<…> Экипаж, мерно подрагивая, вскоре вывез их из Вест-Энда и окунул в Лондон. Ей представилось, что весь остальной Лондон – один необъятный завод, где все жители – рабочие, а Вест-Энд со своими электрическими фонарями, отражающими желтый свет зеркальными витринами, аккуратными домиками и маленькими подвижными фигурками – семенящими по тротуарам или колесящими по мостовым – и есть единственное изделие этого завода. А еще ей представилось, что Вест-Энд – это маленькая золотая кисть на краешке огромного черного плаща. <…>
Тут экипаж встал, потому что, двигаясь дальше, он рисковал быть раздавленным, как яичная скорлупа. Широкая Набережная, где хватало места и для пушек, и для кавалерийских эскадронов, теперь сузилась до мощенного булыжником проезда, до отказа забитого телегами; в нос ударили запахи солода и растительного масла. Пока ее муж читал наклеенные на кирпичную стену объявления об отправке судов в Шотландию, миссис Эмброуз стала делать отчаянные усилия что-нибудь разузнать. Однако все окружающие, окутанные желтоватой дымкой, были целиком поглощены погрузкой мешков на телеги, и от них не удалось добиться ни помощи, ни внимания. Но тут свершилось чудо – к мистеру и миссис Эмброуз подошел старик, осведомился об их затруднениях и предложил подвезти их до корабля на своей лодке, пришвартованной у подножия лестницы. Недолго поколебавшись, они вверили себя старику, уселись в лодку и вскоре уже раскачивались на волнах, а Лондон превратился в два ряда зданий по обе стороны, зданий квадратных и зданий длинных, вытянувшихся в линии, как игрушечная улица из детских кубиков.
В течении реки чувствовалась великая мощь; здесь и там в воде плескались блики желтого света; грузные баржи спускались вниз, опекаемые юркими буксирами; быстрее всех носились полицейские катера; ветер дул в сторону моря.
Укутав головы газовыми платками, женщины вышли на палубу. Теперь судно ровно шло вниз по реке, мимо темных силуэтов стоящих на якоре кораблей, а Лондон превратился в огненный рой, над которым мерцал бледно-желтый ореол. Горели огни больших театров, огни длинных улиц, светились бесчисленные соты домашнего уюта и одинокие огни в вышине. Тьма никогда не поглотит их, сотни лет уже тьма не опускалась на это место. Жутко было сознавать, что город обречен сверкать до конца времен все так же и все там же, по крайней мере, это было жутко сознавать людям, пустившимся в морские странствия. В их глазах город был подобен отделенному от остальной земли кургану, на котором человек оставил вечные рубцы и зажег на нем вечное пламя. С палубы корабля им показалось еще, что город похож на трусливо припавшего к земле, сидящего на корточках скрягу.
Вирджиния, как утверждали ее современники, в этот период своей жизни была невероятно красива древней, изысканной красотой. В перерывах между приступами болезни и напряженной работой она умудрялась жить бурной светской жизнью, посещать театры и вечеринки, танцевать в парке в костюме Клеопатры или изображать ни больше ни меньше как абиссинского принца.
Вирджиния Стивен. 1916 год
Клеопатра заворожила Вирджинию еще в юности как экзотический, дерзкий и чувственный образ. В ее воображении она вдобавок ассоциировалась с русскими танцовщицами балета, ставшими, в свою очередь, символом свободного от закостенелых норм искусства (половецкие пляски, к примеру, англичане назвали «прыжками диких»). Лондонцы, между прочим, очень хорошо приняли «Русские сезоны», организованные Сергеем Дягилевым в Великобритании, – у них даже одно время появилась мода на свадьбы в «русских» костюмах.
В 1910 году Вирджиния приняла участие в розыгрыше, привлекшем даже внимание прессы: переодевшись эфиопом и с приклеенными усами, она вместе с братом Адрианом и друзьями явилась на флагманский линкор королевского военно-морского флота «Дредноут» в Лондонском порту. Они изображали иностранную делегацию во главе с императором Абиссинии – самое удивительное, что моряки и чиновники поверили, а Daily Mirror отвела событию первую полосу. Накануне Первой мировой войны Британская империя занимала территорию в 35 млн км2 с населением свыше 400 млн человек, что составляло более пятой части площади земной суши и четвертую часть населения мира – ну не могла молодежь этого не замечать и не думать. Это, говоря современным языком, было великолепное высказывание о глупости имперского взгляда, страсти к церемониям и викторианскому наследию!
Не побоялась Вирджиния и поселиться в одном доме с молодыми мужчинами – им с братом Адрианом в 1911 году снова пришлось переехать. На сей раз в дом на Брансуик-сквер (от Гайд-парка минут двадцать на автобусе по прямой по Оксфорд-стрит, семь минут пешком до центра Блумсбери и Британского музея).
Площадь Брансуик-сквер расположена на восточной границе Блумсбери и сегодня представляет собой зеленый сквер, способствуя славе Блумсбери как одного из самых зеленых районов. Застраивать площадь начали в конце XVIII века, назвали в честь Каролины Брауншвейг-Вольфенбюттельской, супруги короля Георга IV (Брауншвейг по-английски почему-то стал Брансуиком!). Увы, но после войны ни один из первых домов не сохранился. Кстати, Брансуик-сквер не единожды упомянута в английских романах: на этой площади жили герои «Эммы» Джейн Остин и «Ярмарки тщеславия» Уильяма Теккерея.
Как ни отговаривали Вирджинию ее сводный брат Джордж Дакуорт и подруга Вайолет Дикинсон, как ни напоминали о покойной матери, которая была бы недовольна (для одинокой женщины подобное проживание считалось скандальным, и Джордж пришел в ужас), – Вирджиния поступила так, как хотела, и в результате нашла счастье. В том же доме, вместе с другими молодыми писателями, поселился и прибывший из длительной командировки с Цейлона Леонард Вулф. Естественно, что он постоянно виделся с Вирджинией, живя в одном доме, и уже через месяц решил, что влюблен. Тем более что его друг Литтон Стрейчи предлагал ему на ней жениться еще в 1909 году, утверждая, что она «единственная женщина с мозгами». Ради Вирджинии Леонард Вулф оставил дипломатическую службу и тоже занялся литературным творчеством, а позднее политикой и социологией, стал идеологом Лиги наций, известным британским издателем.
Вирджиния Вулф и Леонард Вулф, 23 июля 1912 год, фото Джорджа Дакуорта
Меньше чем через год – 10 августа 1912 года – молодые люди обвенчались в ратуше Сент-Панкрас. Свидетелями стали сестра и брат Вирджинии, Ванесса и Джордж Дакуорт. Вирджиния Стивен стала, наконец, Вирджинией Вулф. И не пожалела – всю оставшуюся жизнь она и в дневнике, и в письмах близким неизменно утверждала, что счастлива: «…никто не скажет обо мне, что я не знала настоящего счастья».
Какое-то время Вулфы продолжали жить на Брансуик-сквер, но в октябре 1912 года переехали в небольшую квартиру по адресу Клиффордс-Инн, 13, дальше на восток от Блумсбери. Эта квартира, увы, не дожила до наших дней.