Он старался не думать о будущем. Это было неправильно, стоило сесть и все хорошенько обдумать. Но откладывал, гнал от себя неудобные мысли. Типичная мужская позиция – потом. Ситуация между тем усугублялась. Плановая встреча с Робертом Кеннеди не состоялась. Филипп Левинсон туманно выразился, что возникли обстоятельства неодолимой силы и стоит временно воздержаться. Давили, похоже, не только на Большакова. Осложнялась обстановка вокруг Кубы. На остров продолжали прибывать грузы и специалисты. Транспорты шли в разные порты: Гавана, Сантьяго-де-Куба, Муэвитас, Кабаньяс, Касильда – но везде по ходу разгрузки и транспортировки соблюдался режим секретности. Шпионов, пытавшихся выяснить характер грузов, ловили и наказывали. Информация не просачивалась, что лишь усиливало «чувство глубокой озабоченности». Корабли Атлантического флота США все чаще выходили на боевое дежурство, сужали полукольцо вокруг Кубы. Фидель Кастро выступал с пламенными речами, грозился дать решительный отпор американским агрессорам, заявлял, что у него есть все возможности – и, похоже, не блефовал, чувствовал за спиной растущую поддержку.

Через день после разговора с Франческой Большаков поздно вернулся домой. Задержала работа – к печати готовился очередной номер журнала. Несколько раз в течение дня возникал дискомфорт, тянуло спину. К этому следовало привыкнуть, но пока не получалось. Еще на лестнице он почувствовал неладное. Волосок из-под косяка не выглядывал – значит, дверь открывали. «Сигнализация» старая как мир, но работает. Нормальный профессионал такого бы не допустил. Значит, действовали демонстративно? Помедлив, он все же открыл дверь ключом, переступил порог, одновременно включив свет в прихожей. В квартире было тихо, но о коврик за порогом явно вытирали ноги. Разуваться гостям было лень, а топтать не хотелось. Входная дверь осталась приоткрытой, он обошел квартиру, затем вернулся в прихожую, заперся. Использовал дополнительную защелку, чтобы не лезли. Вроде не напакостили. Он еще раз все осмотрел, заглянул в потайные уголки. Поставили прослушку? Но зачем? Кроме Франчески, никто сюда не ходит, по телефону планы строительства социализма в Америке не обсуждает. Становилось неприятно. Он осмотрел одежду в шкафах, прошелся по полкам. Демонстративно насвистывал «Боже, храни Америку», гремел на кухне плошками, кастрюлями. Технический прогресс еще не достиг таких высот, чтобы прятать шпионскую аппаратуру в спичечном коробке. В нижнем белье Франчески на верхней полке явно покопалась озабоченная рука. Зубная щетка в ванной была развернута на 180 градусов. Смазали ядом? Смешно. Закончив вояж, он поставил на плиту кофе, сел рядом, задумался. Очень странные дела. У него будет ребенок? Решительного неприятия мысль не вызывала. У полковника разведки никогда не было детей, надо же с чего-то начинать? Но данный факт порождал бесчисленную цепочку вопросов. Вовремя ли это? Не станет ли он очередным отцом-негодяем, презревшим свой отцовский долг? Остаток вечера Георгий шатался по квартире, насвистывал песни советских композиторов…

Наутро из зеркала смотрело мятое незнакомое существо. Голова была пуста, как барабан. Ночь прошла спокойно, никто не посягал на частную жизнь. Через час он вышел из дома при полном параде – поглаженный, выбритый до синевы. Хрустела под пиджаком накрахмаленная рубашка. Обошел машину, попинал колеса, сел на водительское место и запустил двигатель. Выезжая со двора, обратил внимание: в хвост пристроилась машина. Тоже «Форд», но новее и с хищным бампером, похожим на распахнутую пасть акулы. Он собирался перед работой навестить посольство, поговорить с резидентом. Теперь перехотелось. Георгий повернул в ближайший двор – и машина «сопровождения» повернула за ним. Несколько минут он кружил по дворам, примыкающим к Портсмут-драйв, в итоге вернулся к своему дому, поставил машину на прежнее место. Сам отправился пешком – до редакции на 11-й улице было четыре шага.

В течение дня Георгий несколько раз выглядывал в окно. Снова в душе поселялась тревога. Теперь пасли плотно, и это вызывало дополнительные вопросы. «Форд» с акульей пастью пристроился на дальнем конце стоянки. Из открытых окон вырывались клубы табачного дыма. Потом оба пассажира возникли во плоти. Какие-то одинаковые – в шляпах, в плащах песочной раскраски. Один был упитан, щекаст, второй регулярно посещал спортзал. Но курить любили оба. Соглядатаи обменялись парой фраз, мордатый поднял голову, отыскал глазами редакционные окна. Возникло желание попятиться, но Большаков стоял – словно прирос к подоконнику. Взгляды встретились, агент отвел глаза. Они не уезжали, весь день стояли как привязанные. И ведь добивались так нужного им психологического эффекта! Нервы звенели, работа не клеилась, невольно вспоминалось предложение Роберта Кеннеди обеспечить Большакова охраной…

После работы он сел в свой «Форд» и проехал полквартала до Портсмут-драйв. Здесь работали кафе, и кухня во многих заведениях была вполне приличной. Георгий поставил машину у заведения «Дикси», где готовили вкусные шотландские пироги с мясом, отправился ужинать. Посетителей в заведении было немного. Любезно улыбнулся знакомый официант, выслушал пожелания и убежал. Георгий устроился у окна, уставился на улицу. Трафик к концу рабочего дня уплотнился, пешеходов на тротуаре заметно прибыло. В «Дикси» обслуживали быстро: сигарета не успела прогореть. Пирог, нарезанный ломтиками, источал душистый аромат. Чай тоже подвали густой, с приправами. Посетителям предлагали влажные салфетки, чтобы не тратили время на мытье рук. Полковник приступил к трапезе. Но не успел доесть, как отворилась входная дверь и вошли знакомые агенты. Пристроились за столиком в другом конце зала – при этом сели так, что оба могли видеть объект. Даже шляпы не сняли. Впрочем, плащи расстегнули. У мордатого слева на груди имелось подозрительное уплотнение. Это мог быть и портсигар или, скажем, карманная Библия – почему сразу пистолет?

Чувство голода им, похоже, было неведомо. Метнувшегося официанта остановило короткое слово из трех букв – паренек кивнул и заспешил обратно. Мордатый безучастно поглядывал на Большакова. Его коллега взял меню, стал без интереса вглядываться в буквы. Аппетит пропал. Вот какого уставился? Георгий отодвинул остатки пирога, допивал остывший чай. Усиливалось беспокойство. Что происходило? Раньше так навязчиво над душой не висели. Какая же полезная привычка занимать место у окна! На другой стороне дороги остановилась машина, вышел Шон Майлз в расстегнутом темно-фиолетовом плаще. Погода в последние дни установилась прохладная, население Вашингтона извлекало из гардеробов куртки и плащи. Майлз натянул на глаза шляпу, нетерпеливо ждал, пока пройдут машины. Вышли еще двое, пристроились в хвост. Сердце беспокойно екнуло. Майлз ступил на проезжую часть, уверенно зашагал через дорогу. Он направлялся к кафе «Дикси». Лицо у агента было решительное, брови сомкнуты. Не осталось времени на колебания! Агенты в зале своего шефа пока не видели. Но насторожились, когда клиент сунул под блюдце купюру и поднялся.

– Эй, Джеки! – окликнул он пробегающего официанта. – Санузел там? – показал подбородком.

– Там, сэр, – согласился паренек. – Последняя дверь по коридору, увидите.

Сомнений не было – Майлз прибыл, чтобы его задержать. Что-то изменилось в диспозиции сил. Агент еще не вошел в заведение, когда полковник скрылся в указанном направлении. Присутствующие сопровождать его не стали. Хоть и могли, имей в головах чуть больше серого вещества. Георгий молил: хоть бы там было окно! Первый этаж, почему нет? Окно имелось, он облегченно выдохнул, заперся. Окно не открывали тысячу лет, пользовались форточкой! Дерево рассохлось, трещало, сыпалась краска, когда он тащил на себя фрамугу. Санузел выходил на задний двор, беспорядочно произрастал кустарник, грудились мусорные баки. Георгий сел на подоконник, развернулся с задранными ногами, спрыгнул. Упражнение удалось, почти не испачкался. Шпиков здесь не было, с какой стати? Он с натягом закрыл за собой обе рамы. Зачем, спрашивается? Да потому что так было, во всем должен быть порядок! Размашисто зашагал по отмостке, свернул за угол. Через минуту он вышел в боковой проезд, быстро удалялся от Портсмут-драйв. Сзади нарастало гудение автомобильного мотора. Спина покрылась холодом, но Георгий не оборачивался. Водитель кратко просигналил. Большаков посторонился. Мимо проехал пожилой «Студебеккер» с несуразным багажником на крыше. Водитель прибавил скорость, автомобиль удалялся. Под рубашкой становилось горячо. Он облегченно выдохнул, устремился к ближайшему проулку. Дальше, увы, придется без машины…

Подходы к посольству на 16-й улице еще не перекрыли. Особняк в викторианском стиле, где размещалась дипмиссия, идеально вписывался в ландшафт. Таксист доставил прямо к порогу. Учтиво поздоровался курящий у входа сотрудник безопасности. Здесь, на территории площадью в пять гектаров, он находился в полной безопасности. Это была территория Советского Союза.

Отчет резиденту занял несколько минут. Сегодня Константин Васильевич не язвил и не лучился сарказмом.

– Если все так, как ты говоришь, то это серьезно, Георгий. Они найдут, за что тебя закрыть. Потом извинятся – мол, ошибочка вышла, но время уйдет. Или вообще не выпустят, отыграются на тебе. Проверять, я думаю, не стоит. В своей квартире на Портсмут-драйв ты больше не появляешься. И вообще за пределы посольства не выходишь. Имеешь квартиру в жилом комплексе – в ней и сиди. Про вещи забудь, новые купишь. Документы взял, партбилет?

Это была, по-видимому, шутка.

– Повторяю, Георгий, посольство не покидать. Это не просьба. С некоторых пор ты важная персона, и нам приходится печься о твоей безопасности. В город можешь звонить – наши линии имеют одностороннюю защиту. С наличием прослушки на аппарате абонента решай сам – здесь мы бессильны. Сегодня-завтра постараюсь выяснить, что думают и планируют в Москве. Сиди и жди. Что-то еще? – Резидент прищурился, пытливо уставился на разведчика.

– Ничего, Константин Васильевич.

– Уверен? – Слуцкий не спускал с него глаз. – Мне кажется, ты сказал не все, Георгий. Да и не выглядишь ты особо расстроенным.

– Вам показалось, Константин Васильевич.

Не оценил бы резидент его «дополнительные» новости. Сутки прошли в томительном ожидании. В шкафах была какая-то одежда. Выпросил у завхоза утюг, все перегладил. Курил в посольском скверике, поедал котлеты в столовой, невольно сравнивая казенную еду с ресторанной. К вечеру следующего дня резидент пригласил на рандеву.

– Мария Добрянская уже в Москве, – сообщил Слуцкий, неодобрительно покосившись на сверкающие ботинки сотрудника. – Передает тебе горячий привет.

– Отличная новость, – оценил Большаков. – И ей передавайте – если подвернется оказия.

– Сам передашь, – огорошил Слуцкий. – На самом высоком уровне принято решение отправить тебя в месячный отпуск. Завтра вылетаешь в Москву – наши сотрудники сопроводят тебя до самолета. Спорить бесполезно, Георгий, так надо. Это связано с безопасностью тебя и твоей миссии. Не волнуйся, вернешься, – смягчился Слуцкий. – Кто, если не ты?

Это было неожиданно. И очень болезненно. Остаток дня мрачные мысли не выходили из головы. Он не был так уверен, что вернется. Хрущева могли убедить закрыть этот «бесполезный» канал связи. Он мог утратить доверие Никиты Сергеевича. На место Большакова могли предложить более достойную кандидатуру. Вариантов множество. Американцы сами могли разувериться в целесообразности данного вида связи. Ситуация вокруг Кубы только ухудшается. Хрущев прет как танк, не желая идти на компромиссы. Генералу Кертису Лемею и иже с ним тоже не нужен мир, они готовы идти до эскалации и физически уничтожить режим Кастро. Франческа останется одна – в весьма затруднительном положении. То же самое, что бросил! К ночи он, впрочем, успокоился. Московское руководство в чем-то право: в текущей ситуации, когда над Большаковым нависла явная угроза, канал не может функционировать. ФБР и ЦРУ постоянно висят на хвосте. Нужно их убедить, что связь прерывается, а по возвращении действовать тоньше. Но пусть его и вернут через месяц – за это время ситуация может просто обрушиться…

Утром он позвонил Франческе, сообщил, что на месяц отзывают в Москву. Девушка подавленно молчала, и можно было только представлять, какие мысли витают в ее головке. Дать волю эмоциям она не могла – находилась на работе в окружении коллег.

– От меня ничто не зависит, – сказал Большаков. – Я вернусь, обязательно.

Верил ли он своим словам? Были времена, когда дипломатов и разведчиков вот так же под благовидными предлогами отзывали домой, а по прибытии арестовывали и пытали, предъявляя вздорные обвинения. Времена уже не те, методы другие, но что, по сути, изменилось? Недоброжелателей хватало. Фрэнк Холлман тоже без восторга выслушал известие.

– Подожди, – растерялся он. – То есть мы с тобой уже не выпьем в «Белом льве»? А как же мой день рождения, до которого осталось две недели?

– Не убежит твой день рождения, – проворчал Георгий. – Вернусь – отметим задним числом. Передавай мои лучшие пожелания Шелли – ведь она столько натерпелась, пока тебя вырастила. Сообщи нашим общим знакомым…

– Об этом можешь не волноваться, сообщу, – буркнул Фрэнк. – Ладно, что с тебя взять. Вы – советские журналисты – народ подневольный. Возвращайся скорее, Джордж.

В аэропорт он ехал почти спокойным. Пусть все идет своим чередом. Он всего лишь передаточное звено, а не тот герой, что спасет мир. ФБР препятствий не чинило. Уезжающий Большаков – может, не такая приятная картинка, как Большаков за решеткой, но тоже сойдет. Турбовинтовой пассажирский лайнер «Ту-114» взмыл в небо, заложило уши. Улыбчивые стюардессы разносили леденцы. Симпатичная девушка в форме, наклонившись к нему, что-то спрашивала по-английски. Неужели он настолько изменился?

Лето еще не кончилось. В Москве стояла жара, плавился асфальт. Люди искали тень. При возможности устремлялись к воде. Ностальгия еще не замучила – он приезжал сюда меньше года назад. И все равно все было необычно, ново. Новые микрорайоны на подступах к столице – возвышались светлые многоэтажные здания. Зеленели парковые зоны, высились новые виадуки через трассу на Шереметьево. Водитель, присланный из управления, невозмутимо крутил баранку новенькой «Волги ГАЗ-21». Москва зеленела и сверкала в солнечных лучах. Транспаранты, призывающие неустанно следовать курсом партии, органично дополняли городскую среду. Крупных репрессий, похоже, не предвиделось. На Хорошевском шоссе его встретили как родного. Генерал Спиваков пожимал руку, хлопал по плечу, благодарил за службу. Устный отчет отнял несколько часов – присутствовали несколько человек. «Письменного рапорта не требую, – поставил в известность генерал. – Ты не Лев Толстой, чтобы писать эту «Войну и мир». Но под запись ты нам, дружок, расскажешь все». Только к вечеру он вырвался на волю, оставив в задумчивости группу ответственных товарищей. «Можете отдыхать, Георгий Никитович. Но советуем не расслабляться. Оставайтесь на связи». Тот же водитель отвез домой на проспект Мира. Дом располагался в глубине квартала, недалеко от ВДНХ. Ходил по пустым комнатам, где никто не жил, гадал, как бороться с пылью. Ведомство в его отсутствие вносило квартплату – работало электричество, текла вода, функционировал телефон. Такое ощущение, что здесь витали призраки прошлого. Родители умерли, сестра проживала бог знает где. Рады бы общаться, но как? На генеральную уборку ушло минут сорок – и то много. Ликвидировал пыль, вымыл полы. Снова неприкаянно слонялся, борясь с мрачными мыслями. Все мысли были далеко, смена обстановки на пользу не шла. Забрался зачем-то в холодильник, обозрел пустые полки. Словно джинна вызвал: в прихожей прозвенел звонок, и в квартиру вторгся знакомый водитель с двумя тяжелыми авоськами.

– Срочная доставка, Георгий Никитович, – прокряхтел он, пристраивая авоськи в угол. – Начальство приказало купить вам продукты – так что нате вам. За деньги не волнуйтесь, бухгалтерия оплатит.

– А что, растроган, – оценил Большаков. – Спасибо, дружище, с меня причитается.

– Бросьте, – отмахнулся «доставщик». – Всего лишь выполнял приказ. Приятного аппетита, товарищ полковник. Все свежее, с колхозного рынка: телятина, курица, яйца, колбаса, сметана. Теперь не пропадете. Ну, наше вам с кисточкой.

Пожали руки, и посланник светлых сил испарился. Настроение улучшилось. Напевая под нос, он загружал продукты в холодильник. Все для автономного плавания добрый человек, конечно, не предусмотрел, предстояло совершить вояж по окрестным гастрономам. По имеющейся информации, привольнее в них не стало, но определенный перечень продуктов всегда присутствовал. Разгуляться можно было только на рынке.

На лестничной площадке он столкнулся с молодой особой – она управляла тяжелой коляской, въезжала в соседнюю квартиру. Большаков помог. В коляске что-то всплакнуло – но без последствий. Проконсультироваться бы надо, – мелькнула странная мысль, – что такое дети и как с ними обращаться. Соседка задумалась, разглядывая смутно знакомое лицо.

– Знаете, товарищ, мы с вами где-то встречались, – с сомнением заметила соседка. – Меня Наташей зовут. Вы здесь живете?

– Живу, – признался Большаков. – Но бываю здесь очень редко. Работа, знаете, такая.

– Понимаю, – кивнула Наталья. – Вы, наверное, человек героической профессии? Позвольте догадаться. Военный-ракетчик, нефтяник, геолог, моряк дальнего плавания, разведчик…

– Последнее, – выбрал Георгий из предложенного списка и засмеялся. – Нет, конечно. Профессия почетная, но, увы, не для меня. Я инженер, проектируем электростанции, в том числе атомные, работа секретная, постоянные командировки, дома практически не бываю.

– Да, я должна была догадаться, – с важностью кивнула соседка. – Вы работник умственного труда. На моряка, геолога, а также разведчика вы не похожи.

Действительно, зачем разведчику ум? У соседки, к счастью, имелся муж, поэтому беседа не затянулась. И человеческий детеныш в коляске подавал признаки нетерпения. Он снова все раскладывал по полочкам – и не только в голове. Что ему тут делать целый месяц? По театрам ходить? Но театральный сезон еще не начался.

Все оказалось гораздо хуже, чем представлялось. Ничегонеделание доканывало. Руководство и коллеги про него забыли. Несколько дней Георгий бесцельно слонялся по Москве, подмечал приметы времени. Город развивался, превращался в огромный мегаполис. Строились новые ветки метро, возникали новые микрорайоны. Народ ударно трудился и не менее ударно отдыхал. Парки и скверы в выходные наполнял народ, кинозрители рвались на премьеры: «Девчат» режиссера Юрия Чулюкина, «Девять дней одного года» Михаила Ромма. На «Гусарскую балладу» Эльдара Рязанова выстраивались дикие очереди, граждане спрашивали лишний билетик. Спустя неделю Георгий навестил редакцию журнала «Советский Союз» – вспомнил, что он все-таки журналист, причем не худший. Главред встретил с распростертыми объятиями: пламенный привет американцам! Ну, как вы там, догниваете?

– Слушай, Георгий Никитович, ты только скажи, – бормотал главный редактор. – Работой завалю по самые уши. С твоей-то квалификацией – да тебя в любом издании с руками оторвут! Мы сейчас выходим на Африку, продолжаем экспансию в Азию, нам сотрудники твоего уровня вот так нужны! Не знаешь, как долго пробудешь в Москве, – устроим временно, по самой высокой ставке – хоть на неделю, на две. Ей-богу, нам с этими завалами не справиться…

Георгий согласился, но с условием – немедленно уволится, как позовет труба. Событий в стране происходило много – и их требовалось донести до иностранного читателя. Впервые в истории советская подлодка достигла Северного полюса. Активно запускались спутники, и их характеристики значительно превосходили американские. Первый групповой полет советских космических кораблей – спускаемые аппараты совершили успешную посадку в степях Казахской ССР. Строился научно-производственный город Зеленоград с крупнейшими институтами по электронной технике – будущий флагман советской электронной промышленности.

Имелись и неприятные моменты. О них, как правило, не сообщали. Под Красноярском потерпел крушение самолет компании «Аэрофлот», погибли все 84 пассажира. Что случилось в начале лета в Новочеркасске? Что за провокация антисоветских сил? Или не было никакой провокации? Рабочим вагоноремонтного завода не понравилось повышение цен и увеличение норм выработки. Вспыхнули беспорядки, митингующие шли через весь город. Стреляли в райотделе милиции, стреляли в горкоме. Настоящий народный бунт. Милиция и армия жестоко подавили беспорядки, погибли десятки людей, включая подростков. Множество рабочих получили тяжелые ранения. Виновных наказали, КГБ засекретил происшествие, и правда практически не вылезла. Но западные СМИ пронюхали, кричали о подавлении свобод в СССР, оседлали любимого конька о кровавом коммунистическом режиме. Вынесла ли власть уроки?

Никто не отрицал – есть еще отдельные недостатки. Но КПСС неустанно с ними борется. Большаков принял предложение и с головой ушел в работу. Он искренне верил, что советская власть – всерьез и надолго. Немного смущало: надолго – это сколько? Он подверг бы ревизии бессмертный ленинский слоган: «Советская власть – навсегда». Поработать с недостатками, подтянуть экономику, сельское хозяйство – и почему не жить, как в Америке? Война ничего не решит – ни холодная, ни горячая, только мирное существование, здоровая конкуренция между системами: трудись, развивайся, доказывай преимущества своего строя. А противостояния точно не надо. Разве что немного шпионажа, но с самыми благородными целями…

Работа избавляла от тяжелых дум. Прошлое по-прежнему стояло перед глазами, но уже не вызывало приступов тоски. А вернется ли он на работу в Вашингтон? – все чаще возникал вопрос. Ситуация с Кубой усугублялась, но ни одна из сторон пока границу не переходила. Армия Кастро спешно вооружалась, корабли ВМС США патрулировали Карибское море. Генералы ждали отмашки от президента. Пошла четвертая неделя пребывания в Москве, шел сентябрь. Осень уже чувствовалась – похолодало, солнце стало пропадать. Вечером в дверь позвонили, в квартиру вошел незнакомый товарищ с непроницаемым лицом.

– Большаков Георгий Никитович? – он предъявил удостоверение. – Майор Чернышев, отдел связи.

Екнуло сердце. Неприятности? Или что-то другое?

– Поручение от генерал-майора Спивакова, – сообщил посланник. – Завтра в 13:40 – ваш рейс. Аэропорт «Домодедово», компания «Аэрофлот». Пункт назначения – аэропорт «Адлер», город Сочи. Билет забронирован, получите в кассе. По прилете вас встретят и отвезут куда нужно.

А куда нужно? – возник резонный вопрос. Сочи, бархатный сезон в разгаре. Ну что ж, могло быть хуже…

– Мне брать… какие-то вещи?

– В расчете на пару дней, – сухо проинформировал майор. – Не больше. Теплые вещи можете не брать.

Интрига сохранялась до последнего. Странная ночь, насыщенная догадками, расстроенный редактор, такси в Домодедово. Аэропорт был новый, открылся лишь в апреле текущего года, осуществлял рейсы по стране и за рубеж. Чем не новое достижение «бесчеловечного коммунистического режима»? Аэропорт гудел, регулярно взлетали и садились самолеты. Южные направления пока еще пользовались успехом. Дорога заняла полтора часа. В зале прилета Адлерского аэропорта подошли двое.

– Большаков Георгий Никитович? Следуйте, пожалуйста, за нами.

У крыльца стоял микроавтобус «РАФ-977», окрашенный в однотонный серый цвет, – со шторками на окнах. Взглянуть на номера не было возможности – один из сопровождающих отворил заднюю дверь, ждал. Внутри было комфортно и ни одной живой души. Мужчины сели в кабину. Болтунами они точно не были. Георгий не проявлял любопытства, ждал, чем все закончится. На черноморском побережье было тепло, дул освежающий ветерок. Микроавтобус выехал за пределы аэропорта, на шоссе водитель повернул налево. Ехали недолго, минут сорок. На прямых участках разгонялись, шли под сто. Справа в окне голубело море. Иногда его закрывали шапки деревьев, поросшие лесом возвышенности. Снова появлялось – нереально синее, искрящее в солнечных лучах. Вдоль обочин бежали вереницы пирамидальных тополей, мелькали темно-зеленые кипарисы. По ощущениям, проехали километров 60. Показался населенный пункт – светлые пятна санаториев, жилые здания. Домишки частного сектора сползали с горы. На развилке водитель ушел в сторону, стал объезжать населенный пункт. Пошла густая зелень, пестрели цветы на кустарниках.

– Где мы находимся? – спросил Георгий.

– Поселок городского типа Пицунда, – сообщил сопровождающий, – Абхазская АССР, Грузия.

Дважды останавливались у шлагбаумов, в салон проникали какие-то люди. Последняя проверка у решетчатых ворот оказалась дотошной: проверили документы, провели личный обыск, покопались в вещах. Кивнул сопровождающий: удачного дня, товарищ. На территорию участка «РАФ» не пустили, он стал разворачиваться. По дорожкам, вьющимся вдоль деревьев, сопровождала женщина – молчаливая, лаконично одетая, явно строгих нравов. За деревьями возвышался двухэтажный красивый особняк, облицованный кремовой горной породой, – с большими окнами, впечатляющими балконами. Справа зеленая зона обрывалась, просвечивало море. Беседки, открытый бассейн с панорамными окнами. Все вокруг красиво, ухожено, уютно. Из-за деревьев доносился детский смех. Госдача – догадался Георгий. Но в особняк его не повели.

– Вам налево, товарищ, – сухо произнесла сопровождающая, показав на дорожку. – Пятьдесят метров, увидите флигель, дверь открыта. Дойдете самостоятельно? Ждите внутри, к вам придут.

Флигель был компактный, одноэтажный. Внутри – никого. Обстановка, невзирая на скромные площади, располагала к приятному проведению времени: мягкие сиденья, ковры, журнальные столики. На одном из последних стояла ваза с фруктами. Виноград и груши выглядели, как настоящие, – возможно, и были настоящими. Георгий помялся на пороге, присел в кресло. Ничего, он подождет. Однажды Джона Кеннеди ждал – и не развалился…

В помещение бодро вкатился упитанный невысокий человек – улыбчивый, с немного приплюснутым добродушным лицом. Он носил просторную рубаху, стилизованную под косоворотку, парусиновую белоснежную шляпу с черным ободком. Большаков поднялся. Немного неожиданно, но в принципе чего-то подобного и ожидал.

– Ну, здравствуйте, Георгий Никифорович, именно таким я вас и представлял. – У него и голос был беззлобный, добродушный. Развел руки, словно собрался обнять, похлопал по плечам, пожал руку.

– Здравствуйте, Никита Сергеевич, рад, что вы нашли для меня время. Разрешите поправить? Мое отчество – Никитович.

– Вот голова садовая! – Первый секретарь ЦК КПСС хлопнул себя по лбу пухлой ладошкой. – Виноват, Георгий Никитович, не велите казнить старого склеротика. Вы присаживайтесь – ага, вот сюда, к столику. Нормально долетели?

– Да, Никита Сергеевич, спасибо.

– Голодны?

– Нет, Никита Сергеевич, в самолете покормили. Да и дома успел перекусить.

– Хорошо. Но когда мы с вами закончим, вас обязательно накормят – я распоряжусь. Пробуйте фрукты, не стесняйтесь, – он не удержался, проверил ногтем грушу, засмеялся. – Смотри-ка, и впрямь фрукты. А то взяли за моду всюду подсовывать папье-маше. А они, зараза, на вид как настоящие…

У Хрущева было хорошее настроение. А может, намеренно хотел показаться своим парнем – простым, от народа. Знающие люди уверяли, что в гневе первый секретарь бывает страшен и под руку лучше не попадаться. Он использовал несложные речевые обороты, много улыбался. Но глаза у первого человека в государстве были внимательные – на это Большаков сразу обратил внимание.

– Вы мне вот что расскажите, Георгий Никитович. – Хрущев сменил тональность, заговорил вкрадчиво. – Какой он, Джон Кеннеди, – как человек я имею в виду. Чего хочет, чего боится. Какие силы стоят за ним, какие против него. Вы ведь встречались с президентом?

– Один раз, Никита Сергеевич.

– И тем не менее. Хочу выслушать все, что вы о нем думаете. Ваше мнение очень важно для нас. О его окружении, о его брате Роберте, с которым вы встречались гораздо чаще. Мы должны все знать – особенно сейчас.

Почему «особенно сейчас»? Фраза насторожила, но уточнять Большаков не стал. Никита Сергеевич мог просто оговориться. Вполне естественное желание – знать все о своем глобальном противнике. По встрече в Вене он мнения не составил – там Кеннеди играл на публику.

– Джон Кеннеди определенно не хочет войны, Никита Сергеевич. Он готов маневрировать, чтобы избежать самого страшного. Но когда его припрут к стенке собственные генералы, он на это пойдет. Импичмент Кеннеди не нужен, быть объявленным предателем нации – тем более. А недоброжелателей у него хватает – во всех ведомствах, особенно в сенате и Министерстве обороны. Но повторяю, он будет искать лазейки до последнего. Джон Кеннеди готов мирно сосуществовать с нами. Его любит публика, и он любит свою публику. Он хочет всем нравиться, хочет, чтобы его любили женщины, – и, безусловно, хочет оставить свой положительный след в истории. Эдакий настоящий американец, симпатичный плейбой… Ну, плейбой – это…

– Не утруждайтесь, – снисходительно улыбнулся Хрущев. – Знаю.

Большаков продолжал говорить, ничего не скрывая. Нюансы поведения братьев, какие-то незначительные моменты, хорошо их характеризующие. У обоих многодетные семьи – а это о многом говорит. Оба красавчики, имеют оглушительный успех у женской части электората. Хрущев не перебивал, внимательно слушал. Крепкой памятью и природной смекалкой этот человек обладал. Конфуз с отчеством не в счет, это другое. А еще он был хитрый, как лис.

– Вы говорите, Георгий Никитович, не стесняйтесь. Все это крайне важно, даже мелочи.

Хрущев впитывал информацию, размышлял. Большаков подметил одну странность: люди говорили, что Хрущев часто проявляет небрежность в беседе, показывает свое превосходство, «тыкает» даже людям с положением. В беседе с Большаковым он проявлял учтивость, использовал исключительно местоимение «вы».

– Вы весьма наблюдательны, – похвалил Хрущев. – Как считаете, мы правильно сделали, что установили этот неофициальный канал связи? Такого ведь ни у кого еще не было?

– Это верный ход, Никита Сергеевич. Вы поступили весьма прозорливо. Да, вы правы, подобный вид связи между главами государств ранее не использовался. Это быстрое реагирование, скорость и точность передачи информации, невозможность посторонним вмешаться в процесс. Хочу также выразить благодарность за доверие.

– Расскажите, что они собираются предпринять в отношении Кубы? Что их вообще не устраивает?

– Их не устраивает все, Никита Сергеевич. В первую очередь сам Фидель Кастро, фактически объявивший Соединенные Штаты своим непримиримым врагом. Боюсь, они не оставят попыток его свергнуть. Их позицию можно понять – коммунистическое государство, поддерживаемое Советским Союзом, практически у них в огороде…

Сравнение Хрущеву понравилось, он посмеялся. Но быстро сделался серьезным.

– Ваше мнение: чего в первую очередь опасается Кеннеди? Он боится потерять власть?

– Думаю, да. Это его естественное желание. Но потеря власти будет сопровождаться обвинением в предательстве интересов нации. Этого он боится больше всего. Кеннеди боится показать слабость, пойти на уступки, которые ему потом не простят. С существованием коммунистической Кубы он бы смирился. Но не может, поскольку на него оказывается сильное давление. Братьев Кеннеди очень беспокоят наши секретные поставки на Кубу. Вот уже несколько месяцев на остров прибывают наши корабли, разгружается техника, в том числе военная. Прибывают наши войска, и это не может остаться для них незамеченным…

– А что их удивляет? – усмехнулся Хрущев. – Куба – наш партнер, и мы имеем право защищать наших партнеров от американской агрессии. Имеются соответствующие договоренности, мы ничего не нарушаем.

– Они боятся, что мы завозим наступательное вооружение и сможем напрямую угрожать их безопасности.

– Какая глупость! – Хрущев отмахнулся. – Мы завозим исключительно оборонительное вооружение – только для того, чтобы кубинцы могли отражать атаки агрессора. Я это заявляю со всей ответственностью. Что они хотели после неудавшегося прошлогоднего вторжения? Это же понятно – они не оставят попыток свергнуть демократическое правительство Кубы. Прошу вас, Георгий Никитович, передайте президенту Кеннеди мои слова. Ему не стоит переживать по поводу наших поставок.

Наступило недолгое молчание. Первый секретарь потянулся к яблоку, стал подбрасывать его на ладони.

– Никита Сергеевич, я обязательно передам президенту ваши слова, – осторожно начал Большаков. – Но… мне пока никто не предлагает вернуться в Вашингтон…

– То есть вам требуется отдельное предложение? – пошутил Хрущев. – Разумеется, вы возвращаетесь в Вашингтон и продолжите работу на благо нашей страны. Я извещу товарища Серова. Но придется подождать. – Никита Сергеевич задумался. – Неделю, может, больше. Это связано с техническими вопросами. Ну, все, пожалуй. – Хрущев хлопнул себя по коленям, поднялся. Большаков встал вслед за ним. – Я многое от вас узнал, благодарю за подробную консультацию, мой друг, и не смею вас задерживать. Ого. – Никита Сергеевич посмотрел на часы. – Мы с вами беседовали три часа – больше, чем я беседовал с президентом Соединенных Штатов. Сейчас вас покормят и сопроводят в аэропорт. Самолеты в Москву летают, если не ошибаюсь, каждые четыре часа?