шине и другие английские короли – Эдуард II построил монастырь кармелиток, Эдуард III отдал много средств и сил на реконструкцию поместья, Ричард II приказал его разрушить, расстроенный смертью своей супруги Анны Богемской. Согласно древним хроникам, большинство королей и королев стремились в Ричмонд как в место увеселения и отдыха. И сегодня этот район привлекает и жителей Лондона, и туристов: в нем много открытых пространств, парков, – Ричмондский мост 1777 года охраняется как памятник истории и архитектуры. Специальный парламентский акт защищает живописный вид на Темзу из Ричмонда.
Star & Garter – старинная гостиница в Ричмонде с видом на Темзу, открылась еще 1738 году. С годами гостиница прирастала пристройками, меняла собственников, сгорала в пожарах и вновь восстанавливалась благодаря усилиям известных архитекторов – уж очень красив из нее вид на долину Темзы. В период с 1830-х по 1890-е годы постояльцами отеля были самые разные люди – от писателей, таких как Чарльз Диккенс, до коронованных особ Европы в изгнании, таких как король Луи-Филипп и его супруга. Репутация отеля стала известна и за рубежом: гости прибывали из США и Европы, путешествовали верхом или в экипаже из Лондона, чтобы осмотреть окрестности и остановиться здесь, – это было модное светское путешествие. В конце XIX века отель стал популярным местом для организации благотворительных мероприятий с участием королевских особ и во время Первой мировой войны был подарен королеве Марии для реализации ее планов по созданию дома для солдат-инвалидов – поучительная и грустная судьба.
Вирджиния и Леонард Вулфы продолжали жить в Ричмонде, на юго-западной окраине Лондона – Хогарт-хаус стал не только домом, но и местом работы. Леонард периодически ездил по делам в Лондон, а Вирджиния, если хорошо себя чувствовала, сопровождала его. Леонард вел активную общественно-политическую жизнь – читал лекции, выступал на собраниях и митингах, заседал в судах как присяжный заседатель; Вирджиния же все активнее погружалась в творчество. В Лондоне она не только ходила по магазинам или навещала любимую сестру Ванессу, но и сидела в библиотеках, заглядывала в издательства. Однажды, в марте 1917 года, проходя вместе с Леонардом по Фаррингдон-стрит, она неожиданно увидела печатный станок и была им заворожена, как ребенок.
Очередной роман Вирджинии «День и ночь» был опубликован в 1919 году и внезапно стал объектом критики политизированных друзей и коллег из-за отсутствия в нем высказываний о войне. Вирджиния Вулф была очень непосредственным, но и очень чувствительным и тонким человеком, и от нее, видимо, все ждали каких-то лозунгов. Однако это совершенная неправда, что Вирджиния не думала про войну, – она думала, даже скорее ощущала ее всем своим существом. И эти ощущения ее опосредованного присутствия, тревожность и острое беспокойство, ощущение нарушенной ткани бытия проявились, как это ни странно (но удивительно точно!) в небольшом эссе о лондонской достопримечательности – садах Кью. Насыщенный теплом и солнцем покой разноцветной клумбы, трогательное путешествие улитки прерываются беспокойными мыслями и болезненными разговорами скрывающих свои раны людей.