– Крейсера ушли… я видел только их дымы!..

– Господи, простишь ли? Вечная им память…

Если бы только Максимилиан Федорович Шульц, командир крейсера «Новик» – единственного из кораблей артурской эскадры, продолжавшего прорываться во Владивосток, – мог знать, что рано утром 1 августа Владивостокские крейсера вышли навстречу и связали боем эскадру Камимуры, так что Корейский-то пролив проницаем! Он вряд ли бы отправился в океанский поход вокруг Японии, давший возможность японцам в конце концов его перехватить. Вот он, информационный голод – Скрыдлов не смог получить ничего внятного о выходе Витгефта, кроме дурацкой депеши Алексеева: «Эскадра вышла в море, сражается с противником», пришедшей с опозданием и без всякого указания места и времени сражения. «Россия», «Громобой» и «Рюрик» самым авральным образом рванули в направлении Корейского пролива, рассчитывая на «авось» – а вдруг они встретят там Витгефта? Крейсера приняли бой против втрое превосходящего противника, поджидавшего их всю войну; но даже этот бой, несмотря на всю его героическую нелепость, при наличии знания о нем у Шульца мог бы спасти хотя бы чудо-корабль «Новик». Увы! Шульц ничего не знал и полагался только на себя.

Характерная цепочка дыр в управлении: Алексеев не знал о выходе Витгефта, Скрыдлов не получил своевременного приказа Алексеева, Иессен не получил внятного приказа от Скрыдлова, к тому же Скрыдлов не смог вернуть крейсера, получив депешу от Алексеева о провале прорыва Витгефта, Шульц не знал о возможности проскользнуть через Корейский пролив и попытался превратить свой корабль из ближнего разведчика в океанский крейсер. Все действия, предпринятые по причине полного разбаланса управления, потребовали героических усилий – артурская эскадра геройски сражалась против Того, но перестала существовать как организованная сила; «Новик» геройски сражался против «Цусимы», но погиб; владивостокский отряд сражался против Камимуры и Уриу с таким ожесточением, что сражение 1 августа вполне заслуживало названия «Первого боя при Цусиме», причем его результаты были куда менее радостными для японцев, чем «той» Цусимы, описанной всеми военно-морскими историками вслед за Новиковым-Прибоем; но! – в итоге боя японцы перестали бояться нашей «эскадры-невидимки».

Этот бой освещен в литературе еще хуже, чем незаслуженно отодвинутое на второй план по отношению к Цусиме сражение 28 июля. Единственной классической работой о бое 1 августа 1904 г. является книга советского адмирала, участника того известного похода, в ту пору мичмана В.Е. Егорьева «Операции Владивостокских крейсеров в русско-японскую войну 1904–1905 гг.».

Всеволод Евгеньевич Егорьев был сыном геройски погибшего в Цусимском сражении командира легендарного крейсера «Аврора» капитана 1 ранга Евгения Романовича Егорьева, так что героизм у него в крови. Его рассказ, пусть порой суховатый и больше напоминающий оперативные сводки, стоит гораздо больше иных подробных исследований.

В краткой справке об адмиралах – участниках русско-японской войны – мы уже отмечали, что никто из сослуживцев не ставил под сомнение целесообразность действий контр-адмирала К.П. Иессена. Начальник Владивостокского отряда крейсеров был за этот бой назначен в царскую свиту, командир крейсера «Громобой» капитан 1 ранга Н.Д. Дабич стал флигель-адъютантом. Оба вместе с командиром крейсера «Россия» капитаном 1 ранга А.Н. Андреевым были награждены орденами Св. Георгия 4-й степени. Правда, на их дальнейшей судьбе это почти никак не отразилось, но тогда, сразу после боя, их героизм был отмечен достойно.

Влияние «временного фактора» неумолимо: отдаленность событий делает все менее и менее понятными мотивы, которыми руководствовался начальник отряда, принимая то или иное решение. Особенно бросаются в глаза два факта, характеризующие этот бой: гибель крейсера «Рюрик», оставленного товарищами по отряду, и огромные потери в личном составе, более чем вдвое превышающие потери 28 июля.

Так правы ли были современники адмирала Иессена, назвавшие его героем?

Мы берем на себя ответственность за утверждение: да, они были правы. И дело вовсе не в царских милостях и не в орденах. Мнение В.Е. Егорьева, вынесенное из огня самого сражения, и подтвержденное его более чем пятидесятилетним опытом флотской службы, может быть самым убедительным аргументом.

Сразу оговоримся: напрасный поход Владивостокских крейсеров к Корейскому проливу, закончившийся боем 1 августа, явился прямым результатом телеграфной перебранки между контр-адмиралом В.К. Витгефтом и адмиралом Е.И. Алексеевым о роли и задачах порт-артурской эскадры. В итоге такого «обмена мнениями» Алексеев не имел никаких сведений о намерениях Витгефта. Соответственно заблаговременного извещения командования флотом о дне выхода эскадры и маршруте перехода во Владивосток, чтобы согласовать по месту и времени действия порт-артурских кораблей и владивостокских крейсеров, Алексеев не получил. Пресловутая телеграмма, отправленная Витгефтом при выходе из Артура, содержала бабье шлепанье губами насчет выхода согласно предписанию, но ничего конкретного, кроме «сам дурак и царь твой тоже» она не содержала. Витгефт отправлялся в море не побеждать, а умирать.

Но, как бы ни оценивать деятельность Алексеева, он все-таки занимал пост главнокомандующего, и мог и должен был отдавать приказы на основании конкретной информации. А что он мог приказать без информации? Вот и появилась дурацкая телеграмма № 2665.

Заметим, что еще в конце июня Алексеев, в разгар перепалки после первого выхода Витгефта 10 июня, был вынужден известить Н.И. Скрыдлова о том, что «артурская эскадра в ближайшие дни, по-видимому, не выйдет», а 1 июля телеграфно рекомендовал вывести крейсера к восточным берегам Японии для борьбы с активизировавшимся в этом районе судоходством противника (после цусимских походов Безобразова перевозки грузов через восточное побережье резко возросли ввиду прекращения перевозок через западное побережье). Так возник план Тихоокеанского похода Владивостокских крейсеров.

Как мы знаем, успех этого боевого похода в военном и политическом отношении превзошел все предыдущие успехи.

Но чудес не бывает. Крейсера после трех серьезнейших походов настоятельно требовали ремонта, на который и были поставлены немедленно по возвращении.

Утром 29 июля, после того как миноносец «Решительный» с депешами из Порт-Артура благополучно достиг Чифу, и офицер связи смог воспользоваться услугами местного телеграфа, Алексеев узнал, что контр-адмирал В.К. Витгефт решился-таки на прорыв во Владивосток.

Инструкция командующего флотом вице-адмирала Н.И. Скрыдлова, объясняющая задачи экстренного выхода кораблей, была получена начальником отряда контр-адмиралом К.П. Иессеном в 2 часа ночи 30 июля.

План действий был сформулирован так:

«1). Весьма экстренной и секретной телеграммой № 2665 от 29 июля, отправленной из Мукдена в 8 часов утра (по петербургскому времени), Наместник сообщил мне следующее: «Эскадра вышла в море, сражается с неприятелем. Вышлите крейсеры в Корейский пролив».

2). Неизвестность намерений адмирала Витгефта, то есть прорываться ли во Владивосток или возвратиться после боя в Порт-Артур, а равно и неизвестность времени выхода эскадры из Порт-Артура делают затруднительным определить, может ли вообще и если может, то в какое время произойти встреча вверенного Вам отряда с эскадрой адмирала Витгефта.

3). Цель посылки вверенного Вам отряда состоит в следовании на соединение и на помощь эскадре адмирала Витгефта, по присоединении к которой имеете поступить под его команду.

4). Момент отправления телеграммы 8 часов утра петербургского времени (соответствует 2 часам дня местного владивостокского времени) показывает, что если бы адмирал Витгефт и вышел во Владивосток в момент отправления телеграммы, а не ранее, он пройдет Корейский пролив на север ранее, чем вверенный Вам отряд подойдет к проливу с севера, почему встреча Ваша при таких условиях может произойти только к северу от Корейского пролива.

Более вероятно, что адмирал Витгефт вышел значительно ранее отправления телеграммы, почему, если он направился во Владивосток, то находится в Японском море и на пути к названному порту. Отсутствие адмирала Витгефта на названном пути должно служить указанием, что или адмирал Витгефт вовсе не вышел или направился по неизвестному, необычному пути.

(Адмирал Скрыдлов почему-то вовсе не допускал третьего варианта, действительно имевшего место – Витгефт вышел и направился именно по «известному» пути, но не смог дойти до Корейского пролива, поскольку указанный путь был хорошо известен также и адмиралу Того. – Авт.)

5). Исполняя положенное в основание возложенного на Вас поручения требование идти навстречу адмиралу Витгефту и не имея основания встретиться с ним к югу от Корейского пролива, Вы в случае, если не встретите адмирала Витгефта до параллели Фузана, далее к югу идти не должны.

(А как насчет встречи не с Витгефтом, а с противником, который тоже имеет свое мнение касательно того, что «должен» и «не должен» делать адмирал Иессен? – Авт.)

6). К параллели Фузана следует подойти рано утром и крейсировать на этой параллели на пути судов, идущих на север до 3–4 часов пополудни, после чего полным 15-17-узловым ходом возвращаться во Владивосток.

(Как будто Скрыдлову и вовсе неведомо, что армада Камимуры всю войну караулит Владивостокские крейсера именно в том районе, где он рекомендует крейсировать – Авт.)

7). Если около Фузана усмотрите эскадру адмирала Камимуры, то, не вступая с ней в бой, должны отвлекать ее на север в погоне за собою.

(А если Камимура объявится с севера, что вполне возможно, то куда его завлекать? – Авт.)

8). В случае, если за неприятелем обнаружится преимущество в ходе, предоставляется выбросить за борт часть топлива и пресной воды.

(Это очень похоже на способ снятия с мели броненосца в 13 000 тонн водоизмещения путем перебегания команды с носа на корму и обратно, как рекомендовал делать адмирал Бирилев с севшим на мель броненосцем «Орел». Может быть, адмирал Скрыдлов и был когда-то настоящим моряком, но к моменту вступления в командование тихоокеанской эскадрой он явно превратился в моряка «паркетного» – Авт.)

9). Никакими посторонними задачами, кроме чисто военных, Вы не должны отвлекаться.

(Интересно бы узнать мнение японцев на этот счет – на какие это еще задачи можно «отвлекаться» во время войны и в районе самых активных военных действий – Авт.)

10). Основные взгляды и требования мои известны из моих предшествующих инструкций Вам и адмиралу Безобразову.

(Иессену как раз они известны лучше некуда – Скрыдлов просто сначала отстранил его от командования, а потом послал в тихоокеанский поход, риск которого настолько превышал все допустимые пределы, что Скрыдлов как мог упирался против посылки крейсеров перед Алексеевым, а Безобразов – перед Скрыдловым. А Иессену упираться уже было никак нельзя – вести крейсера, кроме него, было некому. Даже на пике успехов кризис высшего командования просматривался совершенно явственно! – Авт.).

11). В случаях, не предусмотренных этой инструкцией, имеете поступить наилучшим образом на основании Вашей обширной морской практики.

(Пожалуй, этот пункт приказа наиболее понятен и приемлем для адмирала Иессена, как флотоводца настоящего, а не «паркетного» – Авт.)».

Документ приведен полностью не случайно (он обычно пересказывается скороговоркой). Сведения в той части приказа (первые 4 пункта), за содержание которых целиком и полностью отвечает руководство флотом и выше (т. е. Скрыдлов и Алексеев), крайне обтекаемы, не соответствуют сложности и важности боевой задачи. Зато конкретные указания (пункты с 5 по 10) настолько явно показывают «паркетность» адмирала Скрыдлова, что становится страшно за всех исполнителей приказа – отряд просто суют к черту в зубы, да еще и предлагают принять наиболее удобную для пережевывания позу. Только последний, 11-й пункт приказа, в котором Иессену предоставляется относительная свобода действий, и может быть принят к исполнению. Что, кстати, Иессен и сделал.

Раньше Владивостокский отряд занимался самостоятельным крейсерством хотя и в оживленных, но не настолько хорошо защищенных от набегов районах. А направлять корабли в самый опасный участок, заведомо находящийся под контролем превосходящих сил неприятеля, с развитой системой наблюдения и оповещения – это уже не риск, а прямое самоубийство.

По возвращении в базу из июльского похода наши крейсера, как мы знаем, встали на ремонт и приступили к приемке угля.

«Громобой» занялся починкой рулевого привода и находился в суточной готовности к выходу в море. «Рюрик», с разобранными холодильниками, был в 12-часовой готовности. В котельном отделении «России» был неисправен клинкет, и четыре из 32 котлов крейсера были под угрозой выхода из строя.

Получив приказание, экипажи кораблей начали форсированные работы по приготовлению к походу. Ремонт был свернут, и в экстренный поход крейсера вышли, не будучи исправными. Перечисленные неисправности проявились во время боя и стоили жизни сотням наших моряков. Но если бы только это!

В отличие от русских вице-адмирал Камимура узнал о происходящем между порт-артурской эскадрой и силами адмирала Того бое 28 июля в тот же день около 17 часов. Приказав всем кораблям своего 4-го боевого отряда под командой Уриу срочно пополнять запасы угля и приготовиться к выходу, он ожидал, когда ему поставят задачу. На следующий день около 9 часов утра вице-адмирал Камимура принял по радио от командующего Соединенным флотом адмирала Того сообщение о результате боя 28 июля и распоряжение выйти в море. Через 2 часа (!) его 2-й боевой отряд покинул базу Озаки-ван на острове Цусима.

В это время новые радиотелеграммы о том, что русские крейсера «Аскольд», «Диана», «Новик» и несколько порт-артурских миноносцев движутся на юг, в сторону Владивостока, заставили Камимуру несколько скорректировать планы: его отряд взял на себя наблюдение за северной частью Корейского пролива по линии N-S.

Основной целью действий японцев было, естественно, уничтожение обнаруженных русских кораблей.

Преимущества неприятеля не ограничивались только тем, что японский адмирал мог располагать бóльшим числом кораблей. Качественное превосходство четырех броненосных крейсеров тоже играло далеко не последнюю роль. Главные силы – «Идзумо», «Ивате», «Токива», «Адзума» – были не только быстроходнее, лучше бронированы, но и отвечали требованиям к эскадренному бою. У японских кораблей расположение орудий главного калибра было башенным, у наших – палубно-казематным. Следовательно, в бою на параллельных курсах – излюбленной тактике японцев – неприятель заведомо исключал участие в бою 50 % наших орудий. Знал об этом Иессен? Безусловно. Следовательно, в какой-то мере уравнять шансы в дуэли главных калибров можно было только за счет умелых и неожиданных для противника маневров, сбивая противнику пристрелку и меняя свои сектора обстрела.

Дальность стрельбы орудий тоже была не в пользу русской артиллерии. Превосходство это наблюдалось не только у башенных 8-дюймовых орудий, имеющих бόльшие, чем палубные установки, углы возвышения. Такое же различие в характеристиках было и у 6-дюймовых орудий.

«При расстоянии в начале боя более 50 кабельтовых, – пишет в рапорте адмирал Иессен, – у наших 6-дюймовых орудий все время получались недолеты, между тем как японские 6-дюймовые снаряды все время попадали и давали даже перелеты».

Подобно Порт-Артурской эскадре, Владивостокские крейсера не имели оптических прицелов и горизонтально-базисных дальномеров Барра и Струда. Примитивные дальномеры Люжоля не могли дать на больших дистанциях достаточно точного измерения расстояний.

Так что на стороне японцев был и количественный, и качественный подавляющий перевес. Гораздо больший, чем у Того над Витгефтом. Вся надежда могла возлагаться только на умелую тактику, т. е. на «гроссмейстерские качества» адмирала Иессена.

Крейсера «Россия» (флаг контр-адмирала К.П. Иессена), «Громобой» и «Рюрик» снялись с якоря в 5 часов утра 30 июля.

Вскоре после того, как Владивостокский отряд покинул базу, командование флотом узнало о безуспешности прорыва 1-й эскадры и сделало попытку возвратить крейсера. Этот эпизод красочно описал В. Пикуль в своем романе «Крейсера»:

«Скрыдлов бомбой вырвался из кабинета, потрясая очередной телеграммой наместника:

– Все меняется! Витгефт убит, наша эскадра разорена… Крейсера надо вернуть, иначе… Срочно высылайте вдогонку им миноносец! Самый быстрый! Пусть не жалеет угля и машин. Пусть догонит, пусть вернет. Крейсера там уже не нужны!

Номерной миноносец сорвался с рейда и стремглав вырвался в открытое море. Молодой командир в кожаной тужурке пригнулся на мостике, как жокей в седле, крича по трубам в машину:

– Ну, ребята… выжимай! Сколько можете…

Словно острый нож, миноносец вонзился в тяжелые волны – пошел, пошел, пошел распарывать их, резать, кромсать, как плугом. Свистящая пена летела через головы людей, корпус от напряжения сочился «слезой», но об этом никто не думал. Главное – догнать, остановить, вернуть… Больше суток длилась чудовищная гонка, наконец, где-то очень далеко горизонт украсило выхлопами дымовых труб. Но «лошадиные силы» машин иссякли, и командир красными от соли глазами, чуть не плача, смотрел, как растворяются дымы русских крейсеров, уходящих все дальше и дальше – в неизбежное, в роковое…

С большим трудом он вернул миноносец во Владивосток. Его шатало от усталости, рука с трудом вскинулась к фуражке:

– Крейсера ушли… я видел только их дымы!

Скрыдлов, отвратясь от карт, обратился к иконе:

– Господи, простишь ли? Вечная им память…»

Скромные возможности радиотелеграфов системы Дюкретэ, установленных на крейсерах, приводили к тому, что отряд практически сразу после выхода в открытое море терял связь с берегом. Наши корабли могли держать двухстороннюю связь на расстоянии не более 30 миль. На миноносцах же радиотелеграфные аппараты вообще не устанавливались. В будущем, ожидая прихода эскадры Рожественского, Иессен придаст радиосвязи, как и оптическим дальномерам, первостепенное значение. Но сейчас они шли прямо в ловушку Камимуры, надеясь, что встретят Витгефта, хотя ни Витгефта, ни его эскадры уже не было.

В 9 часов 30 минут 30 июля личный состав отряда узнал о цели выхода в море, сохранявшейся до этого в тайне.

«Проложив курс, считавшийся наиболее вероятным для перехода во Владивосток эскадры Витгефта, отряд направился ей навстречу… следуя в течение светлого времени… в строе фронта с промежутками между кораблями в 20 кабельтовых…»

Читая эти сухие строчки, тем не менее словно находишься на палубе одного из наших крейсеров. Молодой мичман Всеволод Егорьев, как и все его товарищи – а всего их было 2347 человек – напряженно вглядывались в морскую дымку, страстно желая увидеть силуэты артурских «утюгов» – пусть не в полном, быть может, составе, но прорвавшихся. На ночь крейсеры перестроились в кильватерную колонну, а с рассветом следующего дня опять пошли строем фронта, увеличив интервалы сначала до 30, а затем до 50 кабельтовых.

Считаясь с возможной встречей тумана, Иессен с «России» по радио дает следующие указания остальным двум крейсерам:

«В случае тумана немедленно вступить в кильватер «России», которая неизменно сохранит свой курс и ход, и показывать свои позывные свистками. В случае разлучения идти до параллели Фузана, затем повернуть обратно во Владивосток, куда идти 15-узловым ходом…»

Вечером того же дня отряд снова перестроился в кильватерную колонну, лег на курс S и уменьшил ход до семи узлов.

Японские силы в это время в Корейском проливе состояли из 2-го боевого отряда – броненосные крейсера «Идзумо» (флаг вице-адмирала Камимуры), «Адзума», «Токива», «Ивате» (флаг младшего флагмана контр-адмирала Мису), авизо «Чихайя»; 4-го боевого отряда – крейсера 2 класса «Нанива» (флаг контр-адмирала Уриу), «Такачихо», «Нийтака», «Цусима»; 7 отрядов миноносцев общей численностью 25 единиц. Итак, Иессена караулила армада из 8 крейсеров, не считая авизо «Чихайя», под командой трех адмиралов, сопровождаемая целой флотилией «морских ос».

Задачи, выполняемые в районе кораблями японского флота: 2-й боевой отряд осуществлял поисковую операцию по обнаружению прорвавшихся порт-артурских кораблей на севере и северо-востоке от о-ва Цусима; 4-й боевой отряд нес сторожевую службу в проливе; крейсеру «Нийтака» Камимурой было приказано находиться у южной оконечности о-ва Цусима. Флагман 4-го отряда крейсер «Нанива» с вечера 31 июля осматривал район моря в северной части пролива. Крейсера «Такачихо» и «Цусима» находились в пределах Восточного прохода Корейского пролива; миноносцы в ночь на 1 августа занимали сторожевые посты в разных точках Корейского пролива. Часть японских миноносцев должна была с рассветом следующего дня присоединиться ко 2-му отряду к северу от острова Цусима; авизо «Чихайя» был в северной части Восточного прохода.

Ранним утром 1 августа 2-й боевой отряд, двигаясь курсом 213° (3/4), обнаружил на южных румбах Владивостокские крейсера. Выслушав доклад, Камимура распорядился не идти некоторое время на сближение, давая нашим крейсерам возможность зайти в ловушку как можно дальше. Крейсера Камимуры увеличили ход, отрезая Иессену возможные пути отхода.

Наши корабли незадолго до обнаружения их японцами в 4 часа 30 минут повернули на курс 270°. Скорость была прежняя – 7 узлов.

Следует отметить благоприятные для японской стороны факторы:

– внезапность встречи;

– расположение отряда Камимуры между Владивостоком и кораблями Иессена, не позволяющее последним уклониться от нежелательного боя и начать отход к своей базе по кратчайшему пути; опознавание японцами русского отряда сразу как противника (других кораблей такого водоизмещения быть в районе просто не могло);

– хорошая летняя погода, начало боя ранним утром (полному завершению боя не могли помешать ни сумерки, ни короткий световой день);

– японцы с самого начала оказались на насолнечной стороне;

– ограниченное для маневра водное пространство: корабли находились между японскими и корейскими берегами (до северной оконечности о-ва Цусима – 36 миль, до корейского порта Фузан – 42 мили);

– подавляющее превосходство в силах;

– близость своих баз, возможность вызвать подкрепление (до миноносцев включительно).

Анализируя эти факторы, впору впасть в прострацию – шансов на спасение практически никаких! Адмирал Скрыдлов уже пропел нашим крейсерам «вечную память», и у него были весьма веские основания не сомневаться в своей правоте.

Но! Вел наши крейсера не «паркетный», а настоящий адмирал, и две с лишним тысячи моряков знали свое дело.

Выслушав доклад каперанга Андреева, опустившего бинокль: «Головной – «Идзумо» (а перед этим в утренней мгле еще некоторое время наши моряки все старались распознать в неясных силуэтах, возникших на северных румбах, родные артурские корабли), Иессен перекрестился и провозгласил: «Аллярм!».

В.Е. Егорьев цитирует рапорт К.П. Иессена: «Первоначально я намеревался, в случае возможности, лечь на NOst и прорваться в Японское море… однако неприятель, заметив мое намерение и имея первое время преимущество в ходе, стал сближаться с нами, почему я курс склонил к осту и продолжал идти на этом румбе…».

Аргументация адмирала между, прочим, нетривиальна, как и поражает сложностью вся схема маневрирования кораблей во время боя.

Никак невозможно идти в сторону появившегося противника – неравенство сил очевидно. На юг двигаться тоже нельзя – там находятся неприятельские базы, и все способное стрелять выйдет навстречу. Естественным выбором, не требующим долгих расчетов, могут стать восточное и юго-восточное направления: там никого нет.

Но есть еще курс и на северо-восток. А маневр контркурсом более предпочтителен, потому что в случае удачи сразу может решить все проблемы – кратчайшая дорога на Владивосток свободна. Не вредно также принять в расчет и то, что японцы не умеют вести бой на контркурсах – если уж учитывать британское влияние на всю их стратегию и тактику.

Но, кроме всего прочего, нельзя забывать, что К.П. Иессен должен был быть очень аккуратным в своих решениях, чтобы его, в случае каких-либо «инициатив» с неудачным исходом, не обвинили в неисполнении инструкции командующего, пункт седьмой которой обязывал не вступать в бой, а увлечь неприятеля на север. «Адмиральский синдром», сковывающий инициативу моряков настоящих и заставляющий их слушаться моряков «паркетных», давил и на него.

Конечно, в Порт-Артуре он проявлялся в куда более жутком виде, но разве от этого легче? Иессену непозволительно было при виде неприятеля «забыть», что наши крейсера вышли в море для встречи порт-артурцев и «расчистки» им дороги. Он-то ведь ничего не знал о судьбе артурской эскадры, а еще и о том, что его уже «отпели».

Успех предпринятого русским адмиралом маневра целиком зависел от скорости мышления его основного «оппонента»: если Камимура затянет оценку ситуации и выработку мер противодействия, то японские крейсера за время поворота наших крейсеров уйдут на запад, освободив Владивостокскому отряду дорогу. Для осмысления новых условий японскому командующему мало заметить начало и сторону поворота, нужно еще и определить, куда хотят уйти русские корабли, чтобы начать что-то предпринимать.

Попытка поворота на NОst не удалась – неприятель оказался на высоте и не задержался с ответом. Поняв, что путь на северо-восток отрезан, контр-адмирал К.П. Иессен должен был избрать новую линию уклонения – курс Ost.

Наш адмирал не бросился сломя голову прочь. Он по порядку «перебирает» варианты: курс – чистый Ost – остается не только предельно близким к норду, но и позволяет уводить неприятеля от Корейского пролива. Немаловажно и то, что японцы находятся в секторах стрельбы всех крейсеров.

Указанными маневрами кораблей К.П. Иессен руководил вполне уверенно, как бы демонстрируя, что ситуация находится под его контролем. Адмирал учитывал также, что «Рюрику» тяжело поспевать за более новыми и быстроходными «Россией» и «Громобоем». Поэтому полный ход отряд развивал постепенно. Через 10 минут после поворота скорость была доведена до 15, а вскоре и до 17,5 узла.

Неизвестно, узнал ли Иессен, что полного хода нет и, возможно, не будет, и устроил ли мгновенный «адмиральский разбор» подчиненным. В рапорте об этом ничего нет, и у Егорьева тоже. То, что крейсер «Россия» имел возможность и без части работающих механизмов (проклятый клинкет!) дать близкую к предельной для отряда скорость (18 узлов, как у «Рюрика»), можно смело утверждать. В «низах» корабля отлично представляли, что вопрос стоит о жизни и смерти, поэтому разумно «нагрузить» действующие котлы и сверх допустимых норм. Даже рискуя, профессионал остается профессионалом.

Японцы, когда сообщают о прорвавшемся через неприятельскую линию «Аскольде», отмечают: хотя на корабле были повреждены дымовые трубы и котел, «крейсер все-таки без труда дал20-узловую скорость и ушел».

Японцы безбожно лукавят: 20-узловая скорость далась «Аскольду» совсем не «без труда», а как раз напротив – героическим трудом механиков и кочегаров. И повреждения труб – это не просто «повреждения», а полное отсутствие одной из них и серьезное повреждение другой. Так что пятитрубный «Аскольд», вступая в бой против «Асамы», «Якумо» и «Сумы», был весьма похож на четырехтрубный «Варяг», а на подходе к Шанхаю он больше смахивал на трехтрубные «Диану» или «Аврору». Как известно, проектная скорость «Аскольда» была 24 узла. Этих самых четырех узлов он и не мог развить. Но он же не удирал, как заяц – он прорывался с боем, оставив весьма заметный след в виде выведенных из строя «Асамы» и «Якумо», полыхающей «Сумы» и двух потопленных миноносцев. Как говорится, если он это наделал с испугу, то все бы так пугались!

События теперь начали быстро наслаиваться друг на друга. Прежде всего, стали давать о себе знать результаты стрельбы японцев. В 5 час. 23 мин. в кормовую трубу «России» попал и разорвался 8-дюймовый снаряд. Тяга машин упала, скорость корабля резко уменьшилась. Два других крейсера нашего отряда вынуждены были, чтобы избежать столкновения, выйти из строя: «Громобой» положил руль влево, «Рюрик» – вправо. «Громобой» вскоре сумел занять свое место.

Как назло, прямо по курсу появился еще один японский крейсер. Им был идущий контркурсом «Нанива» с контр-адмиралом Уриу на борту. Пока единственным ориентиром для Уриу были дымы из труб сражающихся кораблей. С уменьшением дистанции на «Наниве» опознали левую (относительно себя) группу как русский отряд и повернули вправо, чтобы соединиться со своим 2-м отрядом.

План действий начальнику Владивостокского отряда пришлось срочно «в виду неприятеля» пересматривать. В 5 часов 36 минут наши крейсера отвернули на 20° вправо, почти исчерпав тем самым «запас» возможных курсов. Выбор нового направления в 110° Иессен позже объяснил необходимостью отогнать «Наниву» левой носовой 203-мм пушкой флагманского крейсера, а для этого надо было ввести японский крейсер в угол ее обстрела.

У начальника отряда не было ни желания зависеть от намерений новой цели, ни времени для долгого наблюдения за ней, чтобы определять, в каком точно секторе стрельбы окажется «Нанива» по завершении уклонения. Головной корабль Камимуры «Идзумо» к моменту обнаружения русскими крейсера «Нанива» находился на левом траверзе «России». После поворота он остался под огнем левого кормового 8-дюймового орудия, сектор стрельбы которого «увеличен» поворотом на те же 20°. Вроде бы возможность накрыть «Наниву» – более, чем благоприятная.

Но у нашего адмирала есть более важные проблемы: вместо отрыва от японских кораблей реально вырисовывается бой с превосходящим противником, «Рюрик» идет вне строя, неприятеля ему закрывает «Громобой», нужной скорости у «России» пока нет, и стремящиеся выйти в голову русской колонны корабли Камимуры проходят уже по левому борту. Доклады с боевых постов неутешительные, потому что к этому времени левый борт русских крейсеров уже изрядно пострадал; некоторые орудия этого борта сами вышли из строя вследствие поломок механизмов вертикальной наводки. В 5 час. 38 мин. на «России» принят семафор с «Громобоя»: «Командир ранен».

А бой продолжался всего-то чуть больше получаса!

То есть обстановка настолько обострена, что специально «заниматься» крейсером «Нанива» не нужно. Тем не менее своевременность и «артиллерийская» правильность решения, принятого Иессеном, сразу дали о себе знать: было замечено попадание в крейсер «Нанива». Поворот вправо на 20° сразу поставил «Наниву» в критическое положение!

Уже через 2 минуты после нового изменения курса «Россией» крейсер «Нанива» делает резкий поворот на 16 румбов и стремительно пытается перейти на правый борт русского отряда, уступая дорогу своим кораблям. Контр-адмирал Уриу сумел быстро разобраться в обстановке.

Разберешься, когда тебя накроют восьмидюймовкой!

Таким образом, поворот вправо на 20° – пример тактического мастерства К.П. Иессена. Пристрелявшись по «Наниве», можно было еще несколькими попаданиями если не потопить эту калошу, то полностью вывести ее из строя. Но русский адмирал не стал доводить задуманное до логического завершения. И тому были серьезные причины, связанные с крейсером «Рюрик».

С 5 час. 23 мин. – с момента уменьшения «Россией» хода – «Рюрик» шел вне общего строя. Тем самым огневая мощь отряда была ослаблена. Помимо всего, необходимость в новом повороте отряда давно назрела: японцы явно пристрелялись, а их снаряды обнаружили большое фугасное действие. Неприятель проходил по левому борту «России», а «Рюрик» «нажимал» на наш флагман справа. Сигналы с головного корабля: в 5 час. 45 мин. «меньше ход», а в 5 час. 55 мин. «вступить в строй» ни к чему не привели: третий крейсер отряда продолжал идти правее «Громобоя». Замыкающему кораблю, считая скорость «России» равной 15 узлам, нужно было уменьшить скорость до 13 или 12 узлов соответственно, чтобы в указанное время отвернуть всего лишь на 20° влево и оказаться позади «Громобоя» в двух или трех кабельтовых. «Рюрик» же не смог выполнить команду флагмана в течение целых 37 (!!) минут.

Такую неслыханную неисполнительность в бою можно объяснить только тем, что на главном командном пункте корабля создалась чрезвычайная ситуация вследствие получения в начале сражения командиром крейсера и старшим офицером смертельных ран.

Вступивший в управление «Рюриком» старший артиллерийский офицер К.П. Иванов-13-й не успел или не имел возможности полностью разобраться в обстановке. Новый командир, не получив никаких указаний от погибших предшественников, мог подумать, что его корабль и должен находится на правом фланге, а отряд перестраивается в строй пеленга, как было в июне, когда наши крейсера таким образом успешно выдержали бой на отходе с тем же противником.

Наш адмирал принял решение: в 6 часов отряд начал последовательный поворот вправо. Иессен предложил противнику бой на контркурсах.

Бой на контркурсах имеет свои особенности. Во время выполнения поворота уязвимость отряда возрастает. При сближении нужно вначале вести огонь по головному кораблю неприятеля. Затем, по мере прохождения вражеского отряда вдоль нашей линии, огонь последовательно переносят на второй корабль в строю и т. д. Поэтому по первому кораблю неприятельской колонны (стреляющего в это время по «России») должны вести огонь наши крейсера, которые еще не легли на новый курс. Учитывая траверзное расположение крейсера «Идзумо», наш флагман должен стрелять по концевым японским кораблям.

Повернуть раньше на контркурс Иессену не позволяла уверенность в возможности прорыва курсом 90°: японские корабли увеличивали ход не одновременно, в результате чего головной «Идзумо» оторвался от остальных крейсеров на 8-10 кабельтовых.

Начальник нашего отряда не собирался быть организатором собственного расстрела, и последовательное изменение крейсерами курса вправо – единственно правильное решение. Чтобы получить и меньше повреждений, адмирал предпочел подставить противнику корму, хотя она и менее защищена (в сравнении с носовой частью). Учитывая вероятность столкновения с третьим крейсером отряда, на «России» не стали класть руль на борт, и поворот вышел с большим радиусом.

На «Рюрике» оценили опасность по-своему: крейсер уменьшил ход до малого, затем даже застопорил машины. В это время неподвижный корабль и получил тяжелое повреждение рулевого привода, приведшего к полной потере управляемости и выходу из общего строя.

Начало следования курсом NW завершает первую фазу боя. Японские историки отмечают следующие эпизоды этой части боя, выгодные Камимуре: «…отставание «Рюрика» в самом начале…было использовано ими для сосредоточения по нему огня, что создало трудное для русских крейсеров положение»; «…момент, когда после половины 6-го часа утра русские крейсеры несколько уклонились вправо, что позволило крейсерам Камимуры поражать их в течение нескольких минут «анфиладным» (продольным) огнем».

Эта часть боя стала самой тяжелой для русских кораблей и характеризуется неоднократно повторяющимися попытками двух крейсеров Владивостокского отряда защитить потерявший управление «Рюрик». В том не было сомнений и у японцев, которые не упустили такую благоприятную для себя возможность получить «вещественные» доказательства своего численного превосходства над русскими кораблями.

Каждая сторона представила свое видение тех событий. Отличий очень много. Полностью воссоздать картину событий чрезвычайно сложно. Для этого нужны вахтенные журналы, документы штурманов, эксплуатационные журналы главных машин, артиллерийские формуляры кораблей. Невозможно уточнить и боевое маневрирование: точность показаний приборов сомнительна.

В.Е. Егорьев привел в своей книге все точки зрения. Но, рассматривая японское «объяснение», он особенно отмечает, что слишком много в версии подозрительного. Причем в существенных моментах. Например, хвастливый пересказ реляции вице-адмирала Камимуры о бое 1 августа, напечатанный в сентябре 1904 г., гласит, что неприятель сумел выполнить охват головы нашего отряда целых три раза (учитывая, что для подготовки и выполнения каждого маневра требуется определенное время, получается, что японцы только и занимались утром 1 августа тем, что выполняли один «охват» за другим).

Радость вице-адмирала Камимуры неподдельна: «…Позиция японцев в виде «палочки над Т» была решительно невыгодна для противника, так как поэтому только крейсер «Россия», будучи головным, мог стрелять, остальные два были закрыты его корпусом и стрелять не могли, тогда как все наши корабли могли сосредоточить свой огонь на ближайшем из неприятельских…».

Японцы с подачи адмирала Того в своих описаниях обожают носиться с пресловутой «палочкой над Т» и не замечают, как сами себя выставляют в невыгодном свете. Ведь охват – это тактический прием в морском сражении для достижения преимущества в сосредоточении артиллерийского огня по одной части неприятельского флота. Итоги боя определяются не количеством выполненных одной стороной охватов, а результатами такого действия. Можно один раз обогнуть голову или конец колонны и успеть причинить гибельные повреждения ближайшему неприятельскому кораблю. А японцам, получается, трех раз было мало!

Как говорится: чем хвастаемся, Камимура-сан? Одна эта реляция подтверждает прозвище, прилепленное Камимуре нашими моряками: адмирал Кикимора. Без всякого «сан».

В.Е. Егорьев ссылается также на отзыв немецкого историка Меурера о пристрастности и грубых грехах против истины, в которых он обвиняет японское официальное описание. В пристрастности этого аналитика обвинить трудно, так же, как усомниться в справедливости заявления британского военно-морского атташе Пэкинхема относительно намерений Того 28 июля.

Что нужно было делать обоим начальникам отрядов? Активной стороной являлись русские крейсера, т. е. им принадлежала инициатива во всех маневрах. Пока наши крейсера были в состоянии оказывать сопротивление (двигаться, постоянно меняя направление, стрелять), каждой перемене их курса должно было соответствовать аналогичное действие японцев. Причем для наших крейсеров невыгоден бой на небольших дистанциях – скажется решительное преобладание японцев в артиллерии. Эффективность собственного огня не столь важна (орудий на всех врагов все равно «не хватит»). Более существенно самим не получать повреждений. Это возможно лишь за счет маневрирования.

Для «России» и «Громобоя» поворот вправо прошел вполне удачно; крейсера сумели лечь на курс NW. Угол поворота был, как и в первый раз, опять большим (205°), да еще и с увеличенным радиусом циркуляции. Японский отряд вынужден был все это время следить за нашим, перемещаясь на восток, чтобы только после определения нового направления движения лечь на параллельный курс.

Тактическое мышление японцев явно уступало нашему: как Того, так и Камимура все время то стремились навязать бой на параллельных курсах, то состроить дурацкую «палочку над Т». После поворота наш адмирал оценил ситуацию как благоприятную для себя: путь был свободен, дистанция до противника увеличилась, а его ход был уже меньше нашего. У Иессена даже появилась уверенность, что прорыв стал возможен. Ситуация, похожая на 28 июля! Похожая вплоть до следующей стадии – один корабль оказался не в состоянии держать эскадренный ход.

Вскоре с «России» заметили, что «Рюрик» отстал, и неприятель сосредоточил по нему огонь. Какое решение надо принять Иессену, чтобы дать возможность «Рюрику» исправить повреждения, и, быть может, самостоятельно достичь Владивостока?

Единственный выход – каким-то образом отвлечь неприятеля, увести за собой, заставив поверить, что «Россия» и «Громобой» тоже могут стать добычей. И крейсера повернули назад. Курс Иессен выбрал таким, чтобы пройти между поврежденным кораблем и вражеским отрядом, принимая своими бортами удары, направленные в описывающий одну циркуляцию за другой «Рюрик».

Вот – это уже совсем не такое решение, какое принял Витгефт. Там для поддержки отставшей «Полтавы» вся эскадра замедлила ход и тем самым отдала инициативу маневров противнику. Здесь – совсем наоборот. Маневры отряда резко усложнились, заставляя противника разгадывать одну загадку за другой. Иессен действовал по-макаровски!

В целом намерения русского адмирала полностью оправдались, за исключением одного момента. В 7 часов утра, для тушения большого пожара под полубаком, «России» пришлось отвернуть вправо и пойти некоторое время по ветру. В это время флагман с «Громобоем» и описали вокруг «Рюрика» циркуляцию, позволив тем самым неприятелю вести огонь по всем трем крейсерам.

Вот какие данные приводит В.Е. Егорьев в своей книге об этом эпизоде: «…Видя, что «Рюрик» не поворачивает, мы возвращаемся к нему, проходя между ним и неприятелем и принимая на себя все ему предназначавшиеся снаряды, проходя в расстоянии 30 кабельтовых от неприятеля…»

В начале 8-го часа у Иессена создалось впечатление, что «Рюрик» «стал понемногу справляться с рулем, так как лучше удерживался на румбе, почему ему подняли сначала сигнал «Идти полным ходом», а затем «Владивосток».

Японцы об этой фазе боя пишут, что «Россия» и «Громобой» заслоняли своими корпусами неподвижный «Рюрик». Эта точка зрения пересказывается и во многих отечественных источниках, причем ссылаются на вышеуказанную цитату из В.Е. Егорьева. Но ведь ничего подобного из его слов не следует!

Не нужно быть сверхзнатоком теории и практики артиллерийского дела, чтобы поставить под сомнение навязываемую японцами точку зрения.

Редкая в реальности ситуация, когда стреляют по одному кораблю, а попадают в другой, возможна только при нахождении случайной цели в эллипсе рассеивания снаряда, летящего в первый корабль. При ведении огня на 40–50 кабельтовых для калибра 8 дюймов максимальные отклонения снаряда по дальности не превысят одного кабельтова, а боковые – 0,4 кабельтова. А так как, по законам рассеивания, падения снарядов группируются на площади неравномерно – гуще к центру и реже к краям, – находящийся на дистанциях, равных максимальным отклонениям по дальности и боковому отклонению, корабль мало рискует получить в борт снаряд от противника, стреляющего по его мателоту.

Точные значения величин отклонений снарядов для крейсеров отряда Камимуры вряд ли могут быть точно определены. Но в материалах войны зафиксированы наблюдения многих участников боев, не доверять которым нет оснований.

Вот, например, оценка артиллерийского офицера 1-й Тихоокеанской эскадры лейтенанта К.Ф. Кетлинского, который сумел 28 июля оценить профессиональную подготовку противника. Когда дистанция между главными силами, сближающимися контркурсами, была более 70 кабельтовых, то японские 12-дюймовые снаряды «не отклонялись в дальности более трех-четырех кабельтовых, что уже само по себе означает великолепную стрельбу на таком расстоянии».

Так как рассеивание снарядов «крейсерского» калибра еще меньше, то можно уверенно считать эту цифру за максимально возможное значение, причем с большим запасом (при стрельбе на 70 кабельтовых). А у Егорьева указана точная цифра: расстояние от неприятеля 30 кабельтовых. Представить себе, что «Россия» и «Громобой» подходили к «Рюрику» ближе, чем на 3 кабельтова и могли длительное время, не останавливаясь, закрывать его своими корпусами, невозможно.

При внимательном прочтении японского труда читаем: «Россия» и «Громобой» четыре раза (!!) возвращались к «Рюрику» и добились своего. Они сумели увлечь за собой четыре японских крейсера.

Вот в чем главный смысл маневрирования, предложенного Иессеном! Корабли отряда не «закрывали» собой «Рюрика», а уводили от него вражеские крейсера, чтобы дать ему возможность наладить управление и починить машины. И это им почти удалось – вся эскадра Камимуры перенесла огонь на «Россию» и «Громобой» и рванула за ними.

Но тут-то и вылез преподобный Сотокичи Уриу, который, как видно, только и умел, что палить по малоподвижной и не отвечающей цели.

Третья фаза боя – движение Владивостокского отряда на север и гибель «Рюрика» – была не менее ожесточенной. План Иессена – увести броненосные крейсера Камимуры от «Рюрика» и тем самым дать ему возможность исправить повреждения и дойти до Владивостока – почти осуществился.

«Рюрик» отрепетовал сигналы «Идти полным ходом во Владивосток» и стал понемногу управляться. Все четыре крейсера Камимуры уцепились за «Россию» и «Громобой» и устремились за ними. Около «Рюрика» остались только «Нанива» и «Такачихо». Это были крейсера 2-го класса, в нормальных условиях опасности для «Рюрика» не представлявшие. Одно попадание восьмидюймового снаряда в любой из них могло привести к «летальному исходу» – вспомним, как вертанула на 16 румбов «Нанива» после попадания с «России» и как задрейфовал «Ивате» после попадания с «Рюрика», сделавшего из его кормы пирог-расстегай.

Но – увы! – разве можно было условия, в которых находился теперь «Рюрик», назвать «нормальными»? Хотя он и стал понемногу маневрировать, но отстреливаться от наседавших «Нанивы» и «Такачихо» он мог только из нескольких уцелевших шестидюймовок, замолкавших одна за другой. Из сектора обстрела остающихся орудий вражеские крейсера могли легко выйти.

Японцы начали забрасывать «Рюрик» снарядами подобно мишени. Это уже мало походило на бой, скорее, это был расстрел. Попытка «Рюрика» таранить ближайший крейсер не удалась, минная атака из единственного уцелевшего аппарата также, к сожалению, оказалась безрезультатной. Тем не менее бой продолжался еще ни много ни мало – два с половиной часа! «Рюрик», в который уже раз оставшись без управления, выписывал одну циркуляцию за другой, пока работали машины. «Нанива» и «Такачихо» вертелись вокруг и вели огонь пусть и не очень прицельный, но в режиме максимальной скорострельности. Однако, пока хоть одна пушка могла стрелять, «Рюрик» сопротивлялся, и на гафеле его реял Андреевский флаг.

Тем временем «Россия» и «Громобой» удалялись от места боя «Рюрика» с крейсерами Уриу. Продвигаясь на север, Иессен понимал, что впереди находится корейский берег. Поэтому небольшими доворотами в сторону неприятеля наши крейсера пытались «нажимать» на крейсера Камимуры, чтобы вынудить их также изменить курс вправо. Одно время это удавалось: японцы не стремились сблизиться и сохраняли дистанцию, перемещаясь в том же направлении. Снова Камимура повел себя как «дворовый» шахматист – обладая решительным преимуществом в бою на дальней дистанции, он был озабочен только сохранением этого преимущества и рассчитывал расстрелять наши крейсера безнаказанно.

Не тут-то было! Полтора часа ожесточенной перестрелки не вывели ни один из наших кораблей из строя, несмотря на потери и повреждения. Лишь в последние полчаса боя неприятель стал «проявлять твердость» в данном вопросе. Здесь уже Иессен повел себя «чутко» – тут же возвратился на последний курс. Инициативу Камимуре опять не удалось перехватить!

На этом галсе было заметно, что большинство орудий на японских крейсерах также молчало. Более-менее боеспособность сохранил крейсер «Токива». Вместо наших крейсеров, как с минуты на минуту ожидал того Камимура, в 9 час. 20 мин. вышел из строя крейсер «Адзума», правда, ненадолго. Устранив неисправность, он пошел в общем строю третьим номером.

Для этого крейсер «Ивате» принял правее и пропустил «Адзума». Сам «Ивате» тоже смотрелся весьма неубедительно – он до этого получил попадание с «Рюрика», в результате которого взлетел на воздух боезапас кормовой башни и застопорилась машина. Но, к чести для неприятеля, «Ивате» сумел запустить машину и снова занял место в строю. Тем не менее, столь эффектных попаданий в корабль противника у нас не было больше ни разу за всю войну.

«Россия» и «Громобой» могли отстреливаться от противника от силы из половины орудий. Нет, причиной этому были не попадания японских снарядов. На дальних дистанциях боя при попытках придать орудиям максимальный угол возвышения ломались зубья шестерен в подъемных механизмах. Пушки обрушивались и становились беспомощными. Вместе с ними беспомощными становились и комендоры. С этим пришлось столкнуться неожиданно – ведь до этого нашим крейсерам не приходилось вести бой на предельных дистанциях. Люди задирали стволы пушек с помощью талей, подставляли свои спины, вскакивали на казенные части и при этом проклинали последними словами Артиллерийское управление: «Што там, в Питере-то раньше думали? Или им дистанция боя в ширину улицы снилась?»

После возвращения в строй крейсера «Адзума», когда Камимура перестал отворачивать, казалось, что участь «России» и «Громобоя» решена – неприятель открыл остервенелый огонь из всех орудий, не корректируя прицелов, и вокруг наших кораблей вода прямо-таки закипела. Но в 9.50 вдруг стрельба резко прекратилась. «Идзумо» с заметным креном лег в разворот на 16 румбов, все остальные японские крейсера повторили поворот и наступила какая-то почти неправдоподобная тишина.

Послав вдогонку несколько 8-дюймовых снарядов (хоть морда в крови, а наша берет!), русские крейсера застопорили машины.

Поле боя осталось за «Россией» и «Громобоем»!

В японских реляциях этот шаг Камимуры объясняется почти полным израсходованием боезапаса и надеждой на то, что остатков такового хватит только на добивание «Рюрика». Перепевы израсходования боезапаса у японцев звучат не только в их реляциях, но и в западных исторических материалах.

В.Е. Егорьев более осторожен в своих комментариях. Наш адмирал допускает возможность принятия Камимурой решения о прекращении преследования «России» и «Громобоя» именно по такой причине, но не высказывает решительного согласия с этой точкой зрения. Не менее убедительна и другая причина возвращения эскадры Камимуры – японский флагман «Идзумо» из-за полученных повреждений сильно потерял ход, боеспособность в должной мере сохранил только «Токива», на «Адзума» и «Ивате» также необходимо было заняться ликвидацией повреждений. Камимура практически перестал управлять своими кораблями. Главной заботой для него стало благополучно вытащить из боя свой флагман, получивший более 30 попаданий.

А «Рюрик» все это время продолжал сопротивляться. «Нанива» и «Такачихо» ослабили огонь, стрельба их стала менее точной. Последняя пушка из кормового каземата все еще изредка плевалась огнем. Но после 9.00 к Уриу подошли на помощь остальные крейсера его отряда – «Цусима» и «Нийтака». В 9.53 шестидюймовка «Рюрика» сделала последний выстрел – кончились снаряды. Крейсер лег в дрейф – окончательно отказали машины. На горизонте показались дымы возвращающейся эскадры Камимуры.

Раненый лейтенант К.П. Иванов-13-й приказал открыть кингстоны. Геройский корабль, исчерпав все силы и средства для защиты, около 10.30 пошел ко дну. Японцы, вместо призового восшествия на корабль противника, смогли только лицезреть уходящий под воду гордо поднятый Андреевский флаг. Как и против «Варяга», Уриу не снискал для себя ничего почетного. Обозленные тем, что «Рюрик» не спускал флага, японцы некоторое время еще продолжали огонь, хотя прекрасно видели, что корабль уже затонул, а море кишит от наших моряков, попрыгавших за борт.

В пресловутых официальных японских реляциях об этом – само собой! – ничего нет. Зато очень много места уделено описанию действий своих кораблей по спасению моряков с «Рюрика» – складывается впечатление, что они вроде бы только этим и были озабочены.

А что же «Россия» и «Громобой»? Наши корабли застопорили ход, экипажи приступили к уточнению потерь и повреждений. «Тогда считать мы стали раны, товарищей считать»…

Наиболее значительные разрушения по корпусу требовали безотлагательных ремонтных работ. «Не будь такой исключительно тихой погоды… эти пробоины безусловно могли быть гибельными» – так отмечено у Егорьева. В целом «Россия» получила 30–35 попаданий снарядов калибра 203 и 152 миллиметра. «Громобой» – приблизительно столько же или немного меньше.

Потери в людях были исключительно велики. На «России» и «Громобое» было убито и ранено 459 человек, из них 17 офицеров. Если добавить сюда весь экипаж «Рюрика», о судьбе которого в тот момент ничего не могли знать, то цифра потерь ужасала – 1271 человек. Из вышедших в море ранним утром 30 июля 2347 человек назад возвращались меньше половины. И еще надо было суметь дойти до Владивостока – крейсера вполне могли повторить судьбу подорвавшегося на наших минах 2 мая японского броненосца «Ясима», который затонул из-за поднявшегося шторма – бог Нептун-то был за нас! Он и сейчас был за нас – погода стояла жаркая и безветренная, поэтому страшные рваные пробоины в бортах от японских «шимозных» снарядов не захлестывало волнами.

Иессена заставили задуматься более серьезные людские потери крейсера «Громобой», вроде бы лучше бронированного и получившего меньше попаданий, чем «Россия». Это лишний раз подтвердило правоту наставлений адмирала Макарова (увы, оба сражения – и 28 июля, и 1 августа – прошли без него!), перекликавшихся с установками еще Петра Великого о том, что в бою не следует держаться параграфов Морского устава, «аки слепой плетня».

80 % всех потерь составили расчеты орудий на верхней палубе, боевом марсе, мостиках, полубаке. На «Громобое» люди, занявшие свои места согласно боевому расписанию, оставались там даже тогда, когда их орудия из-за больших дистанций не могли принять непосредственного участия в бою. Убитых и раненых на таких открытых участках заменяли новые и новые пополнения. В этом случае виден формальный подход к боевому расписанию, обуславливающему обязательное нахождение личного состава на постах. Вот на «России» расчеты нестреляющих орудий были спрятаны за броней.

Нет слов, оба командира – и Андреев, и Дабич – вели себя как настоящие герои. Но Андреев в этом кромешном аду успел подумать еще и о сохранении жизней матросов, а Дабич – нет. Поэтому, с точки зрения Иессена, Андреев заслужил более высокой оценки в прошедшем бою. Эту же точку зрения разделил и Егорьев. Но не царь и «чины из-под шпица»!

Благосклонность к нам Нептуна обернулась жестокостью – чрезмерная смертность раненых по окончании боя была связана с тем, что на крейсерах отсутствовал некоторое время лед, так как были серьезно повреждены в бою холодильники. Неисправность на второй день удалось устранить героическими усилиями машинных команд.

Такие большие людские и материальные потери никоим образом не были связаны с тем, что профессиональная подготовка русских артиллеристов оказалась хуже, чем у врага. Бой Владивостокского отряда – наглядный пример плохого технического состояния флота.

Во-первых, уже упоминавшаяся слабость механизмов вертикального наведения орудий. На «Рюрике» только треть переставших стрелять пушек была подбита неприятельским огнем, а 2/3 были выведены из строя вследствие самоповреждений подъемного механизма. Процент этот был еще выше на крейсере «Россия». Исторический журнал крейсера «Россия» – готовый акт технического состояния отечественной артиллерии. В документе говорится, как «…команда орудия с бездействующими уже подъемными механизмами приспосабливала вместо него тали или поднимала казенную часть пушки собственными спинами, как отдельные люди вскакивали на казенную часть, чтобы придать орудию угол возвышения». Русская смекалка действовала и в самых безвыходных положениях. Даже при неисправных механизмах враг свое получал – все крейсера Камимуры, кроме «Токивы», отправились в Сасебо на ремонт, где простояли всю осень.

Но чего это стоило нашим морякам – ведь за все приходилось платить большой кровью!

Во-вторых, во время боя артиллеристы столкнулись с таким явлением, как разнобой орудий, главной причиной которого явилось комплектование боезапаса зарядами различных партий. Так, на крейсере «Россия», указал в рапорте Иессен, находились в боекомплекте заряды даже 1895 (!) года изготовления. За истекшие годы физико-химический состав пороха изменился. Поэтому при стрельбе некоторые снаряды при правильных установках прицелов на орудиях давали отклонения от трех до пяти кабельтовых.

В-третьих, особо удручающим был факт, что отечественные заряды по фугасному действию уступали японским. Об этом также сообщил Егорьев в своей мужественной и суровой летописи:

«На Владивостокском отряде осознание негодности русских снарядов произошло не сразу. Потребовалось несколько месяцев, прежде чем этот тяжелый вывод был сделан… Наивная вера в то, что русская морская артиллерия не хуже, а может быть, и лучше японской, имела распространение среди плавающего офицерского состава флота… Первый сигнал о негодности русских снарядов привез первый отпущенный еще в ходе войны возвратившийся во Владивосток человек из состава экипажа «Рюрика», который рассказал о пробоинах от неразорвавшихся русских снарядов…».

Этим человеком был корабельный священник Алексей Конечников, отпущенный как «некомбатант». Хоть он и был духовным лицом, которому не подобало сообразно его сущности вмешиваться в дела светские, но он показал себя настоящим патриотом и, как и его товарищи-моряки, проявил недюжинный героизм, сумев доставить сведения о повреждениях японских кораблей и недостатках наших снарядов сначала во Владивосток Иессену, а потом в Петербург, в Артиллерийское управление. Диалог между Конечниковым и инспектором морской и корабельной артиллерии Бринком в весьма выразительной форме передал В. Пикуль:

«Бринк…очень вежливо спросил:

– Чем могу быть полезен, сударь?

– Видите ли, я с крейсера «Рюрик»…

– Так.

– Который геройски погиб…

– Так.

– В бою первого августа возникли серьезные претензии к боевым качествам нашей артиллерии.

– Так.

– Меня, как некомбатанта, японцы депортировали, а офицеры «Рюрика» просили известить Вас…

– Так.

– О том, что наша артиллерия оказалась барахлом…

– Что-о-о?»

Бринк, само собой, поначалу совершенно вышел из себя, возмущенный таким заявлением совершенно некомпетентного, на его ученый взгляд, человека, еще и попа вдобавок. Но когда Конечников выложил перед ним записки пленных офицеров, которые он, неоднократно рискуя жизнью, сумел вывезти из Японии, то почтенный чиновник глубоко задумался. Как и в недалеком будущем адмирал Авелан, он явственно почувствовал дискомфорт своего кресла. Вряд ли он принял всерьез горячие слова Конечникова о кровной озабоченности пленных моряков тем, чтобы в русской артиллерии впредь не возникало просчетов, которые можно назвать трагическими, хотя бы ради будущего флота. Он, конечно же, подумал о том, что очень скоро о плохом качестве наших снарядов заговорят куда более компетентные люди, чем корабельный поп, и решил, что лучше всего ему будет донести сей вопрос до самого верха самому, и как можно быстрей.

Вопрос, действительно, был доведен до сведения самого царя, и очень быстро. Но – никаких последствий доклад военного министра Сахарова не вызвал. Не мог вызвать – ведь эскадра Рожественского, вооруженная еще более негодными снарядами, уже была на пути в Тихий океан! И самым правильным решением вопроса было бы вернуть ее назад. Но это являлось бы решением, равносильным признанию порочности всей дальневосточной политики, а с ней – и всего царского государственного устройства. Великовата получалась цена измятых бумажек, доставленных корабельным попом из японского плена! Отца Алексея в награду за героизм отправили в бессрочную ссылку, а корабли 2-й Тихоокеанской эскадры, вооруженные неразрывающимися снарядами (точнее – стальными болванками), продолжали долгий путь навстречу гибели.

Что же касается контр-адмирала Иессена, то сведения о недоброкачественности снарядов побудили его сначала обсудить этот вопрос с артиллеристами отряда, а затем и провести силами экипажей «России» и «Громобоя» «натурные» испытания на Русском острове. Возможно, в этих испытаниях участвовал и мичман Егорьев, потому что он полностью согласился с тем, что «акт о произведенных опытах Иессен назвал прямо обвинительным и развертывающим ужасающую картину причин последовательных наших неудач и поражений на море в продолжение всей этой войны».

Опытная стрельба по старым судовым котлам, коечным сеткам и цистерне показала, что находившиеся на вооружении фугасные снаряды с донными трубками Бринка и снаряженные пироксилином пробивали преграды насквозь и взрывались лишь при ударе о землю (в испытаниях на Русском острове – метрах в 30 за целью, то есть на расстоянии, превышающем ширину корабля).

Сведения, доставленные из японского плена, подтверждались полностью! Трубки Бринка проектировались для бронебойных снарядов и давали слишком большую задержку разрыва. Глубина воронок в мягкой глинистой почве не превышала 40–50 см. Количество осколков было слишком мало, а сами они имели большие размеры. Японские снаряды аналогичного калибра имели значительно более чувствительные трубки и содержали значительно больше взрывчатого вещества (шимозы), имевшего гораздо больший взрывной эквивалент, чем пироксилин.

Комментарии, как говорится, излишни.

Одновременно были испытаны снаряды, снаряженные мелинитом (весьма близким по составу к японской «шимозе») и новыми трубками системы Барановского. Результат оказался совершенно иным – взрывы происходили в 0,5–1 м от первого соприкосновения с препятствием, использовавшийся для опытов старый котел был исковеркан первым же попаданием. Так что акт, составленный Иессеном, был совершенно убийственным для тех, кто решал судьбу флота, а с ним – и России.

Этим актом Иессен уже предрешил свою отставку.

Кого он в нем обвинял? Безусловно, прежде всего – царизм. Потом – всю морскую «паркетную» элиту. Своего непосредственного начальника Н.И. Скрыдлова, который, безусловно, читая этот акт, не раз пожалел о том, что представил Иессена к награде и ко двору.

Но – пока шла война, заменить Иессена на посту командующего последним боеспособным соединением кораблей Тихого океана было некем.

Справедливости ради, следует отметить, что под давлением генерала Н.П. Линевича, назначенного главнокомандующим сухопутными и морскими силами после Куропаткина, председатель Морского технического комитета вице-адмирал Ф.В. Дубасов телеграммой от 9 июля 1905 г. разрешил переснаряжение боезапаса крейсеров с пироксилина на мелинит и переход на трубки Барановского. Более того – уже были проведены успешные испытания снарядов, начиненных аммоналом и тротилом. Что там поганая «шимоза»! Это предвосхищало боеприпасы не только грядущей Первой мировой, но и Второй, т. е. русская артиллерийская мысль обогнала всех по меньшей мере на четверть века!

Но кому это было нужно летом 1905 г. – после Цусимы-то!

Однако и качество снарядов не исчерпывало недостатков нашей материальной части. Неудачная конструкция козырьков боевых рубок, направляющих рикошетирующие осколки внутрь кораблей, привела к тому, что, находясь под «защитой» брони, на «Громобое» были ранены старший офицер и дважды командир корабля. Там же получил смертельные раны старший минный офицер крейсера. На «России» этот же недостаток стал причиной ранения старшего штурмана, а старший офицер Берлинский, стоя рядом с командиром, был убит наповал. Андреев приказал не уносить его, а накрыть Андреевским флагом и оставить на мостике. Символичное решение! Впоследствии старший офицер «России» оказался единственным из погибших 1 августа, похороненным на берегу. Остальных, по старинной флотской традиции, приняло море.

Стоит еще упомянуть и об отмеченной Егорьевым недостаточно продуманной проектантами системе защиты жизненно важных механизмов крейсеров. В целом броня кораблей выдержала многочасовое испытание снарядами противника. Единственное серьезное поражение брони имел крейсер «Громобой», в верхний угол одной из броневых плит которого (гарвеированная броня 152-мм) с расстояния около 40 кабельтовых попал 203-мм снаряд. Произведя в плите несколько радиальных трещин, снаряд вдавил кромку плиты внутрь на 20 см (против стыка плит не было шпангоута).

Броню, выходит, наши кораблестроители делали на совесть, хотя и по английской технологии, не в пример японцам (пленные офицеры с «Рюрика» отмечали в бортах всех крейсеров Камимуры аккуратные круглые дырки, по которым можно было безошибочно определять, какого калибра снаряд пробил броню. У японцев были даже специально заготовлены запасы деревянных круглых пробок соответствующего диаметра, чтобы немедленно затыкать пробоины).

Однако резкое уменьшение скорости крейсера «Россия» имеет прямое отношение к несовершенству системы бронирования. Броня-то была хороша. Но конструкция предусматривала защиту только главной машины корабля. Стоило японскому снаряду разворотить дымовую трубу, – и крейсер с исправной механической установкой почти лишился хода: огромные размеры труб явились следствием отсутствия налаженных приспособлений для искусственной тяги. Впрочем, это отмечалось еще до войны – «забор» из огромных труб представлял собой великолепную мишень.

В целом бой 1 августа обнаружил настолько значительные конструктивные недостатки наших крейсеров, что после войны крейсера такого типа (крупные океанские боевые единицы, способные на одной заправке пересечь Тихий океан) перестали строить. Но все это было потом.

Кто же все-таки победил в бою 1 августа?

В.Е. Егорьев все-таки употребляет слово «поражение», адресуя его контр-адмиралу К.П. Иессену. Но автор «Операций Владивостокских крейсеров…» не объявляет триумфатором и вице-адмирала Камимуру. Японцы же, хотя и выдержали описание боя без употребления в свой адрес превосходных степеней прилагательных, считают, что они «разгромили» Владивостокский отряд.

Однако можно ли безусловно согласиться с этим?

О хвастовстве вице-адмирала Камимуры, документально не подтвержденном даже самими японскими историками, уже говорилось. Кикимора он и есть.

А вот поведение Иессена после боя, что очень важно, совершенно невозможно назвать «синдромом неудачливого флотоводца». Начальник отряда собрал экипаж крейсера «Россия» и благодарил за мужество и отвагу, которые позволили с честью выйти из тяжелого непрерывного 5-часового боя с сильнейшим противником. Вечером, после похорон, проверили боевое расписание, произведя замену убитых. Таким образом, корабли возвращались во Владивосток хотя и без «Рюрика», но организованной силой. Поэтому справедливый упрек в адрес командования, обозначенный в решениях Комиссии Дикова, что «…в гаванях Порт-Артура погибли только корпуса кораблей, эскадра же погибла 28-го июля в бою у Шантунга», здесь неприемлем.

Ответ на итоговый вопрос нельзя искать в скрупулезном подсчете убитых и раненых, количестве попаданий, перечислении выведенной из строя техники и уничтоженных кораблей. Это все – цена боя. Безусловно, опыт участия в войне достался русскому флоту дорого. Гибель одного крейсера из трех – потеря невосполнимая и несвоевременная. Бой 1 августа типичен для всей войны хотя бы потому, что все усилия руководителя отряда – несомненно, талантливого флотоводца – тратились больше не на противодействие противнику, а на компенсацию технических недостатков кораблей и бестолковости распоряжений высшего командования. Повторилось то же положение дел, что и в Порт-Артуре, но все-таки Иессену повезло несколько больше, чем Макарову.

Факт, что Иессен взял верх над Камимурой, станет бесспорным, если вновь обратиться к задачам, поставленным перед адмиралами.

Каждая сторона преследовала свои цели, действия крейсеров являлись частью планов высших чинов.

Владивостокский отряд должен был обеспечить прорыв 1-й эскадры через Корейский пролив.

Вице-адмирал Камимура должен был воспрепятствовать кораблям артурской эскадры пройти Корейским проливом. Кроме того, он собирался ни в коем случае не пропустить Владивостокский отряд на север, как можно заключить из перехваченного перед боем радио. Учитывая те исключительно благоприятные условия, в которых находились японцы, огромное преобладание в силах и близость своих баз, исход встречи должен быть одним – уничтожение всех трех русских крейсеров. Эти задачи были поставлены перед Камимурой адмиралом Того, их отлично понимал и сам Камимура, и наше командование – еще раз вспомним Скрыдлова с его «вечной памятью».

Что говорится в справочниках?

«Победа – боевой успех, нанесение поражение войскам противника, достижение целей, поставленных на бой, операцию, войну в целом…»;

«Поражение – … недостижение поставленных целей в бою (операции) с крупными потерями в личном составе, оружии, боевой технике, резким снижением боеспособности сил (войск) и отходом (отступлением) их из района боевых действий».

Итак, везде на первом месте стоит достижение в бою поставленных целей.

С первым заданием японский адмирал не справился полностью: пролив был не просто открыт для прохода порт-артурских кораблей, а оставлен вообще без присмотра. Хотя в качестве подвижных постов наблюдения можно было использовать хотя бы несколько миноносцев. Однако 25 (!) миноносцев шастали туда-сюда без всякого смысла.

Ну где же был в это время наш «Новик»?

Второй цели вице-адмирал Камимура тоже не добился: обнаруженные русские крейсера ушли как раз в северном направлении.

Третья часть задачи выполнена на одну треть – «Рюрик» погиб.

В целом угрозу своему судоходству в районе японцы не устранили, а перенесли на время ремонта «России» и «Громобоя».

Итак, можно ли рассматривать результат действий японской стороны как победу? Никоим образом. Ни достижения поставленных целей, ни полного разгрома противника Камимура не добился.

Тактические просчеты Камимуры:

– Пассивность маневрирования: Камимура подлаживался под маневрирование нашего отряда, не делая никаких попыток противопоставить тактике русского адмирала свои волю и знания. Японский командующий так и не дождался нужных ему результатов стрельбы и растерял имевшиеся изначально преимущества. Единственным примененным им тактическим приемом было не упустить занятого насолнечного положения и во-время определить новый курс русских, чтобы начинать свой поворот. Постепенно перемещаясь все восточнее и восточнее, он тем самым освободил контр-адмиралу К.П. Иессену северное направление.

Допустим, что японская версия верна – на крейсерах Камимуры было мало угля и недостаточен боезапас. Тогда Камимуре следовало, особенно в заключительной фазе боя, выбирать не параллельные, а сходящиеся курсы – идти на пересечение линии движения русского отряда, обострять ход боя не частой стрельбой уцелевших орудий, а активным маневрированием. Уменьшая дистанцию, его корабли получили бы тем самым хорошую возможность использовать всю артиллерию. Камимуре нужно было обеспечить возможно большее число попаданий, позволяющее надеяться на то, что боеспособность русских крейсеров будет исчерпана ранее, чем закончится свой боезапас.

– Неграмотное использование боевых ресурсов: кроме снарядов, у неприятеля были и торпеды, которые были полностью «привезены» обратно в базу. «Рюрик» – и тот сумел один раз произвести минную атаку. А у японцев минные аппараты остались ни разу не разряженными как у 8 крейсеров (даже 9, если добавить еще и авизо «Чихайя»), так и у 25 миноносцев.

– Не организовал противник и погоню за «Россией» и «Громобоем», хотя кораблей в распоряжении вице-адмирала Камимуры имелось вполне достаточно. Одних только миноносцев у него было больше, чем во всем нашем флоте Тихого океана.

Итак, Камимура, по сути дела, полностью потерял управление своими силами. Само по себе такое положение является высшим позором для командира и, между прочим, сообразно всем уставам, является основанием для предания его суду. Вся тактика японского адмирала «закончилась» после выхода крейсера «Рюрик» из строя: желание добиться хоть каких-то «материальных» доказательств превосходства в силах превалировало над всеми другими соображениями. Возвращаясь к аналогии с шахматной партией, Камимура показал себя типичным «дворовым шахматистом», не способным мыслить дальше, чем «если он меня съест, я его съем».

Если рассмотреть действия его младших флагманов, то за грубую ошибку надо признать поворот «Нанивы» вправо, после опознавания им обнаруженных прямо по курсу кораблей как Владивостокского отряда. Только благоприятное стечение обстоятельств позволило японцам избежать крупных осложнений при изменении направления движения крейсером «Россия» на румб 110°. Как мы помним, Иессен был вынужден начать последовательный поворот вправо из-за повреждений «Рюрика» и потери им управляемости, связанных с гибелью командира, старшего офицера и старшего минера Зенилова. А ведь к этому моменту «Россия» уже пристрелялась по улепетывающей «Наниве» и вполне могла полностью вывести ее из строя, если не потопить – старая бронепалубная калоша «Нанива» не могла держать попаданий восьмидюймовых снарядов. Уриу и повернул-то столь лихорадочно (через 2 минуты после изменения курса «Россией»!) именно потому, что очень уж хорошо это понимал. А может, вдруг вспомнил, как лихо полыхала его «Нанива» в бою 27 января после накрытия залпом «Варяга» и тоже лихорадочно выходила из-под огня, надеясь на «Асаму»: «я встану грудью за твоей спиной!».

Если флагман 4-го отряда действительно шел «на соединение с эскадрой», как пишут японцы в своем пресловутом официальном описании, чтобы получить от Камимуры дальнейшие инструкции или даже стать пятым в колонне броненосных крейсеров, – тогда тем более Уриу продемонстрировал свою тактическую безграмотность (да и Камимуры тоже). Во-первых, идти получать в бою указания от вышестоящего начальника – «чем заниматься» – говорит о том, что возможные совместные действия между японскими адмиралами не были обговорены заранее. Во-вторых, увеличение численности 2-го отряда на одну единицу, учитывая скромные артиллерийские возможности «Нанивы», не привело бы к заметному повышению огневой мощи соединения, а сделало бы ее слабым местом в огневой линии. К тому же одним адмиралом у японцев сразу становилось меньше: начальник 4-го отряда превращается в общей линии кораблей Камимуры в рядового подчиненного. Похоже, сам Уриу эту роль рассматривал для себя как самую подходящую.

Тактическую неумелость японских адмиралов скрасила только гибель «Рюрика». Хотя в складывающейся обстановке и трудно принять другое решение, но крейсера «Нанива» и «Такачихо» «нашли» свое место в бою – добили тяжело поврежденный корабль.

Пожалуй, из всех японских адмиралов наиболее грамотно действовал контр-адмирал Мису. Во-первых, «Ивате» сумел достойно выйти из затруднительного положения после взрыва боезапаса кормовой башни и выхода из строя. Затем, при выходе из строя крейсера «Адзума», после устранения повреждений на последнем, «Ивате», на котором находился Мису, пропустил его вперед – для того, чтобы в случае поворота отряда «все вдруг» во главе стоял младший флагман.

С нашей стороны решающие ошибки были сделаны командованием флота. Это, прежде всего, неумение оперативно анализировать ход боевых действий. Регулярную гибель русских кораблей нельзя связать только с численным превосходством флота противника. «Победы одерживаются людьми, а не кораблями» – это заповедь военно-морского дела, сформулированная С.О. Макаровым, но известная задолго до него. Вспоминая выдающиеся победы русского флота – Гангут, Чесма, Керчь, Гаджибей, Калиакрия, Наварин, Синоп – легко видеть, что все они достигались при численном превосходстве противника. Но кадровый состав нашего флота был на высочайшем уровне, и тактические решения были для противника неожиданными.

Увы, теперь все было по-другому. Централизующей работы у высшего звена не было и при сложившихся привычках управлять быть не могло. Дефекты оружия и технических средств только удостоверяют непреложность другого правила, что в ратном труде нет мелочей, нет места условной подготовке к большой или малой войне.

Один из командиров кораблей эскадры адмирала З.П. Рожественского получил письмо: «Надо надеяться, что хотя бы в техническом отношении Вы будете обставлены лучше нас, что у орудий есть телескопические прицелы, что поставлены дальномеры Барра и Струда, что орудия не будут выводиться из строя из-за поломок подъемных механизмов… Надо надеяться, что уроки, нам данные, будут приняты во внимание у Вас и что от Вас недостатков, обнаруженных у нас, не скроют».

И далее: «Более всего меня беспокоит, что я не знаю, послал ли кто-нибудь из официальных лиц прямо на Вашу эскадру, а не через Технический комитет те выводы, которые мы добыли собственными боками».

Эти выдержки из писем пленных русских офицеров, чудом попавших на эскадру Рожественского, перекликаются с записками, доставленными в Петербург иеромонахом Алексеем Конечниковым и тоже приводятся в летописи Егорьева.

Результаты боя 1 августа 1904 г. в своем роде парадоксальны. России он ничего не дал в практическом плане: огромные усилия экипажей «России», «Громобоя» и «Рюрика» были потрачены впустую, потому что ни один корабль Порт-Артурской эскадры Корейским проливом не прошел. В этом плане цель, поставленная Иессену, достигнута не была. Именно это обстоятельство позволило японскому адмиралу, уступившему по всем показателям начальнику Владивостокского отряда, помалкивать о своем главном предназначении, выдавая материальные и людские потери на русских крейсерах как ключевой результат боя. Но разве это заслуга Камимуры и тем более его победа? Никоим образом.

А что же К.П. Иессен? Наш адмирал спас корабли от уничтожения и выполнил казавшуюся самому Скрыдлову невыполнимой инструкцию командующего флотом: на переходе не бросился в погоню за японской шхуной (пункт 10-й), подошел в установленное время к назначенному месту (пункт 6-й), увел за собой японские крейсера на север (пункт 7-й). А то, что ни один корабль артурской эскадры не прошел Корейским проливом – это ли невыполнение приказа и можно ли это назвать поражением?

В результате действий Владивостокского отряда проход через Корейский пролив был свободен весь день 1 августа.

Для кого свободен?

Этот вопрос надо задавать не контр-адмиралу К.П. Иессену. Утром 1 августа он и не смел думать о напрасных жертвах. Он выполнял приказ. И как! Первое Цусимское сражение заставило поменять планы не только Камимуру и его младших флагманов. 3-й боевой отряд контр-адмирала Дева, узнав о появлении в проливе русских крейсеров, вынужден был, ожидая дальнейших приказаний адмирала Того, приостановить поисковую операцию вблизи порта Киао-Чао (Циндао) , куда зашли несколько кораблей порт-артурской эскадры. Таким образом, то, что «Новик» сумел беспрепятственно выйти из Циндао на просторы океана, – тоже заслуга Владивостокского отряда. Более того, следом за ним вполне могли дать полный ход в направлении Корейского пролива на протяжении целого дня броненосец «Цесаревич» и миноносцы. Если бы знали…

Да, «Цесаревич» был сильно поврежден. Но ведь и все броненосцы Того стали на ремонт. Поперек дороги ему могли сунуться только крейсера. Но не в японских правилах было лезть под заведомо больший калибр, чем есть у тебя самого. Так что и со своими 13 узлами «Цесаревич» мог 1 августа дойти до Владивостока.

А ведь отсутствие погони за «Аскольдом» и «Дианой», которая умудрилась дойти аж до Сайгона (вдвое дальше, чем до Владивостока!) – это тоже следствие того, что адмирал Того и его подчиненные сосредоточили все свое внимание на Владивостокском отряде.

Вот что значит – настоящий, а не «паркетный» моряк во главе боевого соединения. Из-за «первой Цусимы» «встал на уши» весь Соединенный флот микадо!

Само собой, выполнить поставленную задачу начальник должен с минимально возможными материальными и людскими потерями. Но в том, что отряд возвратился во Владивосток без крейсера «Рюрик», можно ли обвинить контр-адмирала Иессена?

А кто виноват в том, что поход был в целом напрасным? А снаряды, которые или не долетают до противника, или не причиняют ему существенного вреда при разрыве? А материальная часть, не выдерживающая боевые нагрузки? А неприспособленность к эскадренному бою наших крейсеров? А конструкции главных механических установок крейсеров, которые не позволяют им слаженно маневрировать при совместном плавании?

По поводу инструкции, данной Иессену Скрыдловым, мы уже высказывали замечания. Но то было при ее получении, перед выходом. А после возвращения можно снова к ней вернуться и рассмотреть подробнее.

Во-первых, в пункте 6-м неверно определена цель выхода отряда, не учтено возможное развитие событий и его выполнение способствовало безвыходности положения, в которое попали крейсера. Ведь лейтмотив инструкции соответствует идее встречи кораблей с заранее известными условиями (время выхода из Порт-Артура, скорости и курсы движения, сигналы опознавания). Но этой информацией во Владивостоке не обладали! Следовательно, нужно было предусмотреть поиск 1-й эскадры на вероятном маршруте ее движения. В инструкции об этом ничего нет. Но фактически контр-адмирал К.П. Иессен этот поиск осуществлял: крейсера шли в развернутом строю фронта, а дистанция между ними позволяла поддерживать надежную зрительную связь.

Никаких предварительных расчетов в штабе Н.И. Скрыдлова не делали, а ориентировочное определение времени начала движения 1-й эскадры во Владивосток произведено с ошибкой (позже, чем было в действительности). Отряду следовало выйти на несколько часов позже, лучше подготовившись. В светлое время суток крейсера К.П. Иессена прошли бы по предполагаемому маршруту движения 1-й эскадры, чтобы не разминуться с ней ночью, а ближе к вечеру подходить к самому опасному району – Корейскому проливу. Тогда наступившие сумерки помогли бы уйти от преследования и поврежденным кораблям. Помогли бы – если бы хоть какая-нибудь информация дошла до Владивостока своевременно и точно.

Во-вторых, пункт 8-й инструкции, требующий в случае погони удаления топлива и воды, выглядит просто анекдотично. Но – приказ есть приказ! Когда крейсера легли на курс, ведущий к проливу, Иессен организовал сбор сведений о реальных возможностях кораблей в этом отношении. Ответ с крейсера «Рюрик», что там могут избавляться от 20 тонн воды и 10 тонн угля в час, явно не удовлетворил контр-адмирала, и было приказано «изыскать всякие средства для ускорения этой работы, в случае нужды».

Но что это значит? Лишних людей на крейсере, особенно во время боя, нет. «Изыскивать средства» означает отвлекать кого-то от боевого расписания. Ради чего? Ради мизерного количества удаляемых грузов забирать орудийную прислугу или вытаскивать людей из машинного отделения? Наверняка Иессен, отдавая приказ об «изыскании средств», умышленно не конкретизировал его, рассчитывая на то же, на что рассчитывал за сто лет до него легендарный Нельсон, получая невыполнимый приказ и прикладывая при этом подзорную трубу к выбитому глазу: «Ничего не вижу!»

Настоящий флотоводец виден во всех действиях Иессена.

Ни одной минуты не было потрачено им впустую ранним утром 1 августа. Внезапная встреча с японскими крейсерами не застала адмирала врасплох. Он находился на переднем мостике «России». Флагман не стал ждать, пока можно будет уверенно произвести опознавание обнаруженных кораблей. Отряд сразу изменил курс. Одновременно была сыграна боевая тревога.

К.П. Иессен не просто выполнял инструкцию, а проявил в течение всего боя исключительное тактическое мастерство. Учитывая непростые условия сражения, К.П. Иессен не только верно понял тактику, которой нужно держаться, но и сумел осуществить ее на деле. Наш адмирал свободно и своевременно переходил с одного варианта боя к другому.

Начальнику отряда необходима была информация и он ее добывал всеми доступными способами: личными наблюдениями, запрашивая корабли об обстановке. Такой интенсивной сигнализации в бою не было на русских кораблях в течение всей войны: флагман передал 8 семафоров, принял – 3. Корабли также взаимно информировали друг друга о своих скоростях хода (шарами на мачтах). Одно из перехваченных нашими кораблями японских радиосообщений было весьма ценным: в нем говорилось, что в южном направлении лучше не уходить – оно заблокировано неприятелем. Выбранное движение на север завершилось не только реальным прорывом во Владивосток, но и не позволило вызванному вице-адмиралом Камимурой подкреплению дойти до сражающихся крейсеров.

Единовременная циркуляция вокруг сильно поврежденного «Рюрика», конечно, способствовала концентрации огня японцев. Но и это было вызвано экстраординарным обстоятельством – сильным пожаром под полубаком «России». Хотя ветер в тот день и считался слабым, но именно в этот момент он был почти встречным и усложнил положение тем, что вырывающиеся языки пламени достигали ходового мостика и проникали в боевую рубку: в ней стало почти невозможно находиться. При таких условиях нельзя вести полноценное наблюдение за противником. Поворот вправо был необходим, чтобы продолжать руководить отрядом.

Оставление «Россией» и «Громобоем» лишившегося способности активно маневрировать «Рюрика», кроме приведенных выше тактических соображений, и после 2,5-часовой защиты было единственно возможным актом сохранения отряда в чисто военном смысле: К.П. Иессен обязан был думать не об одном «Рюрике», но и о других своих кораблях, о «Владивостокском фланге» театра военных действий. Безусловно, контр-адмирал знал взгляд С.О. Макарова на сей счет:

«Может случиться, что у какого-нибудь корабля в бою испортится машина и он выйдет из строя, а следующий за ним, руководствуясь принципом взаимной поддержки без сигнала адмирала, выйдет из строя и останется при поврежденном корабле. Такое действие будет безусловно неправильно, и перед боем адмиралу надобно будет растолковать кому следует, что принцип взаимной поддержки нужно понимать в смысле дружного боя, а не помощи одного корабля другому, которая должна быть поставлена на второстепенный план. Дело же первостепенной важности – разбитие неприятеля».

Иессен и здесь сумел, с одной стороны, соблюсти принципы Макарова – и в этом смысле показать себя его достойным последователем, – с другой, дать «Рюрику» целых 2,5 часа (!!) на поиск возможностей исправления повреждений. Это вам не «изыскание возможностей избавляться от топлива и воды»!

«Рюрика» не бросали, а уводили от него неприятеля, отметив предварительно, что он приобрел относительную подвижность и отвечает на сигналы. Бо льшего сделать в той обстановке было нельзя!

Однако потрясение, которое испытал экипаж крейсера «Рюрик», осознав, что «Россия» и «Громобой» уходят, является одним из самых трагичных эпизодов боя. И об этом тоже нельзя забывать. Не менее сильные страсти бушевали и на «России».

«Характерно, что последний отход русских крейсеров от «Рюрика» вызвал многочисленные обращения рядовых бойцов к своим начальникам, в которых ясно сквозила забота о том, чтобы не покидать своего получившего аварию товарища. «Куда мы идем и не бросили ли «Рюрика»?» – беспокойно требовали ответа эти измученные и израненные люди» – записано рукой участника боя мичмана Егорьева.

И как ни больно было вспоминать об этом адмиралу Егорьеву через много лет, он нам все это поведал. Здесь проявились в обнаженном виде лучшие качества русской души – сам погибай, а товарища выручай!

Главными причинами, приведшие к потере крейсера «Рюрик», можно считать:

– эффективность огня японцев на дальних дистанциях в первые минуты сражения;

– гибель командира крейсера капитана 1 ранга Е.А. Трусова и старшего офицера капитана 2 ранга Н.Н. Хлодовского, разрушившая организацию главного командного пункта корабля; долгое время никем не управляемый «Рюрик» не мог своевременно занять свое место в строю, вследствие чего крейсер и получил серьезные повреждения рулевого устройства, а возможности исправить их уже не было;

– огромное превосходство японцев в силах, позволившее им «экспромтом» создать маневренную группу из двух крейсеров 2 класса «Нанива» и «Такачихо», которые сумели воспользоваться бедственным состоянием нашего корабля.

Как это ни страшно писать, но недостатком нашего отряда была слабая надежность управления. Отряд не имел младшего флагмана! Судьба боя висела на волоске: все зависело от того, пощадят японские снаряды контр-адмирала К.П. Иессена или развитие событий пойдет по «сценарию» 28 июля. Отсутствие у адмирала младшего флагмана говорит о довольно беспечном отношении на флоте к вопросам боевого заместительства на высшем уровне.

Порядок назначения на должность начальника Владивостокского отряда – разговор особый. С января по июль 1904 г. в этой должности успели побывать контр-адмирал Э.А. Штакельберг, капитан 1 ранга Н.К. Рейценштейн, контр-адмирал К.П. Иессен, вице-адмирал П.А. Безобразов, снова К.П. Иессен. Того единства взглядов, когда командир любого корабля, если адмирал будет ранен, не изменит, а продолжит план сражения, быть не могло. Частая смена руководителей отразилась в негативную сторону на уровне боевой подготовки, экипажей. Точнее сказать – не частая смена, а чехарда. Снова звучит тот же мотив – «паркетные» моряки командовали настоящими!

После боя 1 августа, когда последний начальник отряда крейсеров доказал свои высокие качества флотоводца, его позиции временно упрочились. В октябре он вступил в командование 1-й эскадрой флота Тихого океана, остался на действующем флоте до конца войны и участвовал в подписании протокола о перемирии на море. Психологический аспект последнего факта очень важен для России: перед японцами должен был предстать непобежденный адмирал. Но, подняв вопрос о причинах наших поражений в войне, К.П. Иессен подписался под окончанием своей адмиральской карьеры – его уже включили в «неблагонадежные». Нельзя забывать и о том, что Владивосток был центром революционных событий 1905 г. в Приморье, а это не могло не усугубить «неблагонадежности» Иессена.

Величайший в России (да и в мире, пожалуй) флотоводец С.О. Макаров, брошенный царизмом в безнадежно запутанную во всех отношениях ситуацию в начале войны, погиб, не успев осуществить своих планов. Лучший из последователей Макарова – К.П. Иессен – показавший свои выдающиеся флотоводческие качества в также практически безнадежных ситуациях, был «помилован» японскими снарядами и минами, но оказался совершенно «не ко двору», хотя и был пожалован «высочайшей милостью» придворным званием.

В октябре 1905 г. отряд отправился из Владивостока в пост Александровский на Сахалине (увы, теперь ставшем в своей лучшей части японским) для высадки на северную часть острова русского гарнизона – около 1000 солдат – и гражданского населения. Крейсера несли в трюмах также необходимый запас грузов для обеспечения высаживаемых соотечественников. Разыгравшийся 10-балльный шторм задержал операцию и заставил корабли укрыться в Татарском проливе, на легендарном рейде Де-Кастри. Пока пережидали шторм, 8 ноября пришла депеша от командира Владивостокского порта контр-адмирала Н.Р. Греве, который, как мы помним, был начальником над Иессеном с июня 1905 г. Она предписывала немедленно по окончании операции следовать на Балтику и категорически запрещала заходить во Владивосток ввиду «крупных беспорядков» в городе. Так «паркетный адмирал» именовал революционные события во Владивостоке, ставшие резонансом Всероссийской октябрьской стачки, представлявшей собой реакцию народа на царский манифест 17 октября, якобы дававший определенные свободы конституционного характера, но фактически просто пытавшийся «выпустить пар в гудок».

Непобежденный адмирал продолжал терпеть унижения! Мало того, что отряд выпроваживали с Дальнего Востока тайком, чтобы, упаси бог, экипажи кораблей не вздумали поддержать революцию (а что бы из этого вышло, нетрудно представить – наставленные на город восьмидюймовки «России» и «Громобоя» вместе с шестидюймовками «Богатыря» без труда обеспечили бы в Приморье Советскую власть), ему не разрешили даже заход в бухту Славянка для бункеровки.

После окончания выгрузки в Александровске и возвращения в бухту Де-Кастри Иессен даже не смог выйти на связь – Владивосток на вызовы не отвечал. Еще одна попытка связаться по радио с Владивостоком с моря (а мы помним, что на крейсерах уже стояли мощные радиостанции фирмы «Телефункен») с расстояния 155 миль также была тщетной. «Неблагонадежного» адмирала гнали вон без всяких разговоров! Пришлось заходить для бункеровки в Нагасаки, к вчерашним злейшим врагам, имея почти пустые угольные ямы. Из японского порта Иессен обратился к Греве с просьбой переслать корреспонденцию и хотя бы часть имущества, которое следовало забрать из Владивостока – ведь отряд уходил с Дальнего Востока навсегда.

Но русская революция пришла даже и в Японию – вести о «воле» всколыхнули чуть ли не всех возвращающихся из плена солдат и матросов. Пароход «Воронеж», на котором находился злополучный адмирал З.П. Рожественский, был «усмирен» только с помощью наставленных на него минных аппаратов двух японских миноносцев и после того, как Рожественский вместе со штабом перебрался на борт другого судна.

Во время этих событий ни одному моряку с крейсеров не было разрешено увольнение на берег – а вдруг известия, принесенные ими на свои корабли, заставят крейсера развернуть пушки против японцев? Только после отправки активистов (по-черносотенному, «зачинщиков беспорядков») в Россию (а что их там ждало, можно догадываться – каторга или виселица), все-таки были разрешены увольнения на берег с крейсеров.

Результат: волнения начались и на кораблях Иессена. Пришлось пересадить на пароход «Меркурий», направлявшийся 18 ноября во Владивосток, еще 26 человек – уже с «России», «Громобоя» и «Богатыря». Иессен с 20 ноября перенес свой флаг на «Громобой» и отдал приказ провести среди матросов «разъяснительную работу» по части содержания царского манифеста.

Еще одна гримаса мадам Истории – как раз во время усмирительно-разъяснительных мероприятий Иессена в Севастополе шел расстрел восставших на крейсере «Очаков». Там, как видно, адмирал Г.П. Чухнин предпочитал другие методы «разъяснений».

Но в Нагасаки Иессену и его офицерам все-таки удалось сохранить управление командами крейсеров. Поход в Россию продолжился.

В пути обнаружились нарастающие неисправности, связанные с изношенностью котлов и подшипников. В ответ на недовольные медленностью движения депеши из Петербурга Иессен телеграфировал: «Могу идти от порта до порта, везде починяясь и давая не более 10 узлов».

Корабли и люди устали. Кроме того, спешить на Балтику не очень хотелось – ведь все самое лучшее осталось на Тихом океане. Да и куда, собственно, было торопиться?

Но и здесь боевому адмиралу, не потерпевшему поражений от японцев, пришлось испытать очередные унижения.

Кто «бомбардировал» его недовольными депешами «из-под шпица»?

Не кто иной, как Андрей Андреевич Вирениус, сидевший теперь в кресле начальника ГМШ. Будто бы не Вирениус позорно увильнул в начале войны из Красного моря, поставив Порт-Артур «в партер».

И не кто иной, как Алексей Алексеевич Бирилев, «первый среди паркетных», занявший теперь кресло морского министра.

Разве мог это воспринимать боевой адмирал иначе, нежели издевательство? Понятное дело, он во всех визгливых посланиях читал между строк возмущение своей «неблагонадежностью». А поводов для «подтверждения» таковой по дороге возникало достаточно – экипажи-то кораблей были взрывоопасны!

Так, в Коломбо 5 января 1906 г команды крейсеров встретились с возвращавшихся из плена офицерами погибших кораблей – «Рюрика» и 2-й Тихоокеанской эскадры. Само собой, им было о чем поговорить. Но заметим, что общение с возвращавшимися из плена было запрещено «из-под шпица». Иессен не смог воспрепятствовать своим офицерам нарушать этот запрет, да к тому же вряд ли и очень хотел.

Но если большинство офицеров еще можно было держать в повиновении запретами, то среди матросов неумолимо нарастало возмущение, несмотря на удаление «зачинщиков». Оно было прежде всего связано с задержкой на службе призванных из запаса, подлежащих увольнению с окончанием войны. Даже Витте отмечал эти возмущенные настроения, а ведь его-то и близко не было!

Явственно ощущая опасность выступления матросов, аналогичного восстанию на «Потемкине», Иессен решил разрядить обстановку немедленной отправкой на родину всех матросов, подлежащих увольнению в запас.

Но как это сделать?

Ни полномочий, ни денег на фрахт какого-либо судна в Коломбо, где тогда стоял отряд, Иессен не имел. Он принял решение: всех увольняемых взять на борт «Богатырю», как наиболее быстроходному кораблю отряда, доставить их в Порт-Саид и там, найдя подходящий пароход, отправить в Одессу, не дожидаясь подхода «России» и «Громобоя», а самому ждать отряд.

17 января Иессен проводил запасных, устроивших ему теплое прощание с борта уходящего «Богатыря». В свою очередь, Иессен произнес проникновенную прощальную речь, от всей души благодаря матросов за верную службу Отечеству.

Вроде бы адмирал нашел оптимальное решение проблемы – справедливость восстановлена, опасность «бунта» устранена. Но «под шпицем» увидели в его решении новое подтверждение «неблагонадежности».

Очередная депеша Бирилева гласила: «Крайне недоволен тем, что в столь серьезном деле, как списание запасных и отделение «Богатыря» от совместного плавания, Вы не спросили разрешения и тем лишили отряд практики совместного плавания. Значит, Вам для совместного плавания крейсер не нужен».

Воистину: хамству «паркетных» адмиралов по отношению к адмиралам настоящим предела не было! Послав эту «цидулю» Иессену, Бирилев одновременно отдал приказ «Богатырю» следовать из Порт-Саида дальше самостоятельно, не дожидаясь отряда.

Это крайне отрицательно повлияло на общее настроение экипажей, уже порядком измотанных трудным переходом. Офицерский состав испытывал глубокий духовный надлом в связи с пережитым военным поражением (в котором как раз моряки отряда были виноваты меньше всего), в кают-компаниях не было той особой обстановки понимания друг друга с полуслова и даже вообще без слов, которая лучше всего характеризует боеспособность корабля. Это отражалось и на настроениях «нижних чинов». Проведенный 10 марта Иессеном смотр кораблям отряда дал неудовлетворительную оценку.

Наконец, 26 марта отряд прибыл в Либаву. Пустынная гавань, в которой вроде так недавно было буквально не развернуться от теснивших друг друга кораблей, навевала самые безрадостные мысли.

Здесь Иессена уже «караулил» его бывший командующий Н.И. Скрыдлов, имевший предписание провести отряду строжайший смотр. Царская бюрократия спешила достойно «отблагодарить» единственного непобежденного в войне адмирала, объявив ему выговор и свалив в кучу все трудности похода. Ему припомнили все «своевольства» вплоть до «нарочитой медленности движения», которая якобы ничем не могла быть оправдана и объяснена только пренебрежением к получаемым указаниям – видите ли, в приказах по отряду не были отражены эти самые понукания «из-под шпица»! Отмечено было и «неудовлетворительное состояние судов», как в части их боеготовности, так и внешней чистоты и порядка, а также «низкого уровня дисциплины и знаний в командах». Все это было отнесено к «недостаточно внимательному и серьезному отношению к своим обязанностям командующего отрядом, не поставившего себе целью создать из судов вверенного ему отряда внушительную военную силу».

Это Иессен-то не ставил себе такой цели? Да за одну только эту формулировку Бирилев заслуживал немедленного вызова на дуэль!

Но дело ограничилось только тем, что постыдная комедия, разыгранная в Морском министерстве и утвержденная высочайшей подписью, вызвала незамедлительный рапорт Иессена с прошением об отставке. Однако и здесь ему пришлось испытать унижение – отставка не была принята, Иессен был назначен младшим флагманом Балтийского флота и принужден наблюдать, как гибнет все то, что он с таким невероятным трудом поддерживал в боеготовности во время войны.

Несмотря на все злоключения, «Россия» и «Громобой» к концу войны как раз представляли собой грозную силу. При их ремонте и переоборудовании боеспособность кораблей увеличилась настолько, что все офицеры во главе с Иессеном надеялись: после возвращения на Балтику их отряд станет ядром возрождающегося после катастрофического поражения русского флота. Опыт войны был учтен в максимально возможной степени. Испытать нововведения в бою (новые снаряды с мелинитом, аммоналом и тротилом; усовершенствованные системы наведения орудий; дальномерные посты с системой управления огнем; увеличение количества крупнокалиберных орудий за счет сокращения малокалиберной артиллерии; великолепные радиостанции, позволяющие управлять соединениями кораблей на качественно новом уровне) уже не представилось случая. Увы – война закончилась, и все старания Иессена и его отряда крейсеров не понадобились.

Еще один традиционный российский мотив – в любую войну мы всегда вступали неподготовленными, зато к концу мы были готовы ко всему, но это уже было не нужно – звучал во всю мочь и здесь. Кроме всего прочего, к моменту подписания мирного договора корабли имели великолепно подготовленный личный состав. Те идеи, которые были готовы воплощать боевые моряки в новом, возрождающемся российском флоте, воплотились – как это уже многократно происходило раньше и с идиотским постоянством продолжало повторяться и потом – за границей, сначала в виде английского «Дредноута», потом линейных крейсеров и стратегии подводной войны.

А российская действительность оказалась куда суровее и прозаичнее: якобы в связи с сильной изношенностью механизмов «Россия» и «Громобой» были поставлены на капитальный ремонт, а их экипажи расформированы. Все уже испытанные великолепные усовершенствования были пущены под откос, как ни старался их отстоять Иессен.

Конечно, было бы несправедливо считать такими уж непроходимыми идиотами высшее руководство флота во главе с государем императором. Главным мотивом такого решения следует признать все тот же, который привел и к войне, и к упорному следованию эскадры Рожественского навстречу гибели, и к уничтожению последнего по-настоящему боеспособного отряда кораблей флота, перенесшего эту позорную войну – царский режим панически боялся революции. Именно личный состав кораблей и был самой питательной для развития революции средой, как показали последующие события. Потому-то и нужно было царизму непременно расформировать экипажи всех кораблей, пришедших с Дальнего Востока, и держать крейсера в ремонте – это в условиях Петербурга-то! – 4 года, хотя за это время можно было построить вдвое больше новых крейсеров того же класса.

Напомним: ремонт «России» и «Громобоя» после боя 1 августа в совершенно неудовлетворительных условиях Владивостока, когда под рукой не было почти ничего необходимого и в единственный док можно было ставить крейсера только по очереди, – мучительно дожидаясь доставки материалов и запчастей по железной дороге, которая в условиях войны работала практически без всякого расписания, – был полностью закончен за полгода, даже при том, что «Громобой», выйдя уже в ноябре на испытания после ремонта, ухитрился сразу же сесть на мель и, естественно, затянуть работы.

К февралю 1905 г. крейсера не только вернулись в строй, но были серьезно модернизированы и перевооружены, о чем уже шла речь выше. Это была хоть и безумно трудная, но честная работа, которой руководил настоящий моряк, отдававший все силы на благо Отечества. А в Петербурге ремонт и все реорганизации превратились уже в жульническую политическую игру, когда режиму надо было любой ценой устранить революционную ситуацию на флоте, а «паркетным» морским чиновникам – сохранить теплые местечки, оправданные при большом довоенном флоте и ставшие лишними при жалких послевоенных ошметках. Ну, а личному составу кораблей – либо уходить в отставку, либо искать какую попало работу «около флота», чтобы не быть полными изгоями общества.

Осенью 1908 года, пребывая в должности младшего флагмана Балтийского флота, контр-адмирал К.П. Иессен был произведен в вице-адмиралы и уволен в отставку «по болезни…, с мундиром и пенсией». Скончался адмирал в 1918 г.

Судьбы других оставшихся в живых героев «первой Цусимы» – капитанов 1 ранга А.Н. Андреева 2-го и Н.Д. Дабича – очень схожи. Оба, так же, как и их адмирал, вынужденно оставили флот: первый в 1906 г., второй в 1908 г. Вот что писал в свое время по этому поводу профессор медицины П.И. Ковалевский:

«Недешево дались нашим славным сынам России, храбрым морякам, их подвиги. Спустя два года я лично имел счастье служить, как врач, двум храбрым командирам «России» и «Громобоя», Дабичу и Андрееву. Один был искалечен физически, другой – нервно. Дабич получил контузии внутренних органов и более 100 осколков в теле, – Андреев, кроме ранений, жестокое нервное потрясение…».

До чего же все это символично – царская государственная машина исправно давила своих лучших людей, старательно приближая и свой собственный конец!