Конгресс США в подавляющей массе голосов настаивал на интервенции на Кубу. 27 сентября обе палаты выпустили совместную резолюцию, дающую право президенту использовать против Кубы вооруженные силы. А через неделю парламент рекомендовал правительству начать вторжение. Новости поступали одна другой неутешительнее. Большаков прилетел в Вашингтон 8 октября – с опозданием на две недели, так и не выяснив, в чем же заключались «технические причины». Все средства массовой информации кричали о Кубе. Наиболее ярые журналисты призывали правительство начать уже сегодня и избавить наконец страну от трехгодичной головной боли. Послания Хрущева для передачи Роберту Кеннеди пока не было. Сам Роберт тоже на связь не просился. Резиденту в отсутствие Большакова ничего не передавали – подобный вид связи допускался лишь в экстренном случае.

– Рад тебя видеть, Георгий Никитович, – приветствовал Слуцкий сотрудника. – Надеюсь, отдых пошел тебе на пользу. Не охренел еще от безделья?

– В журнале работал, Константин Васильевич, – объяснил Георгий. – То есть выполнял свои прямые обязанности. Будет чем заняться, когда попросят со службы.

– А я на рыбалку поеду, – размечтался резидент. – У нас под Тулой знаешь какие озера? Срублю себе домик два на два, поселюсь на бережку… – Он задумался. – Нет, я не о том. В общем, сделаем вид, что этих пяти недель не было. Продолжай работать. Про съемную квартиру на Портсмут-драйв забудь. Считай, что ее конфисковали за коммунальные долги. Твои вещи перевезли в посольство, можешь ими пользоваться. Надеюсь, те люди, что устраивали тебе веселую жизнь, больше не появятся. Не хочешь жить в посольстве – есть резервная «ведомственная» квартира на 12-й улице, Саутвест. Выразишь желание – номер дома и квартиры тебе сообщат, ключи выдадут и даже благословят. Не твои, конечно, предыдущие хоромы, но извини, чем богаты.

Жить в посольстве Большаков не хотел. Слишком много нюансов. В посольстве, конечно, безопаснее, но меньше возможностей для продуктивной работы. Опять же эта штука под названием частная жизнь… Знал ли Хрущев, что в Вашингтоне его «почтальон» подвергался непрерывным гонениям? Или про такие мелочи Никите Сергеевичу не докладывали? Какие, право, пустяки, разве боятся трудностей советские люди? Машина работала, добрые люди в его отсутствие проверили ее техническое состояние и залили полный бак бензина. Он привычно проверялся по боковым зеркалам, вскидывал голову. Соскучились по острому сюжету, товарищ полковник? Район Саутвест был неплохой – магазины, заведения, не самая высокая в городе преступность, – но предыдущее место жительства было лучше. Здание углублялось в квартал – мрачноватое, неинтересное. Четыре этажа, несколько подъездов. Георгий встал на углу, курил, не выходя из машины. Слежки не было – пока. Как там себя чувствует дружище Шон Майлз? Не дошла еще информация о возвращении Большакова?

Квартира находилась на первом этаже. Единственный плюс такого расположения – можно бежать, не ломая ноги. Комнаты небольшие, душ рядом с туалетом, кухня узкая и безбожно вытянутая. Мебели немного, в интерьере – полный декаданс. Грустно, девочки. Но лучше, чем ночевать под мостом через Потомак, как делают некоторые представители незащищенных слоев населения. В квартире было душно, как в газовой камере. Георгий открыл все форточки и отправился к машине, стал вытаскивать вещи.

Уже темнело, когда он подошел к дому Франчески на Каролина-авеню. Волновался, как школьник перед первым свиданием, трудно дышалось. Ужасные мысли лезли в голову. Уехала, сделала аборт, нашла другого… В окнах на втором этаже горел свет. Давно вернулась с работы. Он поднимался по лестнице весь в растрепанных чувствах, страдал одышкой, как старый дед. Мялся под дверью, теребил в руках букетик роз, купленный за углом у цветочницы. Зачем купил? Неудобно, стыдно. Спрятать за спину, чтобы не видела?

Франческа открыла – и он не сразу ее узнал. Осунулась, темные круги обрисовались под глазами. Куталась в платок – немудрено, октябрь в разгаре, а здесь вам не Советский Союз с его отопительной системой… Она не поверила своим глазам, ахнула, отступила. Георгий двинулся на приступ, захлопнул дверь, обнял ее, прижал к груди. Букет, брошенный на тумбочку, соскользнул на пол, да и бог с ним… Он целовал ее стремительно розовеющее лицо, смеющиеся глаза. Как же он соскучился! Девушка облегченно стонала, льнула к нему.

– Ты вернулся… – шептала она, подставляя губы. – А значит, случилось чудо, на которое я точно не рассчитывала…

Она смеялась, стаскивала с него куртку, тянула в комнату, при этом постоянно ощупывала, словно проверяла на подлинность. Долго не могли оторваться друг от друга, потом Франческа погнала его на кухню, с чего-то решив, что он голоден. В общем-то, так и было, давно не ел, волновался, но разве это важно? Франческа шмыгала носом, вытирала слезы, не знала, за что хвататься. Куда бы ни пошла, перед ней всегда оказывался этот парень, лезущий целоваться.

– Я была уверена, что ты не вернешься, – бормотала она. – Вы же все такие… Особенно ты, Джордж… Как это удобно – сбежал от беременной девушки и доволен… Я хотела аборт сделать, никак не могла решиться, откладывала это удовольствие на каждую пятницу… Теперь решила твердо: сделаю аборт через неделю. До одиннадцати недель вроде позволительно, хотя это дорого и опасно, можно умереть, можно остаться навсегда бесплодной…

Аборты по пятницам? – чуть не вырвалась дурацкая шутка. Прерывание беременности в США фактически находилось под запретом. Исключения имелись, но Франческа под них не подпадала. Аборты, безусловно, проводили, но нелегально, за большие деньги.

– Никакого аборта, – решительно заявил Большаков. – Я здесь, я с тобой, и все теперь будет хорошо. Пусть только попробует не быть!

Подруга плакала от счастья, а потом в постели рассказывала, как жила, что нового случилось на работе. Что там нового могло случиться, кроме нарастающей истерии по поводу Кубы? Ей так хотелось верить его словам о том, что все будет хорошо. Большаков верил – во всяком случае, сегодня. Гнал мысли о будущем. Когда он собрался уходить, Франческа встала грудью у запертой двери: ни за что! Опять сбежит, и ищи ветра в поле. Сегодня он будет ночевать у нее! Предложение было принято единогласно. Она уснула, а Большаков курил у открытой форточки, боролся со здравым смыслом. Будущее рисовалось отнюдь не в радужных тонах и могло наступить уже завтра…

На фоне ухудшения обстановки в Карибском бассейне создавался какой-то вакуум. Сообщений от Хрущева для Кеннеди не поступало. Связь в обратном направлении тоже не работала, хотя о его возвращении не могли не знать. Редакция журнала работала в прежнем режиме. «А вы куда-то уезжали, Георгий Никитович? – пошутил редактор Стариков. – Вы и раньше появлялись по большим праздникам, так что мы просто не заметили вашего отсутствия». Фрэнк Холлман не звонил, в барах «Чарлиз» и «Белый лев» не появлялся. Георгий позвонил в редакцию «Дейли ньюз». Коллеги сообщили, что Фрэнк уехал по делам в Миннесоту, когда вернется, не знает никто. Это было странно. Текли дни. Ухудшалась погода – округ Колумбия накрыл циклон, над головой постоянно висели тучи. В один из дней, когда он садился в машину, заскребло под лопаткой. Ну что ж, это должно было произойти. Возвращались демоны – во плоти и при исполнении. В зеркале заднего вида отражался субъект в плаще и шляпе. Он сидел на металлической оградке, читал газету. «Форд» медленно тронулся, филер поднялся, дал кому-то знак, сам отправился в обратную сторону. Выезжая из квартала, Георгий обнаружил на хвосте легковую машину, она свернула за ним на 12-ю улицу. Возвращались старые добрые времена. И что дальше? Обыщут и эту квартиру? Будут повсюду таскаться, пока не сдадут нервы? И что насчет Майлза? Во время инцидента в «Дикси» он явно собирался задержать Большакова. Больше месяца прошло, что у них на уме? Ждут, пока его действия примут откровенно угрожающий характер?

В этот день бог миловал. Группа вела наружное наблюдение, границы не переходила. Вечером в понедельник 15 октября резидент озвучил сообщение: Москва велела Большакову убедиться в исправности функционирования канала. Назревал, похоже, новый раунд. На следующее утро пришлось покрутиться по городу, чтобы избавиться от наблюдения. Он позвонил из таксофона недалеко от Национального дендрария. Филипп Левинсон снял трубку, но голос его звучал прохладно, сдержанно. Условная фраза не звучала, значит, мог говорить свободно. Но почему-то не хотел.

– Все в порядке, Фил? – осторожно спросил Большаков. – Это Джорджи, я в Вашингтоне. В ближайшее время – через день, два – хотелось бы провести встречу. Мы можем ее организовать?

– Прошу прощения, сэр, – последовал ответ, – но мое руководство занято и не имеет возможности провести встречу. Вас известят, когда мы посчитаем это целесообразным. Хорошего дня, сэр.

Левинсон отключился. Полковник озадаченно смотрел на телефонную трубку. Неспокойно делалось на душе. Что произошло? Почему такой холодный прием после долгой разлуки? Перезванивать было неприлично и бессмысленно. Из того же таксофона он позвонил Марку Ромеро – помощнику пресс-секретаря Сэлинджера. Телефон не отвечал. Беспокойство усилилось. На такси он прибыл в редакцию «Советского Союза», мазнул взглядом скучающих у серого «Мустанга» людей в штатском – тех явно порадовало его появление. Уединился за рабочим столом, отгородился от внешнего мира, стал гадать, что могло случиться. Неожиданно позвонил Фрэнк Холлман.

– Привет, дружище! – обрадовался Большаков. – Хоть одна живая душа на горизонте. Уже вернулся из своей Миннесоты?

– Вернулся, – подтвердил Фрэнк. Он тоже не лучился жизнерадостностью, голос звучал глуховато. – Можешь в ближайшее время подъехать ко мне в редакцию?

– Хорошо, через час подъеду.

Фрэнк поджидал его у входа в редакцию, мял в руках кожаную папку. В кулуары не повел, беседовали на лавочке в редакционном сквере. Фрэнк долго молчал, собираясь с мыслями, Георгий не выдержал:

– Да что происходит?

– Ну, хорошо, – решился Холлман. – Неприятно, что именно мне поручили эту миссию… Но ладно. Начну издалека, если позволишь. О вашем военном пребывании на Кубе известно с мая. Никто и не скрывает, есть соглашения, и вы им следуете. Другое дело – места дислокации. Разведка хотела об этом знать. Наши самолеты-разведчики «У-2» делали облеты Кубы до 5 сентября, проводили аэрофотосъемку. Потом президент запретил это делать – чтобы не повлечь эскалацию. Весь сентябрь и половину октября «У-2» над Кубой не летали. Раньше как ориентировались? Увидели на побережье футбольные поля – значит, неподалеку русская база. Логика железная: кубинцы играют в бейсбол, а в футбол – только русские. Президент попросил более веских доказательств пребывания на Кубе советских войск. После этого, собственно, и начались облеты. Засекали палаточные лагеря, тренировочные полосы, позиции зенитных комплексов С-75…

– И что? – не выдержал Георгий.

– К слову, – буркнул Холлман, – все это проанализировали, и Джон 4 сентября заявил в Конгрессе, что на Кубе нет наступательных ракет. И в этой связи отдает приказ прекратить полеты «У-2». Все, что мы видели, строилось открыто. Но параллельно шли замаскированные работы, которые невозможно засечь с воздуха.

– Не понимаю, куда ты клонишь.

– До 14 октября, то есть до позавчерашнего дня, облетов не было. Частично из-за паршивой погоды – а в это время в регионе постоянные штормы и тайфуны; частично из-за опасений, что самолеты могут обстрелять… Первый полет после долгого перерыва состоялся позавчера. На море установился штиль, и сенаторы решили, что давно не напоминали президенту о войне. Раньше эти миссии осуществлялись с ведома ЦРУ, теперь они в юрисдикции ВВС – то есть генерала Лемея. Состоялся одиночный полет. Самолет взлетел с авиабазы Эдвардс в Калифорнии, за несколько часов достиг острова и облетел его значительную территорию. Бортовая аппаратура вела съемку. Вернувшись, он передал фотопленку ЦРУ. Вчера аналитики ее расшифровали, изучили – и вот что увидели… – Холлман открыл папку, достал несколько снимков. Большаков машинально к ним потянулся. И почувствовал, как холодеют ноги. Не требовалось быть «узким» специалистом, чтобы понять, что на них изображено. – Это строящиеся стартовые позиции для советских баллистических ракет Р-12 – или SS-4, по классификации НАТО. На следующих снимках – обрати внимание – сами баллистические ракеты средней дальности Р-12, способные лететь на расстояние 4000 километров. Полученную информацию довели до сведения высшего военного руководства. Через несколько часов эти веселые картинки лежали на столе президента.

Холлман сделал паузу, пытливо изучал лицо собеседника. Георгий поедал глазами фотографии, будто искал в них какой-то подвох. Не было там никакого подвоха! Американцы – мастера провокаций, любители передергивать факты, зачастую – банально их фабриковать, но сегодня предъявляли то, что было! На снимках отчетливо были видны ракеты и пусковые установки.

– Разведка энергично взялась за дело, – продолжал Фрэнк. – Одновременно поступили данные от законспирированного источника ЦРУ в Москве. Первую партию баллистических ракет доставили в Гавану 8 сентября – через два дня после прекращения пролетов «У-2». Совпадение? До этого доставляли обычное вооружение и разобранные на узлы стартовые установки. Вторая партия пришла через неделю. Строительство позиций завершается, а где-то уже завершено. Дивизионы баллистических ракет развернуты на западе Кубы у деревни Сан-Кристобаль и в центре острова у порта Касильда. Личный состав сконцентрирован вокруг ракет, однако часть наступательного ракетного вооружения и мотострелковый полк перебросили на восток Кубы. Сейчас эти подразделения находятся недалеко от нашей военно-морской базы в Гуантанамо. То есть могут уничтожить ее в считаные минуты. Каково, Джордж?

Большаков молчал, сказать было нечего.

– По сведениям источника в Москве, к текущему времени на Кубу доставили все ракеты, что планировали – примерно сорок единиц. Это Р-12 и Р-14. Также доставлено почти все оборудование. Однако морские транспорты еще идут. Мы знаем, что в операции, которую вы назвали «Анадырь», участвуют 85 судов. Капитаны даже не знали, что у них в трюме. Маршрут держался в тайне даже от команд. Сейчас на острове – примерно сорок тысяч ваших военнослужащих. На аэродромах развернуты советские истребители, бомбардировщики… А теперь самое главное, мой друг, – Холлман выдержал драматическую паузу, – подводными лодками на Кубу доставляются ядерные заряды для баллистических ракет. Пока неизвестно, все ли боеголовки доставлены… Скажи, как можно верить вашему Хрущеву, который до сих пор клянется, что на Кубу доставляется только оборонительное вооружение?

Георгий потрясенно молчал. По приказу Хрущева его отъезд в Вашингтон задержали на две недели. За это время на Кубу доставлены все ракеты и, возможно, все ядерные заряды. Это тоже совпадение?

– Вы же не будете утверждать, что это очередная провокация? – спросил Фрэнк. – Все подтверждается, коллега. Мне поручили поставить тебя в известность. Кто поручил – можешь догадаться. Ты, кстати, в курсе, что я никогда не участвую в фальсификациях – по крайней мере осознанно? И всегда стараюсь придерживаться объективности.

– Именно поэтому я считаю тебя своим другом… – пробормотал Георгий. – Можешь не верить, Фрэнк, но я не знал…

– Отчего же, верю. – Холлман пожал плечами. – Видел бы ты свое лицо. Вас обвели вокруг пальца: и тебя, и многих чинов из вашей разведки. Об этом не знает ни ваш посол, ни представитель СССР в ООН. Ты представляешь, Джордж, что сейчас начнется? Обстановка и без этого чревата взрывом, а что будет теперь? Генералов не остановить. Знаешь, – Холлман с усилием пошутил, – обычная-то зима – ничего хорошего, а тут ядерная… Ладно, приятель. – Холлман посмотрел на часы. – Бежать надо. Оставайся во всем этом. Тебе же есть о чем подумать?

Резидент смотрел как на умственно отсталого. Начал злобствовать: кого ты слушаешь? Пошел на поводу у наших врагов?! Но осекся, подключил голову. Большаков не мог разбрасываться такими словами. Константин Васильевич осмысливал сказанное, бледнел, он также был не в курсе. Пойти на столь грандиозную мистификацию ЦРУ не могло – все данные легко проверялись. Любая экспертиза подтвердит фальшивость снимков. Критиковать решения партии и правительства резидент не мог. Поддерживать… тоже язык не поворачивался. «Наверху виднее, Константин Васильевич? – думал Большаков, наблюдая за душевными метаниями резидента. – Надули нас всех. Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем?»

Потрясение не проходило. Его использовали, как последнюю проститутку! Сам Хрущев в глаза божился, что на Кубе только оборонительное оружие! То есть беззастенчиво врал? Хрущев не мог об этом не знать, только он отдает подобные приказы. Почему Хрущев так поступил? Ложь не должна быть политикой государства! Тем более легко опровергаемая ложь! Большаков лично с пеной у рта уверял Роберта Кеннеди, что Хрущев никогда такого не сделает. И убедил. А Роберт убедил брата, и Джон Кеннеди тоже принял ложь на веру…

Этим вечером он впервые за много лет напился. Отказали тормоза. В бар не пошел, приобрел в супермаркете увесистый штоф бурбона, заперся в квартире. Употреблял в кромешном одиночестве, таращась в телевизор с отключенным звуком. Шло дурацкое шоу, сменилось выпуском новостей. Беззвучно открывал и закрывал рот диктор, яростно вещал конгрессмен, при этом надувал щеки и имел лицо, исполненное собственной значимости. Мелькали лица Хрущева, Кеннеди, что-то орал с трибуны и потрясал кулаком Фидель Кастро. Выслушивать все это не было желания. Алкоголь отключал голову. Он выдернул шнур телевизора из розетки – даже в беззвучном режиме это было невыносимо. Слонялся из угла в угол, обкуривал помещения. Он чувствовал себя до предела униженным, разжеванным и выплюнутым. Интересно, Хрущев боялся, идя на авантюру с ракетами? Появлялось в памяти лицо Никиты Сергеевича, когда тот убеждал Большакова, что Кеннеди нечего бояться. Да, Хрущев боялся, нервничал, пару раз облизнул губы. Прятал свой страх за деланым добродушием. Все-таки понимал, что идет на отчаянную авантюру с непредсказуемыми последствиями. И отвечать придется именно ему. Решение единоличное – члены Президиума всего лишь послушно подняли руки. Генералы не возражали, на то и генералы. Был ли Хрущев убежден в своей правоте? Видимо, нет. Но упрямый, пер как танк, не считаясь с преградами. Командующим группой советских войск на Кубе назначил генерала Плиева – решительного и исполнительного. У Иссы Александровича впечатляющий послужной список: лихой кавалерист, форсировал с войсками Южный Буг, освобождал Одессу от немецко-фашистских захватчиков. После капитуляции Германии громил Квантунскую армию, командовал Кавказским военным округом. Именно он жестоко подавил бунт рабочих в Новочеркасске…

Пиком вечерних терзаний стало решение оставить службу. Какой в этом смысл, если ему не доверяют? Пусть работают другие – послушные и услужливые. Рапорт на стол – и будь что будет. А у него еще осталась гордость… Решение было твердым, безоговорочным. Но недолгим. Сунул голову под кран с холодной водой, ждал, пока фрагменты мозаики встанут на место. Страна – не один Хрущев, это 220 миллионов людей, не считая, сколько в ней лесов, полей и рек. Уйти сейчас – не проявление мудрости. Не Хрущев его поставил на этот пост. А также личное: напишет рапорт – покинет Америку, оставив в интересном положении любимую женщину. И больше не вернется. А кто еще вчера убеждал Франческу, что аборт – это зло и все будет хорошо?

В дверь стучали. Он еле соображал, снова вливал в себя ядовитую золотистую жидкость. Видимо, решил не оставлять на завтра то, что можно выпить сегодня. Стучали упорно, долго. Возможно, явился сам дружище Шон Майлз, но ему уже виски не осталось. Полковник грузно поднялся, побрел в прихожую. Что-то повалил по пути, но это не имело значения. Насилу разобрал, что за дверью – встревоженная Франческа: почему не открывает? Она знает, что он дома – свет горит, мебель падает. Кто бы подумал, что и ангелы являются, когда их поминают? Потерялся ключ – спрятал сам от себя, чтобы спьяну никуда не понесло. Они о чем-то говорили через дверь – вернее, говорила Франческа, а он лишь гнусно хихикал. Проблему все же решили, но он не помнил как. Перед глазами мелькало испуганное лицо Франчески, она ужасалась, хваталась за голову – что произошло? На кого он похож? Теперь такое будет всегда? Большаков вел себя смирно, только мычал, порываясь что-то сказать в свое оправдание. Его тащили в спальню, раздевали, укладывали в постель. Ночью рвало, и было очень стыдно. Франческа бегала с тазиками, ругалась на какой-то ядреной англо-итальянской смеси. Состояние было омерзительным, он метался по кровати, давал волю конечностям. Утро было страшным, безысходным. Голова болела, как последняя сволочь. Насилу разлеплял глаза, пытался что-то вспомнить. Ужас накрывал с головой. Франческа сидела рядом на кровати – уже одетая, подкрашенная.

– Доброе утро, мой хороший. Это была незабываемая ночь, мы прекрасно провели время. Догадываюсь, что у тебя имелась причина так поступить. Надеюсь, никто не умер? А остальное – решится. Должна бежать на работу, извини, у меня свидание со злобным редактором. Забыла, кстати, тебе сказать – с того дня, как ты улетел в Москву, ко мне ни разу не приходили ни из ФБР, ни из ЦРУ. Но вчера у дома, кажется, кто-то крутился… Ладно, не уверена, что до тебя доходят мои слова. Чао, дорогой.

Она еще раз звонко чмокнула его в щеку и убежала.

Желание оставить службу не возвращалось. Но тьма заглатывала, и тяжелое похмелье лишь усугубляло состояние. Но он нашел в себе силы вернуть человеческий облик. Полчаса под душем, ударная доза кофеина, гладил рубашку, драил щеткой ботинки. Завтракал в кафе, и официантка поглядывала со смешанными чувствами: вроде и приличный человек, но что-то с ним не так. В восьмой раз прогонялась в голове Пицунда. Хрущев определенно находился не в своей тарелке, пытал Большакова, надеясь услышать то, что хотел услышать. А эта фраза: «Мы должны знать все – особенно сейчас»? Он чуть не выдал себя, но полковник не придал значения.

Снимки с самолета-разведчика просочились в прессу, и началась форменная свистопляска. «Советы хотят нас уничтожить!» – кричали газетные заголовки, «Не позволим им это сделать, дадим отпор коммунистам!» У посольства Советского Союза на 16-й улице толпились люди, что-то скандировали, устраивали мелкие провокации. Полиция наблюдала, не вмешиваясь. Обстановка искусственно нагнеталась. На объединенных собраниях палат Конгресса с гневными речами выступали представители Пентагона, призывали поставить СССР на место. «С кем вы, господин президент? – риторически вопрошали представители власти. – Доколе мы будем терпеть, что отсталое тоталитарное государство диктует нам свою волю?» Приходила свежая информация: на бомбардировщики, дислоцированные на базе в Ла-Коста, устанавливают ракеты, оснащенные ядерными боеголовками. А два дивизиона баллистических ракет уже готовы к стрельбе – их ракеты нацелены на Майами.

Простые граждане уже не на шутку тревожились. Начиналась паника. Пробраться в посольство оказалось не так-то просто. Но вызвал Слуцкий, отказавшись сообщать информацию по телефону. «Рашенз, гоу хоум!» – скандировала толпа у посольства. Какая-то юркая мадам старательно лезла под ноги. В дипмиссии за закрытыми дверями было спокойнее, но шум с улицы долетал. Пришла шифрованная радиограмма от Первого секретаря ЦК КПСС. Никита Сергеевич убедительно просил повлиять на Кеннеди – чтобы тот не велся на провокации, принимал только взвешенные решения. Кому сейчас нужна война, тем более ядерная? Это выглядело как издевательство. Кто заварил эту кашу? Кто тащил через океан ракеты с ядерными боеголовками? Хрущев играл в опасную игру. Возможно, он имел в голове некий план, знал, где остановиться, но пока ничто на это не указывало.

Упрашивать Роберта Кеннеди не пришлось. Что-то сошлось в небесных сферах, и именно сегодня американские официальные лица вспомнили о канале. Большаков находился на рабочем месте. Искоса поглядывала Изольда Юрьевна, потягивала носом воздух. Укоризненно покачивал головой в своей загородке редактор Стариков. Позвонили из автомастерской на Потомак-драйв, спросили, оставлял ли он заявку на ремонт стартера. Узел действительно барахлил (но не критично), Георгий ответил утвердительно. Абонент сообщил, что им поступила партия новых узлов с завода и они с удовольствием сегодня вечером проведут ремонт. Садиться за руль после вчерашнего было страшно, но чего не сделаешь ради дела мира? «Поступаешься принципами, товарищ полковник, – напомнил критик в голове. – Вчера поступился, сегодня поступаешься». В восьмом часу вечера он подъехал на «Форде» к мастерской, занял очередь. Следом въехал черный «Понтиак», встал на другом краю площадки. Вышли и закурили два агента. Их лица были смутно знакомы – кажется, они участвовали в задержании Марии Добрянской. Шон Майлз не объявлялся.

Через пять минут подошел рабочий в комбинезоне, взглянул на номера. Показал пальцем: заезжайте в третий бокс. Григорий заехал, опустилась железная шторка за капотом. Подошел тот самый специалист.

– Все сделаем, мистер. Управимся меньше чем за час. Можете подождать вон за той дверью. Там уютная комната, в ней всегда дожидаются наши клиенты. Можете попить кофе, почитать журнал.

Георгий поблагодарил. Направляясь по указанному маршруту, посмотрел в окно. «Понтиак» стоял на том же месте. Агенты переговаривались, один из них посмотрел на часы. Заходить внутрь вроде не собирались. В указанном помещении с дивана поднялся человек, в котором он узнал Фила Левинсона. Посланник был спокоен, но заметно напряжен. Обменялись рукопожатием.

– Пойдемте, сэр. – Фил показал на другую дверь, в глубине помещения. – Это черный ход. У нас мало времени.

Они прошли полутемным коридором, выбрались на задний двор. Приземистый «Шевроле» стоял у крыльца. Сели одновременно, Левинсон запустил мотор. Он молчал всю дорогу, и Георгий не напрашивался в собеседники. От разведчика еще попахивало – Левинсон невольно принюхивался. Ударно вчера потрудился полковник советской военной разведки… Ехали недолго. В здании Национального Мемориального комплекса сегодня чествовали героев корейской войны. Благотворительное мероприятие закончилось. Видимо, Роберт принимал в нем участие. Но не спешил возвращаться домой. В кулуарах здания горело дежурное освещение. Роберт ждал в небольшой комнате, отгороженной от мира вереницей дверей и охраной. Он изменился с последней встречи – выглядел нервным, взвинченным. Узел галстука был расслаблен, задрался ворот сорочки – он этого не замечал. О нормах приличия пока еще помнил, изобразил улыбку, протянул руку. Помещение предназначалось для отдыха – с баром и парой диванчиков. Роберт в это время дня предпочитал пиво – на столике стояла открытая банка.

– Приветствую, Джорджи, рад вас видеть, – у него был севший голос – накричался на мероприятии.

– Взаимно, Роберт, мы с вами давно не виделись. – Мужчины пожали руки. Роберт поводил носом.

– Прошу простить, – извинился Большаков. – Вчерашняя история, так сказать. Таким образом мы в России избавляемся от стресса.

– Понимаю, – кивнул Роберт. – Так принято везде. Но у нас в США еще существуют психологи. Иногда помогают.

– А в России – только водка, – вздохнул Георгий. – Она и психолог, и советник, и самый преданный друг. Не хотелось бы оправдываться за создавшуюся ситуацию, но для меня она тоже стала сюрпризом.

– Да, мы поняли, что премьер Хрущев полон загадок и не всегда доверяет даже самым близким людям… К вам нет претензий, Джорджи. Теперь вы, надеюсь, полностью в курсе? И как вам это нравится?

– Простите, Роберт, я не вправе обсуждать, а тем более осуждать решения своего руководства. Это произошло, все усложнилось, а значит, надо искать выход. Уверен, он есть – мы еще не достигли точки невозврата.

– Да, конечно… Вы присаживайтесь, Джорджи, не стойте. Но если откровенно, вы же недовольны решением своего руководства? Разве это похоже на доверительные партнерские отношения?

– Это неожиданный шаг, согласен, Роберт. Но позвольте также откровенно: разве это решение незаконно? Оно не противоречит никаким договоренностям. Баллистические ракеты НАТО стоят на боевом дежурстве в Европе – в Италии, Великобритании. Они нацелены на Советский Союз. А «Юпитеры» в турецком Измире? Это еще хуже, они практически у нас под боком и могут в считаные минуты достичь любого объекта в европейской части СССР. Нам нечем на это ответить.

Вернее, теперь есть – но данную новость он предпочел не озвучивать. Что позволено «Юпитеру», не позволено быку?

– Вы не понимаете, Джорджи, это другое, – поморщился Роберт. – Наши ракеты вам не угрожают, они…

«Для красоты», – мысленно закончил Григорий. Разворотил, конечно, Никита Сергеевич осиное гнездо…

– Все это полностью укладывается в доктрину НАТО, и речь сегодня не об этом, – продолжал Роберт. – Прошло расширенное заседание Совета национальной безопасности. Президент видит прямую и явную угрозу в действиях своего советского коллеги. Решение пока не принято, Джон колеблется. Есть три варианта развития событий. Буду с вами откровенен, Джорджи. Первый вариант: купировать угрозу ядерного удара по нашей стране: бомбардировщики наносят точечные удары по пусковым позициям ракет, по хранилищам ракет и по советским самолетам, способным доставить на территорию США ядерные боеприпасы. Второй вариант: полномасштабное вторжение всеми родами войск и полное уничтожение кубинского военного потенциала. Это повлечет колоссальные жертвы. Третий вариант, в принципе щадящий. Джон вводит военно-морскую блокаду острова, то есть режим Кастро подвергается тотальным санкциям. Корабли в порты пропускаться не будут. По первому же требованию они должны развернуться и отправиться назад. То же касается субмарин. В случае неподчинения капитаны военных кораблей вправе применять самые решительные меры. Джон склоняется к третьему варианту. Но голоса в Совете национальной безопасности разделились. Представители Пентагона настаивают на втором решении. В качестве компромисса – на первом. Они считают, что иным способом остановить Хрущева невозможно. Первые два варианта – это война, понимаете, Джорджи? Хрущев немедленно отреагирует, ведь пострадают советские граждане, находящиеся на Кубе. Мы ввергнем себя в пучину горячей войны…

«Да еще и у ваших берегов», – подумал Георгий.

– Если я что-то понимаю в международном праве, Роберт, – отозвался Георгий, – то с блокадой тоже не все просто. Она является актом войны. А между тем размещение ваших ракет в Турции, равно как и наши ракеты на Кубе, актом войны не являются. Ни то ни другое никаких договоренностей не нарушает. Такая вот юридическая казуистика. Фактически это проявление равновесия сил, и с этим можно смириться. Вы же не думаете, что премьер Хрущев без всяких оснований нанесет удар по США?

– Мы с братом можем не думать о чем угодно, – пробормотал Кеннеди, – но ситуация развивается так, что на первое место выходит мнение военных. На брата давят очень серьезно, поймите. И аргументы сторонников войны убедительны, согласитесь. Возможно, ему удастся протащить вариант с блокадой – или, говоря другими словами, карантином. Но это ненадолго. Да, согласен, блокада – акт войны. И мы оказываемся в роли стороны, которая ее развязывает. Реакция последует от всего мирового сообщества. Но у Джона есть решение. Данный вопрос будет вынесен на обсуждение Организации американских государств. Нормы международного права будут соблюдены. Организация проголосует как надо. И слово «карантин» вместо «блокады» не случайно – речь не идет о полном прекращении морского сообщения, а лишь о прекращении военных поставок. Но эта мера, повторяю, временная, она едва ли поможет… – Роберт вскочил и стал нервно расхаживать по комнате. – Какие бы меры мы ни применяли, ситуацию уже не повернуть вспять. Скоро все общество перейдет на сторону войны, и Джону ничего не останется, как возглавить этот общественный порыв…

– Роберт, я обязательно свяжусь с Хрущевым и сделаю все возможное, чтобы смягчить его позицию, – пообещал Большаков. – Передайте Джону, что ему стоит подумать об отказе от планов захвата Кубы. Объявите, что навсегда откажетесь от попыток свергнуть Кастро. Это может подействовать на Хрущева, и он вывезет ракеты. Останется ограниченный воинский контингент с оборонительным оружием, который никак не сможет угрожать вашей безопасности. Пусть Куба живет и развивается, они и так настрадались. Большинство населения острова так или иначе поддерживает Фиделя – это невозможно отрицать.

– Хорошо, я поговорю с братом, – после долгого молчания произнес Роберт. – Но вы же знаете наших военачальников, а слово вашего премьера, как показывает жизнь, не такое уж железное… Я понял вас, Джорджи. – Роберт вскинул руку с часами. – Не буду вас больше задерживать…