Фауст

– Премного сотворил чудес.

Так выиграй сраженье, бес!

Мефистофель

– Нет, выиграешь ты, я – под началом.

Ты сам здесь будешь главным генералом!

Попробуем задаться вопросом: почему днем отечественного военно-морского флота считается 28 июля? В календаре объяснений этому не приводится и, кроме того, в последние годы дата праздника вообще плавает, поскольку отмечается в последнее воскресенье июля.

Позволим себе дать следующее объяснение этой даты: 28 июля 1904 г. состоялось единственное генеральное сражение Порт-Артурской эскадры с главными силами Соединенного императорского флота Японии под непосредственным командованием адмирала Того. В наших исторических справочниках оно обычно именуется как «бой в Желтом море», в японских «сражение при Шантунге», причем 28 июля – это дата по старому стилю, а по новому она должна превратиться в 10 августа. Но ведь и многие другие события тоже «отъехали» по датам, а в народной памяти они остались как «кровавое воскресенье», Февральская (а не «мартовская»), Октябрьская (а не «ноябрьская») революции и т. п.

Почему же следует выделить из всех событий русско-японской войны именно бой в Желтом море 28 июля 1904 г.? По целому ряду причин.

Все, что происходило в 1904–1905 гг. на Дальнем Востоке, послужило могучим стимулом к развитию мировой военно-морской мысли и дало толчок к беспрецедентной гонке военно-морских вооружений, продолжавшейся до Первой мировой. А бой в Желтом море был как раз вершиной Порт-Артурской эпопеи.

То, что мировая историография гораздо больше внимания уделила Цусимскому сражению, нежели бою в Желтом море, никак нельзя признать справедливым. И дело даже не в том, что нам очень уж больно снова и снова переживать гибель пяти с лишним тысяч наших моряков 14–15 мая 1905 г., а в том, что к моменту Цусимского сражения на стороне японцев было подавляющее преимущество, которое никак не желали признавать ни царское правительство, ни «чины из-под шпица» (т. е. шпиля Адмиралтейства). Но Цусима – это отдельный вопрос, который в драме русско-японской войны послужил развязкой. А кульминацией был именно бой в Желтом море, который очень даже мог изменить ход всей войны – после него Россия вполне была в состоянии завладеть стратегической инициативой. Этого, к сожалению, не произошло. Почему?

Частично мы уже попытались ответить на этот вопрос в предыдущих главах. Кризис высшего командования, а, значит, кризис всего государственного устройства России – вот основная причина. Но все же, снова и снова анализируя события 1904 г., успокоиться невозможно.

Возвращаясь к решениям Исторической комиссии адмирала И.М. Дикова, видим, что в них бой 28 июля однозначно оценен как сражение огромного значения, решившее борьбу за обладание морем в пользу Японии. При всем том, называя бой 28 июля «неудачным», Комиссия не расценила его как поражение.

Мы уже проследили, насколько серьезными оказались проблемы «человеческого фактора». Но кадровые проблемы в командовании не исчерпывали отмеченных Комиссией «черных дыр».

Качество боевых принадлежностей, не позволяющее при одинаковых тактико-технических данных кораблей вести бой с японцами на равных – вот причина, заставлявшая наш флот постоянно находиться «в партере». Наши тактические установки предписывали вести бой на дистанциях не далее 30–40 кабельтовых, где бронебойное действие наших снарядов проявлялось наилучшим образом. Пробивая броню, они разрывались внутри корабля. Задумано-то прекрасно, и после испытаний 90-х годов наши моряки были уверены, что располагают лучшей артиллерией мира. Эту уверенность разделял и адмирал Макаров, автор основной идеи бронебойности. Однако после испытаний предстояло внедрение в производство и постановка на вооружение, а это уже зависело не столько от автора, сколько от исполнителей. И вот тут-то в полной мере проявлялись все прелести бюрократической системы. Вместо оснащения всех бронебойных снарядов «макаровскими колпаками» и соответственно запальными трубками с малыми временами срабатывания (системы Барановского), что позволило бы вооружить корабли тонкостенными снарядами огромной поражающей силы, были поставлены на производство толстостенные снаряды с уменьшенным зарядом и трубками системы Бринка с большими временами срабатывания, эффективные только для 12-дюймовых орудий при пробивании толстой брони. В результате вместо безусловного превосходства нашей артиллерии мы оказались перед лицом превосходства противника.

Уже бой «Варяга» и «Корейца» показал, что разрушения и степень поражения людей, причиняемые вражескими снарядами, значительно превосходят наши. Конечно, подробно исследовать их действие на корабли возможности не было – «Варяг» и «Кореец» отправились на дно, а главной заботой Руднева и Беляева было сохранить жизнь оставшихся в живых людей. Но даже в этом случае – при внимательном рассмотрении характера ранений у наших моряков, помещенных в госпитали, – можно было констатировать огромное количество осколков при разрывах японских снарядов. При разрыве шестидюймового японского снаряда образовывалось порядка двух тысяч осколков, а нашего – не более двухсот.

Использование фугасных снарядов, начиненных пироксилином, было недостаточно эффективным, поскольку вес заряда у наших толстостенных снарядов был втрое меньше, чем у тонкостенных японских. А если учесть, что японские снаряды были начинены не пироксилином, а «шимозой» (пикриновая кислота), взрывной эквивалент которой в 2 раза выше, чем у пироксилина, то одно японское попадание в наш корабль при учете втрое большей скорострельности японских орудий соответствовало 18 (!) попаданиям наших фугасных снарядов того же калибра. Да, бронебойное действие японских снарядов было ниже, чем наших, но это с лихвой компенсировалось силой разрыва.

К тому же на наших кораблях не было оптических прицелов, и управление огнем велось из единственной дальномерной рубки. В случае попадания в дальномерную рубку, как это произошло на «Варяге» в самом начале боя, определение дистанции для стрельбы становилось предметом исключительно искусства комендоров. А как его совершенствовать, если эскадра все время стоит на приколе? Только уповая на талант и русский «авось».

Правда, забегая вперед, можно заключить, что и таланта, и вдохновения у наших комендоров хватало. А вот у адмиралов умения командовать и – главное! – уверенности в возможности победы было совершенно недостаточно. Ни Витгефт, ни Ухтомский, ни произведенный в контр-адмиралы в июле 1904 г. Рейценштейн, а за ним и Вирен – не допускали мысли о том, что противника можно победить в бою. И это – уже имея опыт героических боев «Варяга», «Стерегущего», «Страшного», имея блестящий успех умелой постановки мин, на которых подорвались и пошли ко дну 5 японских кораблей – везде в этих эпизодах превосходящим силам противника наносился серьезнейший урон!

Специальным пунктом Комиссия Дикова решительно осуждает Витгефта, отмечая его несамостоятельность и неподготовленность. Но можно ли осуждать его за неподготовленность, если ему никогда не приходилось командовать соединениями кораблей? Попробуйте заставить идти по канату человека, который делает это первый раз в жизни и затем, когда он разобьется, осудите его за «неподготовленность». Кто будет более виноват в несчастном исходе – он или вы, заставивший его лезть на канат, отлично зная, что он не канатоходец? Что же до «несамостоятельности», то Витгефт выполнял категорический приказ Алексеева, своего непосредственного начальника – прорываться со всеми силами во Владивосток, по возможности избегая боя. Приказ, между прочим, был невыполним – эскадра состояла из разнородных кораблей, из 6 броненосцев два («Севастополь» и «Полтава») были тихоходными и даже при самых благоприятных условиях не могли развивать более 14 узлов. Прорваться во Владивосток, избегая боя, таким образом, было невозможно – противник имел заведомое преимущество в скорости хода, располагая в огневой линии четырьмя новейшими броненосцами и, как минимум, четырьмя броненосными крейсерами, два из которых – «Ниссин» и «Касуга» – были вооружены дальнобойными орудиями главного калибра и могли вести бой наравне с броненосцами. И это – если считать, что эскадра Камимуры сторожит в Корейском проливе владивостокские крейсера и в главной огневой линии не участвует. Кроме того, эскадренные миноносцы имеют запас хода, которого может хватить до Владивостока только при экономической скорости, а это значит, что, навязав бой, японцы вынудят наши миноносцы расходовать лишний уголь, и до цели они заведомо не дойдут.

Итак, Витгефт выполнял нереальный приказ, не допуская при этом и мысли о возможности победы в бою. Он, тем самым, влез на канат, не умея по нему ходить и не будучи исполнен того исключительного, стрессового подъема, который может обеспечить успех и при отсутствии умения. Но канатоходец распоряжается только своей жизнью. А флотоводец – жизнями всех, кем он командует.

В ночь на 28 июля корабли эскадры, назначенные для прорыва, были готовы к выходу. Это были броненосцы «Цесаревич» (флагман), «Ретвизан», «Победа», «Пересвет» (корабль младшего флагмана Ухтомского), «Севастополь» и «Полтава»; крейсера «Аскольд» (под флагом командующего всеми крейсерами контр-адмирала Рейценштейна), «Паллада», «Диана» и «Новик»; эсминцы «Выносливый», «Бесшумный», «Властный», «Грозовой», «Бойкий», «Бурный», «Беспощадный» и «Бесстрашный». Их сопровождало госпитальное судно «Монголия». Подорванный на мине «Баян» оставался в доке. Уходившие корабли были укомплектованы личным составом и топливом, но имели недостаток орудий, общим счетом – 88. И это еще не самое главное.

С 31 марта – дня гибели Макарова – эскадра ни разу не выходила в море в полном составе, если не считать попытки 10 июня, когда под влиянием заявления Алексеева о слабости японских сил эскадра вытягивалась на внешний рейд до 17.00, дожидаясь результатов работы тралящего каравана. Обнаружив, что за это время противник сосредоточил для встречи нашей эскадры превосходящие силы, Витгефт не счел возможным осуществлять прорыв и вернулся в Порт-Артур. Дело ограничилось отражением ночных атак неприятельских миноносцев, которых пришлось выдержать ни много ни мало – 10 (!).

Выход этот, тем не менее, оказался весьма полезным, хотя и продемонстрировал полную дезинформированность высшего начальства (Алексеева) о состоянии сил противника. Дело в том, что личный состав эскадры почувствовал, что можно действовать согласованно, и в этой согласованности – залог успеха. Несмотря на огромную активность вражеских миноносцев, ни одна из их атак не дала результата. К несчастью, на минном заграждении подорвался «Севастополь», поэтому повторный выход пришлось отложить до окончания его ремонта. Однако и здесь безнадежности не просматривалось – ремонт «Севастополя» с помощью кессона занял всего полтора месяца, тогда как ремонт «Цесаревича» и «Ретвизана» после 27 января продолжался 4 месяца, а «Победы», подорвавшейся в день гибели Макарова, – 2 месяца.

Сообщая Алексееву о результатах выхода 10 июня, Витгефт высказался вполне определенно: «Буду далее действовать сообразно обстоятельствам, так как, очевидно, выждать, как это ни прискорбно, вновь благоприятного момента и успеха разбить японский флот до прихода из России эскадры я не считаю возможным надеяться…».

«Действовать по обстоятельствам» в интерпретации Витгефта означало нечто диаметрально противоположное действиям по обстоятельствам погибшего Макарова. По Витгефту, надлежало ждать прихода 2-й эскадры, полностью уступая инициативу противнику.

Конечно, можно представлять себе мощную армаду из двух эскадр, которая образуется после прихода Рожественского с Балтики. Но Витгефт не мог не знать, что 2-я эскадра еще не выходила в поход, а идти ей предстояло через три океана, и этот поход не мог продлиться менее полугода. В состоянии ли продержаться Порт-Артур столько времени? Конечно, все намеченные японцами сроки взятия крепости уже прошли, и героизм защитников стал нормой поведения, но всему есть предел.

Алексеев наверняка был информирован о состоянии дел у Рожественского лучше Витгефта и знал, что раньше осени 2-я эскадра не выйдет. Следовательно, рассчитывать на ее помощь обороне Порт-Артура нельзя. Поэтому, ознакомившись с донесением Витгефта, Алексеев обругал его за пассивность: «…я не нахожу достаточных оснований, по которым вместо исполнения моих указаний – выйти в море и атаковать неприятеля, Вы приняли решение возвратиться на рейд».

Наместника, как видно, привело в крайнее раздражение сообщение Витгефта о появлении на горизонте превосходных сил противника, радикально расходящееся с его ориентирами, гласящими, что японский флот сильно ослаблен, ремонтируется в доках и не сможет оказать сопротивления прорыву. Ничего себе – ослаблен! Наши моряки насчитали на горизонте ни много ни мало – 51 вымпел. Особенно подавляющим было преимущество японцев по крейсерам и миноносцам.

То ли наместник пребывал во власти детских иллюзий, согласно которым японцы держали фиктивную блокаду, маскируя под броненосцы свои торговые суда, то ли не желал видеть очевидного – нанести решительное поражение противнику, обладающему подавляющим преимуществом в огневой мощи и минно-торпедном вооружении, невозможно. Тут уж получается картина, как в русской народной прибаутке: «Вань, я медведя поймал!» – «Так веди же его сюда!» – «Да он меня не пускает!».

Конечно, исход сражения решает не только арифметика.

По мудрому рассуждению В.Н. Черкасова, «…бой можно приравнять к шахматной игре. Кто выиграет партию? Тот, кто удачнее расположит свои фигуры, кто лучше сумеет воспользоваться свойством каждой из них. Оригинально то, что даже все принципы морской тактики целиком входят в шахматную игру:

1) сосредоточение больших сил против части неприятельских – желая взять у противника какую-нибудь фигуру, вы направляете на нее большое количество фигур, и только тогда можете рассчитывать на выгодную мену…;

2) взаимная поддержка – когда какой-нибудь фигуре угрожает опасность, вы не торопитесь убрать ее с выгодно занятого ею положения, а спешите подкрепить ее новой фигурой. Несколько пешек, поставленных по диагонали, составляют сильную позицию, а одна – ничего не значит;

3) действие своей сильной стороной и прикрытие слабой -вся игра проводится на том, что вы своими сильными фигурами наступаете на неприятеля, короля же своего, явно более слабого, вы стараетесь загородить пешками и фигурами…;

4) внезапность – когда вы, ведя атаку на один фланг, ставите фигуру так, чтобы, если противник не заметит, взять у него фигуру с другого фланга, или удачным ходом коня угрожаете одновременно нескольким незащищенным фигурам…

Это еще только главные принципы, которыми пользуются слабые игроки-любители, но у игроков-профессионалов есть еще другие правила, о которых мы имеем только поверхностное понятие. Эти правила заключаются в особо заученных ходах, при которых противник если не сделает совершенно определенного ответного хода, хотя пока ему ничего не угрожает, он теряет фигуру, а иногда – и партию. Когда ход отпарирован, то план не удался, и противники выбирают новый, тоже заранее изученный, план атаки и парировки и сражаются так до первой ошибки, стараясь применением принципа внезапности сбить друг друга.

Точно так же в морской тактике есть целая серия таких ходов, когда вы ставите противника в невыгодные для него условия, и, конечно, каждому ходу есть своя парировка. Как игроков-профессионалов очень мало, и их имена известны всему миру, так и людей, хорошо изучивших морскую тактику, тоже очень мало. Их и должно быть гораздо меньше, потому что игра в шахматы доступна всякому, ведение же морского боя талантливыми людьми весьма редко; каждому игроку предоставляется думать перед каждым ходом сколько ему будет угодно, а в морском бою картины быстро сменяются одна за другой, поэтому адмирал должен иметь верный глаз и быструю сообразительность и решимость. Двинуть фигуру с одного поля на другое рукой во много раз легче, чем, сидя на одном корабле, приказать другому переменить свое место.

Из этого всего видно, что бой может удачно вести только хорошо сплоченная эскадра, много практиковавшаяся, легко управляемая адмиралом, а личный состав и, главным образом, адмирал должен до боя хорошенько изучить принципы и правила морского боя и уметь применить их на деле.

Поэтому я думаю, что ни у кого язык не повернется укорить адмирала Витгефта, что когда ему, хорошему помощнику по управлению канцелярией наместника, приказали вести эскадру во Владивосток, избегая боя, он, выйдя из Артура, взял курс прямо на Шантунг с тем, чтобы оттуда повернуть прямо во Владивосток. Нельзя же человеку, знающему только ходы коня и офицера, приказать закончить неудачно начатую партию в шахматы, когда она уже расстроена; эскадра была ослаблена выбытием «Петропавловска» и «Баяна» и лишена половины артиллерии, которая была свезена на берег, рейд заминирован, корабли повреждены и прочее…»

К этому рассуждению старшего артиллерийского офицера «Пересвета» трудно добавить что-либо существенное, почему и взята столь длинная его цитата. Можно разве что представить себе ситуацию за доской, когда расстроенную партию пытается привести в порядок гроссмейстер – С.О. Макаров, и тогда противник – тоже гроссмейстер, но рангом пониже, Х. Того, – сразу понимает, что произошла переоценка ценностей. А вот когда то же самое – пусть даже изо всех сил – старается сделать игрок-любитель, то гроссмейстер, сидящий напротив, только усмехается его стараниям.

Однако усмешка может дорого обойтись и гроссмейстеру, потому что, как подчеркнул Черкасов, – непосредственный и активный участник событий – двинуть фигуру с одного поля на другое, сидя в удобном кресле, много легче, чем, стоя на мостике флагманского корабля под огнем главного калибра противника, приказать другому кораблю совершить тот или иной маневр.

Обмен телеграммами между Витгефтом и Алексеевым после 10 июня продолжался на все повышающихся тонах. 17 июля наместник получил сообщение о состоявшемся 4 июля совещании флагманов и командиров эскадры. Подавляющее большинство высказалось против немедленного выхода, апеллируя к недостаточной боеготовности кораблей и эскадры в целом.

Один только Н.О. Эссен – командир «Севастополя» – выступил за выход и прорыв с боем, несмотря на то, что именно его броненосец пострадал во время выхода 10 июня. Недаром, видно, Эссен сразу же по приезде Макарова стал любимцем «дедушки», как ласково называли Степана Осиповича матросы, и адмиральский флаг в бытность Макарова чаще всего трепетал на гафеле самого быстроходного в мире крейсера «Новик», которым тогда командовал Эссен. Зоркий глаз Макарова разглядел в молодом капитане 2-го ранга родственную душу – лихой моряк, потенциальный флотоводец, инженер и ученый, всегда готовый предложить что-то новое для усиления боеспособности флота – все акценты в точности как у самого Степана Осиповича.

Не лишним было бы напомнить, что «Севастополь» первое время после назначения Витгефта был флагманским кораблем, но разногласия между Витгефтом и Эссеном, который был горячим сторонником тактики Макарова – предельно активной обороны с постоянными выходами в море, предлагая японцам все новые тактические заготовки, что совершенно расходилось с пассивно-выжидательной позицией Витгефта – привели к тому, что по окончании ремонта «Цесаревича» Витгефт немедленно перенес свой флаг туда. Суть этих разногласий ни в коем случае не носила личного характера. Это лучше всего выразил сам Эссен в своих воспоминаниях, написанных им по упомянутой выше просьбе начальника ГМШ Брусилова:

«22-го апреля было получено известие о высадке японцев к северу от Дальнего близ Бицзыво… Было ясно, что железная дорога будет ими занята в весьма непродолжительном времени и сообщение наше с материком отрезано, так как наших войск на месте высадки и вблизи ее почти не было, если конечно не считать незначительных отрядов, несших наблюдательную службу и принужденных, конечно, отступить. Наместник по получении этого известия решил тотчас же выехать в Мукден со всем своим штабом. Отъезд его был решен очень быстро, и уже в полдень 22 апреля он ехал по железной дороге из Артура. Начальником эскадры был оставлен бывший начальник штаба наместника контр-адмирал Витгефт. Перед отъездом наместник призвал меня и сказал, что просит меня взять на себя должность флаг-капитана адмирала Витгефта.

Это предложение было для меня как снег на голову. Не считая себя подготовленным для несения штабных обязанностей, я старался отклонить от себя это назначение, но наместник настаивал и прибавил: «Я выбрал Вас, зная Вас как смелого, решительного офицера – такой нужен адмиралу Витгефту, и я Вас прошу именем государя императора принять на себя этуобязанность». (И это после того, как Макарову пришлось выдержать истерики Алексеева по поводу «несанкционированного» назначения Эссена командиром «Севастополя» и отстоять свое мнение только через угрозу подачи рапорта об освобождении от должности командующего флотом! – Авт.)

Я возразил, что, зная адмирала Витгефта, думаю, что мы с ним не сойдемся во взглядах и потому опасаюсь, что я не буду в состоянии принести пользу делу; но после слов наместника я все же не нашел возможным отказываться от назначения, хотя новая должность предвещала мне в будущем много хлопот и неприятностей. Теперь уже покойный адмирал Вильгельм Карлович Витгефт был честнейшим и благонамереннейшим человеком, неутомимый работник, но к сожалению работа его всегда была бестолковой и всегда все его распоряжения вели ко всякого рода недоразумениям и даже несчастиям. Прослужив уже много лет во флоте, адмирал Витгефт не был вовсе моряком, а тем более военным человеком. В детстве, как он сам рассказывал, отец предназначал его к миссионерской деятельности и, пожалуй, к этому он был бы более способен, чем к морской службе, так как ему нельзя было отказать в обладании даром слова и пером. В морскую службу Витгефт попал как бы по недоразумению, и все прохождение им службы было каким-то сплошным недоразумением.

Состоя уже несколько лет начальником штаба у адмирала Алексеева… контр-адмирал Витгефт пользовался большим доверием адмирала Алексеева благодаря своему трудолюбию и неутомимости (но тот же адмирал Алексеев постоянно с ним спорил и сердился за его взгляды и суждения, а Витгефт был упрям и несговорчив – и эти-то два качества, я думаю, и были главною причиною его влияния на наместника)…

(Снова невозможно удержаться от комментария – каков поп, таков и приход! – Авт.)

Среди личного состава флота адмирал Витгефт не пользовался симпатией. Напротив, к нему относились с недоверием и даже враждебно. Все знали, что только благодаря упрямству и недомыслию Витгефта не были своевременно предупреждены и отозваны наши стационеры в Корее и Шанхае, и мы с началом войны таким образом потеряли «Варяг» и «Кореец» и лишились участия в войне «Манджура» (стационер в Шанхае), а также потеряли транспорт с боевыми и другими запасами, шедший в Артур перед началом войны и забранный японским крейсером. Витгефт, упорно отрицая возможность объявления войны, ничего не сделал, чтобы своевременно отозвать стационеров и предупредить транспорт о политическом положении дел. (Между прочим, командир «Маньчжура» Н.А. Кроун – мы сохранили название канонерки в интерпретации Н.О. Эссена – тоже был учеником С.О. Макарова и одним их самых энергичных и способных командиров флота Тихого океана. Макаров взял его к себе штаб-офицером и планировал назначить его командиром одного из броненосцев, но не успел. 31 марта Кроун погиб вместе с Макаровым на броненосце «Петропавловск»).

И вот такой-то адмирал должен был отдавать приказы Эссену! А над ним-то кто – государев наместник и сам государь в придачу! Уф-ф… Бедная Россия!

Прозвучавшие на совещании резонные вопросы на предмет ремонта броненосца Эссена нисколько не смутили – освоенная кессонная методика позволяла утверждать, что «Севастополь» будет в строю через две, максимум через три недели.

Эссен настолько активно «влезал» во все корабельное хозяйство, что вместе с заделкой пробоины от мины на «Севастополе» ударными темпами шел ремонт машин. К 25 июля «Севастополь» не только избавился от пробоины, но и мог развивать полный ход, чего не было с самого начала войны – плановый ремонт машин к 27 января не был закончен, и броненосец ходил только на одной из двух машин. Теперь же он мог «выжать» свои 14 узлов.

Вот что только угнетало – не действовало одно из двух 12-дюймовых орудий в носовой башне, отремонтировать которое в условиях Порт-Артура не представлялось возможным. Вышел из строя механизм вертикальной наводки, конструкция его была уникальна, и даже просьба переслать из Кронштадта по железной дороге аналогичный механизм от броненосца «Сисой Великий» была обречена на неудачу – с мая месяца Порт-Артур был отрезан, и ни один поезд больше не пришел. Так и пролежало несчастное орудие на деревянной стелюге всю кампанию вплоть до затопления броненосца в декабре 1904 г.

Кстати, забегая вперед, «Севастополь» был единственным из артурских броненосцев, затопленным своими руками и на глубоком месте, – в бухте Белого Волка – так что японцы не смогли его поднять и включить в состав своего флота, как это произошло с «Ретвизаном», «Пересветом», «Победой» и «Полтавой». Николай Оттович, непосредственно командуя затоплением корабля, который успел горячо полюбить, несмотря на свою страсть к быстроходным судам, покинул его борт последним, за считанные минуты до того, как броненосец перевернулся и пошел ко дну, демонстрируя огненно-красное днище, словно поднятый флаг.

Ни один из броненосцев 1-й Тихоокеанской эскадры не получил столько повреждений, сколько «Севастополь», но тем не менее его упорно возвращали в строй, и ему не суждено было погибнуть от вражеских мин и снарядов. Даже в последние дни своей жизни броненосец – единственный оставшийся на плаву – еще продолжал сражаться, подавляя вражеские осадные батареи. И это несмотря на то, что сам он, неуклюже маневрируя в тесной бухте, представлял для этих самых батарей великолепную мишень.

Но это все было позже. Лев оставался львом до последнего дыхания, но перед 28 июля он еще был полон сил, если не считать одного недостающего клыка.

Решительность Эссена произвела все-таки эффект – его поддержали Н.А. Матусевич и любимец Витгефта флаг-офицер лейтенант Н.Н. Азарьев. Но все равно большинство командиров и флагманов высказалось против выхода.

Получив 17 июля сообщение Витгефта, Алексеев в тот же день переадресовал это сообщение царю. При этом он добавил пояснение своего несогласия с решением совещания. 19 июля Николай ответил: «Вполне разделяю Ваше мнение о важности скорейшего выхода эскадры из Артура и прорыва во Владивосток. Выбор времени исполнения предоставлен Вашему усмотрению как главнокомандующего».

Царь, как видим, по сути дела уклонился от принятия решения, очень ловко спихнув ответственность за все на самого Алексеева. Алексеев же истолковал депешу царя как одобрение его точки зрения.

25 июля Витгефт получил последнюю телеграмму от Алексеева, в которой приказ о выходе был дан в самой категорической форме: «Вновь подтверждаю…к неуклонному исполнению вывести эскадру из Порт-Артура…невыход эскадры в море вопреки высочайшей воле и моим приказаниям и гибель ее в гавани лягут тяжелой ответственностью перед законом, лягут неизгладимым пятном на Андреевский флаг и честь родного флота. Настоящую телеграмму сделать известной всем адмиралам и командирам».

«Паркетные моряки» умели давить на самые святые чувства моряков настоящих! Особенно патетически можно восклицать о чести родного флота именно тогда, когда самому не надо стоять на мостике под летящими в тебя 20-пудовыми снарядами с «шимозой».

Впрочем, вряд ли категоричность тона Алексеева произвела такое уж радикальное действие на Витгефта – это было уже не впервые. Но одновременно с категорическим приказом наместника, 25 июля, заговорили осадные орудия японцев, которые были установлены теперь так близко, что накрывали и город, и порт, и акваторию, где стояли корабли. Находиться в гавани теперь стало едва ли не более опасно, чем в открытом море.

26 июля Витгефт объявил всем командирам последнюю телеграмму Алексеева и издал приказ о выходе эскадры на 6 часов утра 28 июля. Непосредственных указаний, как вести бой при встрече с противником, он не дал, ограничившись общими словами о соблюдении инструкций Макарова.

Взгляды же самого Витгефта на возможность прорыва прозвучали в его выступлении на совещании 4 июля: «Кто может, тот и прорвется; никого не ждать, даже не спасать, не задерживаясь из-за этого; в случае невозможности продолжать путь, выкидываться на берег и по возможности спасать команды, а судно топить и взрывать; если же не представится возможности продолжать путь, а представится возможным дойти до нейтрального порта, то заходить в нейтральный порт, даже если бы пришлось разоружиться, но никоим образом в Артур не возвращаться, и только совершенно подбитый под Порт-Артуром корабль, безусловно не могущий следовать далее, волей-неволей возвращается в Артур».

Ничего себе – выполнение инструкций Макарова! Витгефт превращает эскадру в отдельные корабли еще до выхода в море! Комментарии тут вряд ли уместны.

Но, как бы то ни было, приказ о выходе эскадры был разослан на корабли в тот же день, 26 июля.

«Известие о предстоящем выходе в море вызвало… вздох облегчения, – записал в своем дневнике старший офицер крейсера «Диана» капитан 2 ранга В.И. Семенов. – Необходимость этого выхода была до такой степени очевидна, массы были так проникнуты этим сознанием, что упорство “начальства” порождало среди наиболее горячих голов самые ужасные подозрения… Иногда казалось… что вот-вот по эскадре пронесется зловещий крик: – “Измена! Начальство нас продало!..”».

Можно ли не согласиться со старшим офицером «Дианы»? Несмотря на длительное унижение стоянием под обстрелом японцев и бесконечной починкой кораблей, возможности для которой все сокращались, не имея никаких шансов достойно ответить своими двенадцатидюймовками, все команды просто горели желанием выйти в море и разобраться с японцами как следует. И вот такой-то личный состав Алексеев с Витгефтом считали небоеспособным! Принимать бой против японцев в открытом море, выходит, нельзя. А терять корабли, стоя на рейде, значит, можно. Конечно, крик «Измена! Начальство нас продало!» – это главным образом эмоции, но для военного моряка, как и для всякого военного (да и вообще всякого, кому понятны слова о настоящих мужчинах) нет ничего более невыносимого, чем погибать, имея возможность достойно ответить и не используя этой возможности.

Кстати, повреждения, полученные «Цесаревичем» и «Ретвизаном» при обстреле 25 и 27 июля, были ликвидированы самым ударным образом – к утру оба корабля были готовы к бою. Правда, рубка «Цесаревича» так и осталась плохо защищенной, что сыграло роковую роль в сражении, а команда «Ретвизана» аврально работала всю ночь – при обстреле 27 июля броненосец получил 5 попаданий, в том числе подводную пробоину на восьмифутовой глубине, заставившую корабль сильно накрениться.

Поскольку водонепроницаемость переборок после ремонта была уже вполне обеспечена (не то, что после Крампа с сыновьями), дальше носового отсека вода не пошла. Для ликвидации крена был затоплен отсек с другого борта, в результате чего броненосец успел набрать не менее 500 тонн воды. Командир «Ретвизана» Щенснович был при обстреле ранен в голову, но, посчитав ранение легким, перевязался без обращения в лазарет и отправился с докладом к Витгефту на «Цесаревич».

Выслушав доклад, Витгефт решил, что если за ночь не удастся подкрепить переборку со стороны отделения, соседнего с наполненным водой от взрыва, то броненосцу оставаться в Артуре, а если «Ретвизан» будет следовать с эскадрой, то надлежало сообщить, какой ход Щенснович считает безопасным для корабля. Адмирал прибавил, что будет держать эскадренный ход по «Ретвизану» и, если переборки начнут сдавать, то действовать по усмотрению – возвращаться самостоятельно в Артур или воспользоваться для спасения команды кораблём Красного Креста «Монголия», который будет следовать с эскадрой.

Ударная работа продолжалась всю ночь – переборку удалось надежно подкрепить, но столь же успешно заделать пробоину не удалось – пришлось так и оставить 500 тонн балласта в отсеках. Броненосец, тем не менее, вышел в море наравне со всеми и даже не потерял хода. Вот что значит достойное командование кораблем!

Главный аргумент, которым руководствовался Щенснович – это необходимость участия в бою могучих орудий «Ретвизана», без которых эскадра значительно утратит огневую мощь. Все остальное – и опасность, что переборки не выдержат, и ранение – имеет только вспомогательное значение.

Диспозиция японцев к 28 июля была следующей: главный броненосный отряд под командованием самого Того находился в районе острова Роунд вблизи Порт-Артура (броненосцы «Микаса», «Асахи», «Фудзи», «Сикисима»); крейсера «Якумо», «Касаги», «Такасаго» и «Читосе» – южнее Ляотешаня; броненосный крейсер «Асама» и бронепалубные крейсера «Акаси», «Сума» и «Акицусима» – у Энкаунтер-Рока; крейсера «Хасидате» и «Мацусима» – в бухте Сикау в непосредственной близости от Порт-Артура; новейшие и сильнейшие броненосные крейсера «Ниссин» и «Касуга» вместе со старой калошей броненосцем «Чин-Иен» фланировали в дозоре, контролируя выход с рейда. Кроме того, 13 отрядов миноносцев общей численностью до 50 вымпелов постоянно вертелись между Порт-Артуром и Дальним.

Все эти силы могли быть сосредоточены в считанные часы; адмирал Камимура, как и полагалось, сторожил со своей эскадрой Корейский пролив, имея приказ не допустить в Желтое море Владивостокские крейсера.

По всей видимости, выход 28 июля был так же хорошо известен Того, как и предыдущий 10 июня, поскольку диспозиция японцев была исключительно благоприятной для встречи и уничтожения нашей эскадры. «Гроссмейстер» Того вооружился кучей домашних заготовок и предвкушал расправу с игроком-любителем.

Однако, между прочим, «гроссмейстер» не учел, что его паучья сеть может порваться. 15 двенадцатидюймовок «Цесаревича», «Ретвизана», «Севастополя» и «Полтавы» и 8 десятидюймовок «Победы» и «Пересвета» – это не муха, а крупный шмель. Правда, по вспомогательной артиллерии у японцев большой перевес. Очень, конечно, нужен был бы «Баян», оставшийся в Артуре. Но! При всех достоинствах броненосных крейсеров (несопоставимая с броненосцами скорость хода, та же дальнобойность у «Ниссина» и «Касуги»), они обладают недостаточной для эскадренного боя бронезащитой – плата за скорость хода. Поэтому при работе в огневой линии наравне с броненосцами они являются слабым местом. Миноносцы же в ходе эскадренного боя можно не принимать в расчет – они опасны только в условиях плохой видимости и тогда, когда броненосцы уже сильно пострадали.

Итак, перевес у японцев хотя и заметный, особенно в средней артиллерии, но даже с чисто арифметической точки зрения ситуацию безнадежной назвать нельзя. Единственно, что необходимо – это настоящее командование эскадрой, умение использовать возникающие тактические преимущества и соблюдать общую стратегию боя. Как раз этого у Витгефта и нет, поскольку он вышел в море, будучи заранее уверенным в поражении. Ничем не лучше и его дублер – младший флагман князь Ухтомский. Он вообще был бы очень рад, если бы корабли ходили только задним ходом, уклоняясь от боя.

И вот такие-то адмиралы решали судьбу России! А ведь на кораблях – прекрасные команды, готовые к бою и проверенные в деле.

С восходом солнца наши корабли начали выходить на рейд и занимать свои места по диспозиции. На этот раз траление рейда было проведено значительно быстрее, чем 10 июня, и уже в 8.45 эскадра вышла в море, следуя за тралящим караваном в кильватерной колонне. Головным шел «Цесаревич» под флагом Витгефта.

Оставляя Порт-Артур, Витгефт телеграфировал Алексееву: «Согласно предписанию выхожу с эскадрою прорываться во Владивосток. Лично и собрание флагманов и командиров, принимая во внимание все местные условия, были против выхода, не ожидая успеха прорыва и ускоряя сдачу Артура, о чем доносил неоднократно».

Витгефт лишний раз напоминал Алексееву о том, что его приказ невыполним. Ай да флотоводец! Лучше бы он сообщил о своих планах прорыва – тогда можно было бы скоординировать его действия с Владивостокскими крейсерами! Ну разве не прав был Эссен насчет крайней бестолковости адмирала?

В 10.30 был отпущен тралящий караван. Эскадра легла на курс зюйд-ост 52^{0 –} на Шантунг. Видимость была идеальной, погода словно благоприятствовала японцам для скорейшего обнаружения нашей эскадры. Впрочем, «гроссмейстеру» Того и не требовалось ее искать – дозорные крейсера уже сообщили ему все, что нужно, и поспешили присоединиться к главному броненосному отряду. И противник не замедлил появиться – в 11.30 главные силы японцев под флагом адмирала Того возникли на видимости (130 кабельтовых) с северо-востока.

Расчет Алексеева на возможность прорыва, избегая боя, был в корне неверен. Но прорыв с боем был вполне возможен, несмотря на все «домашние заготовки» Того. В главной огневой линии Того шли 4 броненосца и два сильнейших броненосных крейсера – «Ниссин» и «Касуга». Разбросанность японских сил, в соответствии с «паутиной», привела к тому, что на нашей стороне оказался перевес в главном калибре – «гроссмейстер» угодил на грань обмана самого себя. Так что Эссен и здесь был прав!

Японская эскадра шла на пересечку курса нашей. Тактический план Того явно обозначал намерение охвата головы противника, пользуясь преимуществом в скорости (изначально скорость нашей эскадры была 8 узлов, японской – не менее 15). На момент открытия огня (12.20) наряду с главными силами японцев, пересекавшими наш курс на расстоянии около 75 кабельтовых, еще 4 крейсера (броненосные «Якумо» и «Асама» и 2 бронепалубных) шли параллельным с нашим курсом на расстоянии также около 75 кабельтовых; 3 крейсера находились к северу на расстоянии 80–85 кабельтовых; наконец, к северо-востоку на расстоянии около 100 кабельтовых появились еще 3 крейсера.

«Паутина» Того, тем самым, оставляла только путь обратно на Порт-Артур, где наши корабли караулили 4 отряда миноносцев и осадные орудия генерала Ноги, уже пристрелявшиеся к гавани. Первая «гроссмейстерская заготовка» явно подсказывала Витгефту повернуть обратно, как и 10 июня, и угодить под полный разгром.

Но в эту ловушку наш флагман на сей раз не пожелал попадать. На открытие огня японцами наши корабли принялись дружно отвечать, и одновременно эскадра увеличила ход до 13 узлов. При этом Витгефт приказал изменить курс влево на 4 румба. «Гроссмейстеру» пришлось признать, что и вторая домашняя заготовка не сработала – эскадры оказались на контркурсах, охват головы не удался.

Определенный «дебютный перевес» Того все же получил – в результате поворота условия стрельбы для русских кораблей ухудшились, японцы просматривались под острым углом и против солнца. Однако сам по себе бой на контркурсах был более выгоден нам, чем японцам – в этом случае преимущество в главном калибре ставило в критические условия броненосные крейсера, попадающие последовательно под удары наших двенадцатидюймовок. Кроме того, японцы, будучи прилежными учениками англичан, не осваивали приемов боя на контркурсах, а наши, несмотря на все недостатки в боевой подготовке, умели вести встречный бой – уроки адмирала Макарова не пропали даром!

Поэтому Того применил третью «домашнюю заготовку» – пока наши броненосцы не успели пристреляться – пустил поперек курса нашей эскадры отряд миноносцев, набросавших плавающих мин. Эта заготовка Того сработала, хотя и не полностью – подорвать ни один из наших кораблей не удалось, но пришлось несколько раз менять курс, обходя мины. В результате сосредоточить огонь на слабейших вражеских кораблях оказалось невозможно, поскольку наши корабли при маневрировании несколько раз перекрывали друг другу сектор обстрела.

Преимущество в скорости у японцев хоть и уменьшилось, но осталось. В результате при прохождении на контркурсах под огонь попали не японские, а наши крейсера, получившие несколько попаданий. Особенно досталось флагману крейсерского отряда «Аскольду», на котором находился командующий крейсерами новоиспеченный контр-адмирал Н.К. Рейценштейн. 12-дюймовый снаряд сбил на «Аскольде» одну из пяти труб. Впрочем, ни артиллерия, ни машины при этом не пострадали. Командир «Аскольда» К.А. Грамматчиков приказал выбросить за борт обломки разбитой трубы, и крейсера по приказу с «Цесаревича» ушли на левый траверз броненосцев, туда же переместились и все 8 миноносцев.

Пока что «гроссмейстер» своими домашними заготовками ничего существенного не добился. Даже фактор солнца использовать не удалось, а попадания в крейсера не уменьшили их боеспособности – все они благополучно вышли из-под обстрела. Более того, обстрел крейсерского отряда броненосцами нельзя расценить иначе, как злорадную насмешку над неопытным игроком – дескать, вот я сейчас над тобой малость поиздеваюсь. Но Витгефт на этой стадии боя показал себя вовсе не таким уж дилетантом – он не попался ни в одну из ловушек и, более того, вынудил противника ошибиться – после прохождения на контркурсах и обстрела крейсеров Того вдруг обнаружил, что… наша эскадра прорвалась! Стрелять-то японцам уже не в кого, а прямо по курсу нашей эскадры – открытое море без всякой «паутины». К тому же японский флагман получил несколько весьма чувствительных попаданий – на встречных курсах наши стреляли лучше японцев, несмотря на всю пресловутую выучку тоговских комендоров.

«Гроссмейстер» явно почувствовал себя обескураженным.

В 13.25 стрельба прекратилась, и Витгефт лег на прежний курс. Запоздалая попытка Того охватить хотя бы хвост, а не голову, нашей эскадры, тоже не удалась – Витгефт дал команду прибавить ход до 14 узлов. Теперь путь во Владивосток был открыт.

Все бы прекрасно – и «гроссмейстер» посрамлен, и наш адмирал оказался значительно умнее, чем ему самому казалось. Увы! Концевой броненосец – «Полтава» – стал отставать, поскольку из-за неисправностей машин он не мог держать скорость 14 узлов. Этим, естественно, воспользовались японцы. Отряд крейсеров, шедший параллельным курсом с нашей эскадрой («Якумо», «Асама» и два легких крейсера), набросился на отставшую «Полтаву». Хоть калибр их орудий и уступал 12-дюймовкам «Полтавы», все же четверо на одного – это много.

Пришлось остальным броненосцам сбавить ход и поддержать «Полтаву», в результате чего противник отвернул и прекратил огонь. После этого ни один отряд из тех, которые плели «паутину», не имел намерений подходить к нашей эскадре ближе, чем на 70 кабельтовых, а с такого расстояния их крейсера не могли нанести вреда нашим броненосцам.

Первая фаза боя на этом закончилась. Можно было подвести некоторые предварительные итоги.

Все противоборствующие корабли остались в строю. Наиболее сильные повреждения получили флагманы – «Цесаревич» и «Микаса», а также концевые – «Полтава» и броненосный крейсер «Ниссин». Повреждения «Ниссина» (а он вел дуэль в основном с «Пересветом») оказались настолько серьезными, что Того спешно включил в главную огневую линию еще один броненосный крейсер – «Якумо», выведя его из состава 3-го боевого отряда. Бой на контркурсах все-таки принес свои плоды, несмотря на «гроссмейстерские» домашние заготовки.

Витгефту удалось по сути выиграть эту фазу боя, поскольку прорыв в открытое море состоялся. Если бы наша эскадра имела хотя бы равный с японцами ход, то можно было бы окончательно вырваться из «паутины». В этом случае желанный план выхода в Японское море и соединения с Владивостокскими крейсерами был бы реализован, потому что эскадра адмирала Камимуры из 7 крейсеров вряд ли бы решилась принять бой против броненосцев, пусть и получивших повреждения в предыдущем бою.

Невыполнимый приказ начинал выполняться! Но – увы! – у японцев было преимущество в ходе.

Главный броненосный отряд Того, выполнив поворот и идя параллельным с нашей эскадрой курсом, медленно, но верно нагонял нас, находясь сзади и справа. Остальные отряды японцев можно было в этот момент не принимать во внимание. «Гроссмейстер» стремился теперь, перейдя из дебютной стадии в миттельшпильную, не просто настигнуть противника, а навязать бой «со всеми удобствами», т. е. заставить наши корабли на параллельных курсах стрелять против солнца. В таком бою преимущество было у японцев – за счет большей скорости хода они могли осуществить охват головы нашей колонны, а если мы опять будем поворачивать, то собьемся с курса.

Необходимо было срочно искать встречный план, чтобы опровергнуть эту, теперь уже очевидную, тактическую заготовку.

Около 15.00 Витгефт запросил у командиров кораблей сведения о повреждениях. Ответы были благоприятными – существенных повреждений и потерь в вооружении не отмечалось. Поскольку намерение Того снова навязать бой сомнений не вызывало, Витгефт со своим штабом провел совещание на предмет выбора тактики боя.

Большинство штаб-офицеров высказало предложение перестроиться в строй фронта и уходить именно таким строем. В этом случае противник не сможет воспользоваться преимуществом в скорости хода, а преимущество в главном калибре, причем существенное, будет у нас. Такая тактика, кроме всего прочего, даст свободу маневра крейсерам и миноносцам, которые в случае боя на параллельных курсах будут не у дел. Перестроение во фронт заставит перестраиваться и японцев, поскольку угроза охвата головы колонны в этом случае нависнет уже над ними.

Вот то самое встречное решение, которое опять посрамит «гроссмейстера» Того!

Безусловно, если бы Витгефт был уверен в управляемости эскадры, он согласился бы с этим предложением. Пускай он не допускал возможности победить в бою (а такая возможность в этот момент явно просматривалась), но возможность увести эскадру в полном порядке вопреки всем заготовкам Того была для него крайне привлекательной.

По всей видимости, опять сыграла решающую роль убежденность Витгефта в том, что «он не флотоводец». Опасаясь, что при имеющемся уровне управляемости эскадры (а, собственно, чем он был так уж плох – никаких тактических просчетов пока что не было сделано!), уязвимость наших кораблей при перестроении во фронт возрастет, он принял решение: уходить, насколько это позволит фактор времени, прежним порядком, и принять по возможности более кратковременный бой, рассчитывая на наступление темноты. В этом, конечно, был свой резон, – первая фаза боя показала, что японцы уязвимы, что они выходят из боя после нескольких удачных попаданий, и, следовательно, под покровом темноты уйти от них будет легче. Тем более что практика отражения минных атак у нас уже более чем достаточная, и вполне можно закладываться на то, что все наши корабли сумеют справиться с налетами «морских ос».

Чистый горизонт прямо по курсу манил Витгефта, создавая у него надежду на выполнение казавшегося совершенно невыполнимым приказа. И он принял решение не на уровне хотя бы мастера (пускай не гроссмейстера), каким было бы перестроение во фронт, а на уровне дворового шахматиста, не способного рассуждать глубже, чем «если он меня съест, я его съем». Здесь-то и проявилась разница в уровнях тактического мышления флотоводца Того и «паркетного моряка» Витгефта.

Но даже и это еще не обрекало нас на поражение. Пока главные силы Того с воловьим упорством нагоняли нашу эскадру и заходили со стороны солнца (а оно уже стало переваливаться на западную сторону неба), в распоряжении Витгефта появился еще один тактический ход, который и без строя фронта мог обеспечить нам возможность оторваться от противника. Это – атака миноносцев.

Снова аналогия с шахматной партией: одна пешка – ничто, но пешки, стоящие фалангой или расположенные по диагонали – сила. Атака миноносцев «из-под солнца», представляющая собой набросанные на курсе противника плавающие мины либо – в случае выбора удачного угла атаки – пуск торпед, даже в случае успешного уклонения противника от мин или торпед непременно замедлила бы ход вражеской эскадры и дала бы нам столь необходимый выигрыш времени. Тем более что Того уже применил совсем недавно именно такую атаку против нас, а теперь ему очень полезно было бы отведать кушанье своего собственного приготовления. Да, против восьми наших миноносцев японцы имели более чем двойной перевес – их миноносцы все время вертелись вокруг, но, как и в линейных силах, у них просматривалась сильная разбросанность, и фактор неожиданности и стремительности атаки, безусловно, можно и нужно было использовать. Однако, похоже, Витгефту это и в голову не пришло, а штаб-офицеры, обиженные неприятием их предложения насчет строя фронта, не стали более высовываться.

Перед началом новой фазы боя Витгефт передал семафором по линии: вести огонь по головному кораблю противника, а с заходом солнца следить за «Цесаревичем». И все! Это было последним распоряжением командующего эскадрой, после этого бой шел вроде как сам по себе. Как действовать, если с «Цесаревичем» что-то случится? Что делать, если в результате маневрирования головной корабль противника выйдет из сектора обстрела? Эти и другие вопросы, требующие наработанных тактических заготовок для своего решения, не были даже поставлены. А практика сражения поставила их сама!

В 16.45, на момент открытия огня, эскадры сблизились на расстояние 45 кабельтовых. Само по себе это расстояние показательно: японцы тянули с открыванием огня, хотя имели более совершенные дальномерные устройства. Наши тоже не стреляли, поскольку стремились выиграть еще хоть какое-то время. Почему же японцы не открывали огня со своей любимой дистанции 70–80 кабельтовых? Ведь в первой фазе боя они стреляли именно так.

По всей видимости, мы встретились еще с одной тактической заготовкой Того. Он уже почувствовал, что маневрирование под огнем при стрельбе с дальних дистанций ведет к постепенному сближению, а в этом случае возрастает эффективность наших бронебойных снарядов. Японским «шимозным» снарядам все равно, с какой дистанции их выпускают, но на меньших расстояниях процент попаданий выше. Наши же снаряды при стрельбе с малых расстояний в случае попадания мимо броневого пояса могут пробить оба борта навылет и не разорваться (у них запальные трубки работают с замедлением). Да, конечно, со стороны Того это был риск (на каждом снаряде вовсе не написано, успеет он взорваться еще до вылета наружу, или не успеет), но риск оправданный.

Вот – опять проявляется разница между гроссмейстерским подходом к партии и подходом дворового шахматиста. Риск перестроения во фронт был гораздо меньше, но Витгефт на него не пошел. Риск подставить себя под сосредоточенный огонь всей эскадры граничил с безрассудством, но Того на него пошел.

Первым из наших кораблей открыла огонь концевая «Полтава», затем, по мере того, как японская эскадра обгоняла нашу, последовательно вступали в бой остальные корабли. При этом «гроссмейстер» Того просчитался – «Микасе», прошедшей сквозь строй всей нашей эскадры, весьма крепко досталось. В момент открытия огня «Микаса» сама попала в положение «охвата головы» – по ней могли стрелять все шесть наших броненосцев. И они не преминули приложить все старания. Именно в этой фазе боя японский флагман получил наибольшие повреждения. Но он продолжал вести эскадру за собой, несмотря на то, что на корабле Того вышла из строя почти вся артиллерия и большинство верхней команды, включая командира.

Японские корабли, как и наши, сосредоточили огонь на флагмане, но эффективными попадания в «Цесаревич» стали только после того, как японцы вырвались вперед. Снова Того попытался охватить голову нашей эскадры, что было теперь не просто тактической заготовкой, а жизненной необходимостью – огонь «Микасы» настолько ослабел, что вся надежда была на орудия остальных кораблей.

Витгефт приказал, как и в первой фазе боя, повернуть на два румба влево и увеличить ход до 15 узлов. Такая скорость была не под силу не только «Полтаве», но и «Севастополю», они стали отставать, и ход – в который уже раз! – пришлось снова уменьшить.

Но полного охвата Того сделать все равно не смог – «гроссмейстер» почувствовал, что его силы на исходе. Просто обе эскадры изменили курс. Все же солнечный фактор Того частично использовал, но теперь уже и силуэты японских кораблей неплохо смотрелись на фоне клонящегося к закату солнца.

Бой достиг кульминации. Обе огневые линии напрягали все силы, несмотря на то, что с выходом орудий из строя огонь постепенно слабел. Теперь уже огонь сосредотачивался не только на флагманах, но и на остальных кораблях, попадавших в сектор обстрела.

Примерно через полчаса после открытия огня 12-дюймовый снаряд противника угодил в середину фок-мачты «Цесаревича». Находившийся на нижнем мостике Витгефт был разорван на куски, погибли также несколько офицеров его штаба и матросов. Штаб командующего как таковой перестал существовать.

Но это еще не было потерей управления. Эскадру повел оставшийся в строю командир «Цесаревича» капитан 1-го ранга Н.М. Иванов. Еще полчаса ожесточенной артиллерийской дуэли, в течение которых эскадры сблизились на совсем уж ничтожное расстояние – до 20 кабельтовых. Командир «Цесаревича» в течение этих критических получаса умышленно не подавал сигнала о гибели командующего, чтобы в разгаре боя не вызвать растерянности.

Именно в этот период наибольшего сближения наши моряки смогли визуально рассмотреть результаты работы своих комендоров. «Микаса» практически не стрелял, «Асахи» горел, «Фудзи» почти не управлял действиями своей артиллерии – похоже, был разбит дальномерный пост, «Сикисима» мучительно рыскал на курсе и больше был озабочен восстановлением рулевого управления, чем стрельбой по противнику, броненосные крейсера усиленно заделывали пробоины.

Но вот в 17.45 еще один 12-дюймовый снаряд противника разорвался в непосредственной близости от боевой рубки «Цесаревича». Мы помним, что рубка флагмана пострадала от попадания 25 июля и практически не защищала от осколков тех, кто в ней находился. Поэтому все офицеры, находившиеся в рубке, были выведены из строя. Взрыв также вывел из строя все приборы управления огнем и повредил рулевой привод. Броненосец начал описывать циркуляцию. Сигнала о выходе из строя подать было некому. Строй эскадры нарушился.

Этому предшествовал диалог в рубке флагмана японцев, приведенный в знаменитой книге А.Н. Степанова «Порт-Артур»:

«Адмирал оторвался от бинокля и взглянул в сторону русских. Склонявшееся к западу солнце хорошо освещало эскадру. Несмотря на разрушения и пожары, она продолжала двигаться прежним курсом и не снижала интенсивности своего огня.

Того в задумчивости отправился обратно в рубку…

В рубке он кивком головы подозвал к себе капитана второго ранга Изиду, заменившего раненого начальника штаба. Офицер тотчас подошел и почтительно вытянулся в ожидании приказаний. Адмирал мгновение помолчал. В его голове вихрем проносился целый рой мыслей. Тяжелое положение японской эскадры было очевидно. Встал вопрос о выходе из боя, но отступление обозначало провал основного плана войны – не допустить соединения Артурской и Владивостокской эскадр. С другой стороны, продолжение боя грозило такими повреждениями, после которых броненосный отряд может надолго выйти из строя, и русские приобретут хотя бы временное превосходство на море. Правда, у острова Цусима находится еще эскадра броненосных крейсеров адмирала Камимуры, а в Корейских шхерах скрывается три десятка миноносцев. Но зато к русским могут подойти на помощь Владивостокские крейсера.

Осторожность все же взяла верх.

– Поднять сигнал: «Я имею передать приказ», – обратился адмирал к Изиде.

– Готово, – через минуту доложил офицер.

– Эскадре отходить в Сасебо, – раздельно проговорил Того.

Изида с удивлением и испугом посмотрел на своего адмирала.

– Разве ваше превосходительство считает, что русские выиграли бой? – робко спросил он.

– Да.

Офицер широко раскрыл свои чуть раскосые черные глаза, затем взглянул в сторону неприятельской эскадры и радостно воскликнул:

– Флагманский корабль русских вышел из строя!»

Быть может, именно такого разговора в рубке «Микасы» и не было. Допустим, что писатель допустил авторский вымысел, болея душой за русских моряков и представляя сверхдраматическую ситуацию вокруг выхода из строя нашего флагмана. Однако признание Того в фактическом проигрыше сражения зафиксировано не только в книге «Порт-Артур», но и иностранными наблюдателями – французским адмиралом Эмилем Оливье и британским военно-морским атташе капитаном 1 ранга Уильямом Пэкинхемом, непосредственным участником всех боевых выходов Того.

Темпераментный Оливье, явно симпатизировавший русским, отметил, что Того был потрясен решимостью русской эскадры, которая надвигалась на него, «…готовая погибнуть, чтобы спасти судьбувойны и честь России. Того дает приказ к отступлению!».

Допустим, что и француз, помнивший о союзе России и Франции, хотя и подорванном декларацией Франции о нейтралитете, тоже был пристрастен.

Но уж англичанина-то если и можно заподозрить в каком-то пристрастии, то уж никак не к русским, а именно к японцам. И что же?

Несмотря на все свое британское высокомерие, Пэкинхем (впоследствии адмирал, герой Первой мировой) пишет в воспоминаниях: «Того увидел, что перед невероятным упорством русской эскадры, которая решила во что бы то ни стало пробиться (во Владивосток), ему придется отступить…»

То, что японские корабли были повреждены сильнее наших и понесли бóльшие потери – никакой не авторский вымысел, а исторически достоверные сведения, которые можно прочитать где угодно. И – это независимо от пресловутых разрывных японских снарядов, начиненных «шимозой», вызывавшей страшные разрушения при попадании во что угодно, даже в трап или кучу сложенных коек.

Вывод: наши комендоры Артурской эскадры стреляли лучше японских, вышколенность которых стала «притчей во языцех» у военно-морских историков. Между прочим, количество выпущенных японцами в бою 28 июля снарядов превосходит даже Цусимское сражение 14 мая 1905 г. (более 5 000). Ни один наш корабль при этом не был потоплен!

Что же произошло после выхода из строя нашего флагмана?

Командир «Ретвизана» капитан 1-го ранга Щенснович, чтобы помочь эскадре восстановить боевой порядок, повернул на неприятеля с намерением таранить один из его кораблей. Вот как пишет об этом сам Щенснович:

«Один из следующих больших дымов, показавшийся на «Цесаревиче», вследствие разрыва на нём неприятельского снаряда, сопровождался полным поворотом «Цесаревича». Из этого поворота вполне ясно было видно намерение адмирала изменить курс, я последовал за адмиралом. Мой задний мателот «Победа», следуя в кильватер, тоже повернул. «Цесаревич», не останавливая циркуляции, продолжал ворочаться, шёл на пересечение нашей колонне. Когда я увидел, что «Пересвет» (корабль младшего флагмана контр-адмирала князя Ухтомского) сильно подбитый, без стеньг и без адмиральского флага, изменяет свой курс и поворачивает за «Победой», решил, что творится что-то неладное.

Следовало избрать какое-либо решение. Образовывалось скопление и, сознавая, что неприятельский снаряд, попавший в эту кучу, будет зловреден для кого-либо из нас, я громко произнёс: «Я в куче не буду, лево на борт» – и, не изменяя хода, лёг на курс SO 45. Следовал на сближение с неприятелем под углом 15 градусов к его курсу (SO 60). Казалось, что наша эскадра как бы остановилась на месте. «Ретвизан» удалялся от эскадры всё с той же скоростью 13 узлов. Ни один корабль эскадры не последовал за ним, и весь огонь неприятеля был сосредоточен на нашем броненосце.

Через некоторое время я заметил, что как будто нос «Ретвизана» опускается, что было причиной сильной прибыли воды в корабль. «Ретвизан» следовал против зыби и с каждым размахом килевой качки он принимал воду в лазаретное отделение. Отделение стало наполняться водой, почему задраили дверь переборки.

Решил использовать «Ретвизан» таранным ударом. Из всех орудий броненосца правого борта оставалось действующих только два 12-дюймовых в кормовой башне, два 6-дюймовых орудия и пять 75-мм пушек. Прочие были повреждены, частью от своих выстрелов. Как только эта идея созрела, объявил громко: «Иду таранить».

На сколько именно градусов положить руль, не успел произнести, как я был контужен горячим осколком снаряда, попавшим мне в живот. Осколок этот застрял в платье и был вынут при помощи лейтенанта Развозова, стоявшего тут же в боевой рубке, рядом со мной. Боль от контузии не дала мне возможности соображать, а потому, не рассчитывая на свои силы по управлению кораблём, я послал ординарца за старшим офицером. Прошёл довольно долгий промежуток времени, старшего офицера не было, и, не будучи в силах отдавать себе полный отчёт в действиях, повернул корабль обратно к эскадре. Неприятель повернул влево, остановил ход. Когда я подошёл к эскадре, то неприятель уже не стрелял».

Щенснович, явно будучи более сильным моряком, чем литератором, не упомянул о важнейшем моменте своего маневра – когда до противника осталось не более 17 кабельтовых, на «Микасе» поднялся черный столб дыма и окутал всю переднюю часть. Снаряд «Ретвизана» явно угодил в боезапас.

Замысел не удалось осуществить до конца, но маневр «Ретвизана» дал возможность командирам других русских кораблей выровнять строй. Однако у них не хватило решимости последовать за «Ретвизаном» и поддержать его атаку, тем более, что «Ретвизан» не поднял никакого сигнала.

Вот оно – командование эскадрой по-витгефтовски, а не по-макаровски. Героический рывок Щенсновича мог решительно укрепить Того в его решении немедленно выйти из боя. Все наши броненосцы не потеряли хода и сохранили главный калибр. Более того, если бы маневр «Ретвизана» был поддержан хотя бы одним из наших броненосцев – а «Пересвет», «Победа» или «Севастополь» вполне могли это сделать – то вражеский флагман почти наверняка пошел бы ко дну – ведь он уже не мог отвечать. Если молчит главный калибр, а активный борт вспомогательной артиллерии тоже не стреляет, то атака, подобная маневру «Ретвизана», смертельна. Тем более, что, отворачивая от неуправляемого «Цесаревича», «Пересвет» и «Севастополь» повернули в сторону противника. А так – не имея указаний с «Цесаревича», наши корабли не предприняли ничего, и японцы лихорадочно сосредоточили огонь всей артиллерии на «Ретвизане», который оказался ближе к японцам, чем к своим.

Щенсновичу пришлось отвернуть, чтобы самому не пойти ко дну, потому что японцы, поначалу давая сплошные перелеты, быстро пристрелялись и нанесли несколько серьезных повреждений в носовой части броненосца. А ведь «Ретвизан» накануне получил серьезную пробоину именно в носовой части, которая была за ночь заделана кое-как. Вода снова хлынула внутрь корабля, и продолжать атаку в одиночку уже не было возможности. «Ретвизан» отвернул назад. Реальнейшая возможность решительно изменить ход боя в нашу пользу была упущена.

Пока «Ретвизан» пытался таранить «Микасу», на мостике «Цесаревича» очнулся раненый артиллерийский офицер лейтенант Ненюков. В рубке, кроме убитых, никого не было. Ненюков встал к штурвалу, который оказался неисправным; попытка передать управление через центральный пост на нижний штурвал не привела ни к чему, – из центрального поста не отвечали. В это время в рубку пришел лейтенант Пилкин, которому Ненюков и сдал командование. Так как машинный телеграф не действовал, то Пилкину стоило больших усилий перевести управление в центральный пост. Вскоре командование принял раненый старший офицер корабля капитан 2-го ранга Шумов. Он приказал поднять сигнал по эскадре, что адмирал передает командование младшему флагману контр-адмиралу Ухтомскому.

Еще один «паркетный моряк», которого даже не смогли заставить вести себя похоже на настоящего! Что касается командования Ухтомского, то он как флагман повел себя куда хуже Витгефта и, кроме сигнала «следовать за мной» никаких мер по вступлению в командование эскадрой не принял. Сигнал же этот, поднятый на крыле верхнего мостика (на броненосце «Пересвет» в результате попаданий вражеских снарядов не было ни мачт, ни рей), почти никто не заметил.

В кильватер «Пересвету» встала одна «Победа», да и то потому, что «Пересвет» обошел ее с нужной стороны, где сигнал можно было видеть. Таким образом, хоть формально командование и было передано, но его никто не принял. Эскадра перестала существовать как организованная сила.

И это – в условиях, когда японские броненосцы уже не в состоянии вести бой, когда одним хорошим залпом можно отправить на дно вражеский флагман! Именно сейчас совершенно необходима была решительная атака, поскольку у противника почти не осталось сил продолжать бой.

Помните, что отметил Щенснович – когда «Ретвизан» вернулся к эскадре, японцы уже прекратили огонь! Ведь при всех повреждениях ни один из наших броненосцев не потерял боеспособности, как, например, все тот же «Микаса», не был на грани потопления, не понес невосполнимых потерь в людях.

То, что происходило дальше, очень похоже на Цусимское сражение, только не с таким печальным исходом. Несмотря на все заключения всех комиссий, развал эскадры после маневра «Ретвизана» остается самой большой загадкой боя 28 июля, а если учесть, что этот бой был кульминацией всей войны, то, значит, и всей кампании.

Наиболее вероятным объяснением этого может служить только сверхбездарное командование, настолько нарушившее взаимосвязь кораблей, что каждый стал полагаться исключительно на себя. А, как известно, применение принципа «спасайся, кто может» приводит чаще всего к тому, что спастись вообще никто не может. Выходит, выступление Витгефта на совещании 4 июля все восприняли в самом буквальном смысле. Результат: проиграли выигранное сражение, а с ним – и всю войну.

Апостериорные умники садо-мазохистского толка склонны поносить адмирала Того – он, дескать, не воспользовался развалом русской эскадры и не сумел пустить все наши броненосцы ко дну, как это впоследствии было сделано в Цусимском сражении.

Хочется снова призвать не выставлять Того дураком – все-таки мы имели дело с гроссмейстером. Того просто не мог ничего использовать. Если обратиться к последнему пункту резюме комиссии Дикова, то читаем: «Рассеяние эскадры на обратном пути ее из боя в Порт-Артур, окончательно решившее вопрос о владении морем не в нашу пользу, не вызывалось обстоятельствами».

Обстоятельства же были таковы, что главные силы Того вышли из боя и исчезли в северо-восточном направлении. Главный броненосный отряд японцев настолько сильно пострадал, что основной задачей Того стало стремление дотащить корабли до базы в Сасебо и не допустить, чтобы кто-нибудь из них отправился на дно. Кроме того, выпустив около 5000 снарядов, японские броненосцы почти израсходовали боезапас. Но при этом надлежащий приказ был отдан – японские миноносцы устремились в погоню за русской эскадрой.

Не правда ли, очень похоже на ситуацию, которая была несколько часов назад – наша эскадра уходила курсом на Корейский пролив, японцы ее нагоняли и навязывали бой. Но не хотели раньше времени идти на сближение, потому что мешало солнце. Витгефт вполне мог бросить в атаку миноносцы, но не сделал этого. Теперь уходят битые японцы, и опять солнце за нас – оно уже клонится к закату, и с запада атака миноносцев на них может быть очень и очень успешной. Ну, допустим, что не все миноносцы могут развить максимальную скорость. Но все равно – если шарахнуть по Того залпом хотя бы из десятка торпед, то хромая «Микаса» не сможет увернуться. У нее же ни одна башня не стреляет, ход черепаший и – главное – против солнца атак не отразишь. Того все это наверняка продумал и, уводя главные силы, бросил в атаку миноносцы – совершил упреждающий маневр.

Темнота еще не наступила – в это время года (конец июля) светлого времени еще оставалось не менее часа. Несмотря на то, что наши броненосцы были повреждены меньше японских и вполне могли пустить ко дну все японские миноносцы, японцы все же атакуют.

А где же наши миноносцы? Можно без труда настигнуть еле ползущие броненосцы Того и устроить им вполне веселую жизнь. Нет, и в действиях миноносцев нет никакой организации. Один миноносец в эскадренном бою – нуль, приманка для малокалиберных пушек. Восемь миноносцев, которые могут дать торпедный залп, – это возможность пустить на дно любой из вражьих броненосцев. Тем более, что наши миноносцы в бою практически не участвовали, а, значит, сохранили и мины, и всю маневренность. Где же они были, наши миноносцы с такими гордыми именами – «Выносливый», «Бесшумный», «Властный», «Грозовой», «Бойкий», «Бурный», «Беспощадный» и «Бесстрашный»? Они, как и броненосцы, расползлись по одному и действовали по принципу «спасайся, кто может», хотя сам Того в это время усиленно спасался именно от них. Нашей эскадры уже не существовало, хотя ни один корабль не был потоплен. Это ли не парадокс, вызванный сверхбездарным командованием?

А что происходило в это время в других местах сражения?

Отряд крейсеров под командованием контр-адмирала Рейценштейна стремился, как мог, сохранять организованные действия и даже отдавать команды броненосцам, поскольку со стороны «Пересвета», на котором находился Ухтомский, никаких команд не поступало.

Рейценштейн, как следующий по старшинству после Ухтомского, фактически принял на себя командование эскадрой и поднял на мачте «Аскольда» сигнал: «Иду на прорыв, следуйте за мной!» «Новик» пристроился в кильватер «Аскольду», за ним потянулись «Диана» и «Паллада», но у них не было такого хода, каким шли «Аскольд» и «Новик». А замедлять ход было смерти подобно – японские крейсера, коих было не меньше десятка, окружали наши крейсера со всех сторон, а за ними виднелись десятка три миноносцев. Сгущалась темнота – наступало время для массированных минных атак.

Командир «Аскольда» Грамматчиков решил развить самый полный ход, чтобы за счет бурунов обезопасить крейсер от минных атак, и взял курс на юг. Успеть за ним смог только «Новик»; «Диана» и «Паллада» безнадежно отстали и присоединились к броненосцам, повернувшим обратно в Порт-Артур – все же крупный калибр мог защитить их от атак вражеских крейсеров. Крейсерский отряд распался, как распалась вся эскадра.

Наперерез «Аскольду» и «Новику» рванули ни много ни мало – 7 крейсеров, причем три из них – «Асама», «Якумо» и «Ниссин» – имели вооружение, пригодное для боя на уровне броненосцев («Якумо», как мы помним, только что вышел из боя главных сил).

«Аскольд» в 18.50 решительно вступил в бой против «Асамы», которая вырвалась вперед и на какое-то время оказалась с «Аскольдом» один на один. Все та же «Асама», которая, надо думать, еще не забыла, как хорошо ей досталось от «Варяга»! А ведь «Аскольд» был однотипным с «Варягом» крейсером, похожим на него как брат-близнец. Кто знает, может быть, командир «Асамы» Ясиро усиленно протирал глаза – уж не призрак ли «Варяга» перед ним? Сходство «Аскольда» с «Варягом» было тем более сильным, что «Аскольд», как мы знаем, потерял одну трубу. А с призраками, как известно, на море шутки плохи.

«Аскольд» открыл такой огонь, что на «Асаме» сразу вышла из строя носовая восьмидюймовая башня, вспыхнули сразу несколько пожаров, превратились в решето трубы, из-за чего «Асама» потеряла ход; в довершение всего залп аскольдовских шестидюймовок вывел из строя и кормовую восьмидюймовую башню. Японский крейсер заполыхал от носа до кормы, практически прекратил огонь и поспешно ударился в бега, сколько было хода – и это броненосная махина почти в 10 тысяч тонн водоизмещения, не выдержав атаки легкого бронепалубного «Аскольда» в 6200 тонн!

Громовое «Ура!» с «Аскольда» и «Новика» заглушило даже грохот орудий.

Скромная запись в судовом журнале «Аскольда» гласит: «японский крейсер увеличил ход и стал удаляться». Ничего похожего на хвастливые реляции японцев, у которых всегда скрываются свои потери и промахи (даже через много лет)!

Нет, «Асаме» решительно не везло с самого начала и до самого конца войны. Это при семидесяти-то орудиях и при помощи шести крейсеров так опозориться! Как Ясиро-сан, командир «Асамы», тут же не сделал себе харакири, непонятно. После встречи с «Аскольдом» «Асаме» пришлось ремонтироваться аж до самой Цусимы. Получается, что, хотя силу «Асамы» отмечали все аналитики (особенно английские, ведь крейсер-то был британской постройки), как во время войны, так и после, доказать эту силу она так ни разу и не смогла.

Кроме «Асамы», по «Аскольду» сосредоточили огонь два броненосных крейсера, вышедшие из боя главных сил – «Якумо» и «Ниссин». Вместе с ними старались накрыть «Аскольд» и все крейсера 5-го и 6-го отрядов. Сухие строчки донесений описывают такую ситуацию все тем же: «корабль взят в два огня», т. е. наш крейсер отвечал, ведя бой на оба борта. Но в данном случае ничего похожего на «два огня» не было, потому что «Аскольд» стрелял из всех орудий, в том числе с носа и кормы. Он попал во все двадцать два огня! Десятки снарядов падали вокруг крейсера, вздымая высокие столбы воды и обдавая его градом осколков.

Как же ему удалось уцелеть в этом аду? Объяснение только одно – сочетание высокой скорости, маневренности и меткости ответного огня. «Аскольд» более чем убедительно подтверждал репутацию лучшего крейсера артурской эскадры!

Время от времени корпус его вздрагивал от попаданий – чудес все-таки не бывает, хотя героизм делает их почти возможными. Сотрясение при этом было так велико, что у манометров отскакивали стрелки, лопались электрические лампочки. В боевую рубку поступали доклады о пробоинах – поступает вода в левую кормовую машинную кладовую и в правую угольную яму второй кочегарки. Внизу шла самоотверженная борьба с водой, а наверху комендоры развили максимальный темп стрельбы. Ни на одних испытаниях такой скорострельности «Аскольд» не показывал!

То там, то здесь вспыхивали пожары. Комендорам приходилось бросаться тушить их, но темп стрельбы от этого не падал – кто-нибудь непременно оказывался у орудий и продолжал огонь.

Все чаще на верхнюю палубу требовались санитары с носилками. Раненых с большим трудом спускали в перевязочные пункты под броневой палубой в помещении подводных минных аппаратов. В условиях страшной жары и тесноты врачи Чернышев и Гладкий делали все возможное, чтобы облегчить страдания людей.

В самый критический момент, когда «Якумо» преграждал путь и несколько японских крейсеров сосредоточили огонь на «Аскольде», машины корабля дали 132 оборота, то есть больше, чем на приемных испытаниях. Механики тоже были героями!

Броненосный крейсер «Якумо» был ближе других и представлял собой наибольшую опасность. Рейценштейн приказал держать курс прямо на него, имея в виду возможность проведения минной атаки. Минные аппараты были заряжены еще с утра, но стрелять минами не пришлось. На «Якумо» вспыхнул пожар, и тот, подобно битой «Асаме», поспешил ретироваться. «Аскольд» и «Новик» пронеслись буквально за его кормой.

Поврежденный «Якумо» отстал, «Ниссин» – тоже, но оставались еще легкие крейсера, которые, видя погром тяжелых «утюгов», бросились врассыпную. Замешкался один «Сума», бывший, как мы помним, обидчиком нашего героического «Стерегущего».

Возмездие не замедлило свершиться – от огня «Аскольда» «Сума» тоже, как и «Асама» с «Якумо», заполыхал сплошным костром и, даже не пытаясь отстреливаться, кинулся прятаться за другие корабли. Дескать, вперед, ребята, смелее в бой, я встану грудью за твоей спиной.

Но и после этого путь еще не был свободен – «из-за спины» крейсеров вылетели четыре миноносца и ринулись в атаку на «Аскольд» и «Новик».

Миноносцы шли справа, с носовых курсовых углов. Расстояние до них стремительно сокращалось, и Рейценштейн не сразу понял, что хочет делать Грамматчиков – никаких противоминных маневров он не предпринимал, а скомандовал в машину: «Прибавить оборотов!», хотя крейсер и так шел полным ходом. Более того, он не только не пытался уклоняться от мин, но, наоборот, переложил руль на курс навстречу миноносцам.

«Что вы хотите делать?» – спросил ошеломленный Рейценштейн. «Таранить!» – бросил Грамматчиков.

Четыре выпущенных торпеды прошли мимо. Японцы не сразу поняли, что происходит, а когда поняли, было поздно – полным ходом крейсер врезался в головной миноносец, японец разломился пополам, выпустил облако пара из котла и исчез с поверхности моря. Не давая опомниться, «Аскольд» почти в упор, прямой наводкой, дал залп по второму миноносцу, отчего японцу снесло весь нос, он сразу же зарылся в воду, мелькнул бешено крутящимися винтами и тоже исчез.

В вахтенном журнале в 19.00 записано: «Потопили неприятельский миноносец, продолжая усиленный огонь по крейсерам, бывшим по носу и на левом крамболе».

Наступавшая темнота не позволяла с полной определенностью утверждать, сколько миноносцев потоплено, поэтому и здесь, как и про броненосные крейсера, написано скромно, тем более, что более серьезные противники – крейсера – никуда не делись, бой продолжался.

Японцы же ни словом не упомянули о потопленных миноносцах, почему современные горе-аналитики и пишут: «Впоследствии выяснилось, что японские миноносцы потерь не имели». «Выяснилось» – это значит, что сами японцы об этом не написали.

А собственно, почему мы должны верить японцам, а не вахтенному журналу «Аскольда», тем более, что факты японского вранья торчат из каждой строчки пресловутого официального «Описания действий на море в эру Мэйдзи»?

Повторяется информ-маразм вокруг боя «Варяга» – Доценки и Широкорады, а за ними и вся куча юных «аналитиков», высовывающихся на форумы в Интернете, изображают Руднева и всю команду «Варяга» эдакими недоумками, не умевшими вести бой. И все потому, что японцы написали все в том же многотомном собрании вранья, что их корабли не имели повреждений. То, что после боя при Чемульпо сразу три крейсера – «Асама», «Нанива» и «Чиода» – отправились на ремонт, конечно, не в счет. Потопленный миноносец тоже не в счет. Это все не комендоры «Варяга» и «Корейца» старались, это крейсера сами повредились – один на кита налетел, в другом башню почему-то заклинило, третий убегался, бедняга, с рейда и обратно, а миноносец, болезный, сам по себе взял да и затонул. А японцы этого даже и не заметили и продолжали числить все восемь миноносцев в строю!

И это считается серьезными исследованиями русско-японской войны!

Но вернемся к 28 июля. В 19.40 в вахтенном журнале «Аскольда» появилась запись: «Прорвались сквозь неприятельские крейсера».

Перестрелка еще продолжалась до 20.20, затем огонь прекратился – сгущавшиеся сумерки мешали наводить орудия. Японские крейсера один за другим исчезали из видимости – все они не могли тягаться в скорости с «Новиком» и «Аскольдом». Но все же для такого крейсера, как «Новик», даже одно попадание – смерти подобно. «Новик» стал постепенно отставать, получив две пробоины ниже ватерлинии и повреждения всех трех труб. Ход корабля уменьшился до 16–17 узлов. В 1.30 контакт «Новика» с «Аскольдом» был потерян.

«Аскольд», не потеряв ни узла из своих 20, ушел на юг. На рассвете 29 июля выяснилось, что три японских крейсера («Акаси», «Идзуми», «Акицусима») продолжают преследовать «Аскольд», но, не выдержав единоборства с машинами русского крейсера, они через пару часов скрылись за горизонтом.

Наконец-то у аскольдовцев появилась возможность осмотреться и подсчитать потери.

Оказалось, что при прорыве потери в людях и полученные повреждения более серьезны, чем предполагалось ночью. В бою было убито и ранено 59 человек (больше половины верхней команды), из 12 орудий главного калибра вести огонь могли только пять. Все приборы управления огнем вышли из строя. Корабль получил четыре подводных пробоины, через которые поступала вода – к утру «Аскольд» набрал ее около 100 т. Печальную картину представляли собой трубы крейсера, изяществом которых он так выделялся из других кораблей. 1-я, самая тонкая, была перебита 12-дюймовым снарядом еще в дневном бою, так что ее остатки держались непонятно на чем. 2-я, 3-я, 4-я трубы во многих местах были пробиты крупными осколками и превратились в форменное решето. 5-я труба стала короче на треть. Самое поразительное, что при всех этих повреждениях крейсер продолжал держать хороший ход – не менее 15 узлов.

Нисколько не умаляя подвига моряков «Варяга» и «Корейца», хочется задать вопрос: а что, разве прорыв «Аскольда», в котором ему пришлось выдержать бой с несравненно более сильным противником, был менее героическим?

Приняв доклады о состоянии корабля, Рейценштейн убедился, что «Аскольд» не сможет с боем прорываться через Корейский пролив. Опасно было и просто плавание в свежую погоду в океане. Поэтому было принято решение зайти в Шанхай, исправить наиболее существенные повреждения, пополнить запасы и затем попытаться прорваться во Владивосток вокруг Японии.

В полдень 30 июля 1904 года «Аскольд» стал на якорь в устье реки Вузунг. Через несколько дней Рейценштейн получил приказ из Петербурга разоружить корабль.

Собственно говоря, выбора не было: ремонт еще только близился к завершению, а у Шанхая уже появилась эскадра контр-адмирала Уриу в составе броненосного крейсера «Токива», двух бронепалубных крейсеров и двух миноносцев.

(Между прочим, «Токива» остался единственным из броненосных кораблей Того, способным в этот момент к решительным действиям; остальные заторчали на ремонте после боев 28 июля и 1 августа. В японском талмуде и об этом – ни слова, будто все повреждения исправлялись сами собой и мгновенно).

11 августа «Аскольд» и пришедший вскоре за ним миноносец «Грозовой» спустили флаги. Лучший крейсер 1 ранга артурской эскадры прекратил свое участие в войне против японцев.

Вернемся, однако, к 28 июля.

«Новик», потеряв контакт с «Аскольдом», остался один. Темнота выручила его, и от вражеских крейсеров он оторвался, но, несмотря на все усилия, прежней скорости восстановить не смог.

Пробоины к утру удалось заделать, но корабль потерял свое главное боевое качество – быстроходность.

Сказалось постоянное пребывание в боевой готовности – с самого начала войны не было ни одного профилактического ремонта. «Новик» участвовал в боевых выходах почти ежедневно, сопровождая миноносцы, канонерки, минные транспорты. Постоянно проходя через минные поля, «Новик» прослыл счастливым кораблем. Но счастье-то приходит, как водится, к тем, кто не боится идти ему навстречу. Вспоминаем Суворова: «Раз счастье, два счастье – помилуй бог, надобно и умение!». Японские миноносцы, пытавшиеся поначалу охотиться за «Новиком», потом при появлении его в видимости бросались врассыпную – в искусстве маневрирования, скорости хода и калибре орудий наш крейсер существенно их превосходил. Во время одного из выходов от «Новика» ретировались ни много ни мало 17 (!) вражеских миноносцев. От одного-единственного нашего легчайшего крейсера!

Но 28 июля счастье от «Новика» отвернулось. Форсаж машин при прорыве «надорвал дыхание», к тому же в пылу сражения была повреждена цистерна с пресной водой для питания котлов. Пришлось пользоваться забортной водой, из-за чего в котлах стало резко падать давление.

Еще одна бессонная ночь в дрейфе. Лихорадочная работа по починке машины. Все, от командира Шульца до каждого матроса, понимали, что главное – это скорость хода. К утру 30 июля машину починили, хотя это казалось невозможным, и корабль пришел в Циндао.

Там же уже стоял сильно поврежденный «Цесаревич» – единственный из наших броненосцев, который-таки прорвался из Порт-Артура. На броненосце не было ни командира, ни старшего офицера, ни контр-адмирала Матусевича, которых свезли в госпиталь – все были в прошедшем бою тяжело ранены и контужены. Шульц так и не смог ни с кем посоветоваться, как быть дальше. Он принял решение – идти во Владивосток вокруг Японии, не выбирая кратчайшего пути, т. е. ни в коем случае не соваться в Корейский пролив.

Путь вокруг Японии занял около недели. За это время команда, почти без всяких указаний со стороны командира, приводила корабль в порядок. Залатали дыры в трубах, заделали полученные в бою пробоины, привели в полную боевую готовность все вооружение. «Новик» засверкал, как на параде.

Как же любили свой корабль моряки – словно и не было страшной опасности принять бой в одиночку против заведомо превосходных сил противника! Только беспокоило состояние машин – сказалось засорение всей системы при засосе забортной воды. Корабль катастрофически замедлил ход и расходовал почти вдвое больше угля, чем по норме.

Механик умолял Шульца приткнуться где-нибудь на ночь, чтобы застопорить машины и постараться провести необходимую профилактику. Командир не согласился – где притыкаться-то, берега везде японские! Он предложил сбавить ход до 10 узлов, идти на двух машинах, а третью в это время ремонтировать.

«Новик», пусть и смешным для себя десятиузловым ходом, продолжал упорно идти на север. Перерасход угля держал за горло.

Несмотря на то, что Японию уже обогнули, цель пока что ближе не стала – необходимо проникнуть через проливы Курильских островов, а там везде японцы. Шульц решил зайти на Сахалин, чтобы заправиться углем.

Старший офицер Казимир Порембский возражал: к Сахалину идти слишком опасно, лучше, воспользовавшись туманом, который здесь не в диковинку, проскользнуть Сангарским проливом между Хонсю и Хоккайдо и взять курс прямо на Владивосток. Похоже, Порембский лучше Шульца изучил итоги походов владивостокских крейсеров!

Шульц не согласился. Пожалуй, это решение оказалось роковым. Во-первых, по дороге попался английский пароход «Кельтик», который очень даже мог сообщить о встрече японцам (позже выяснилось, что он именно так и сделал – и почему только Шульц пожалел на него торпеду?), во-вторых, крейсер заметили с маяка на острове Кунашир и здесь уж точно сообщили о его появлении по телеграфу в Японию. Шульц и здесь не внял предложению Порембского расстрелять маяк в упор – дескать, некогда пристреливаться, да и все равно успеют сообщить. Надежда проскочить незамеченными пропала.

В довершение напастей в Корсакове оказалось ничего не готово к приему крейсера, пришлось устраивать погрузку подручными средствами, вплоть до перетаскивания угля ведрами (даже корзин, и тех не нашлось!). Время – драгоценное время – и тут было потеряно, погрузка угля не закончена, а радиотелеграфист доложил, что в эфире слышны переговоры нескольких судов – к Сахалину приближались вражеские корабли.

На горизонте показался первый японец.

«На «Нийтаку» похож» – доложил старший сигнальщик. «Нам он не страшен, через полчаса будет под водой!» – с чего бы это Шульц стал так самоуверен, может быть, просто отвык от японцев за десять дней плавания? Японец приблизился, и оказалось, что это вовсе не потрепанная в боях «Нийтака», а однотипная с ней новенькая «Цусима», бывшая во всеоружии. Тем не менее «Новик» решительно пошел в бой, выдав машинам последний 20-узловый форсаж и несмотря на подавляющее преимущество врага в артиллерии – не только в количестве пушек, но и в калибре. «Цусима» имела шестидюймовки, а «Новик» – только 120-миллиметровки. Вес бортового залпа «Цусимы» превышал залп «Новика» почти в 3 раза (210 кг против 88 кг). К тому же нельзя забывать про «шимозность» японских снарядов и «болванкообразность» наших!

Однако моряки чудо-корабля, прослывшего за долгую оборону Порт-Артура «везучим», привыкшего не бояться ни мин, ни крупнокалиберных снарядов, шли в этот свой последний бой как на праздник. Жаль, не было с ними ни Эссена, ни Макарова, как в тот памятный выход на помощь «Стерегущему», где «Новик» с «Баяном» оказались против всей армады Того. Но очень возможно, что и Николай Оттович, и Степан Осипович одобрили бы беззаветное мужество команды «Новика» – любимца всей эскадры.

Бой был скоротечным – за 45 минут «Новик» получил 10 попаданий и множество повреждений, в том числе три подводные пробоины. Но в пылу боя вся команда стремилась не латать свои дыры, а нанести как можно больший урон противнику. Наверно, за всю войну комендоры «Новика» никогда не стреляли с таким азартом.

Когда «Новик» развернулся на контркурсах с «Цусимой», оказалось, что и противник в весьма плачевном виде – все три трубы исковерканы, фок-мачта снесена, управления практически нет, крейсер мучительно рыскает на курсе. Японцы прекратили стрельбу и пустились наутек. «Новик» продолжал огонь, причем комендоры сами упрашивали старшего артиллерийского офицера А.П. Штера: «Ваш-бродь, дозвольте еще разок по японцу садануть, в самого ихнего командира попадем!».

Удачный выстрел вдогонку пришелся в самую середину корпуса «Цусимы», громыхнул сильный взрыв и рухнула труба. Японский крейсер получил заметный крен на левый борт.

«Ур-р-а-а!» – разнеслось по нашему крейсеру, и прекратившаяся было стрельба разгорелась с новой силой. Японцы поспешили развернуться к «Новику» кормой и прибавили ходу.

«Полный вперед!» – скомандовал Шульц, уже представляя, как он пустит «Цусиму» на дно.

Но! Крейсер отказался, как всегда ранее бывало, прыгнуть вперед. Последний форсаж окончательно сбил когда-то неуемное дыхание. Пар сел в котлах, холодильники стали резко перегреваться, и догнать проклятую «Цусиму» не было никакой возможности.

Пришлось взять курс обратно на Корсаков. Порембский быстро осмотрел повреждения и пришел на мостик с докладом: три подводные пробоины, затоплено рулевое отделение, корма села на три с лишним фута, вода продолжает прибывать, затоплена кают-компания и офицерские каюты. Половина котлов бездействует.

Выслушав доклад Порембского, Шульц заявил: «Ввиду тяжелых повреждений я решил взорвать крейсер».

Порембский изумился: «Как? Впереди у нас целая ночь! За это время мы справимся с главнейшими повреждениями!».

Шульц указал на горизонт: «Видите прожектора? Нас ищут! Возможности исправлять повреждения нет! Свозить команду на берег!».

Радиотелеграфист доложил: «Слышу переговоры по крайней мере двух кораблей!».

Это битая «Цусима» усиленно призывала на помощь. Утирая сопли, она жаловалась «Читосе». Оба крейсера, как потом самодовольно описали японцы в своих реляциях, были посланы Камимурой на перехват «Новика» по сообщению с «Кельтика», подтвержденному с кунаширского маяка. Благородство Шульца (хотя его скорее следовало бы обозвать бестолковостью) вылезло боком. Пусти «Новик» на дно проклятый «Кельтик» и преврати маяк в груду развалин – и адмирал Кикимора нипочем не успел бы его перехватить.

Перспектива боя с «Читосе» совсем ничего не сулила – вооруженный уже не шестидюймовками, как «Цусима», а восьмидюймовками, он мог расстреливать потерявший ход «Новик» с дальней дистанции, не опасаясь получить ни одного попадания в ответ. Однако Порембский-то имел в виду, что второму кораблю японцев еще надо, во-первых, подойти, во-вторых, обнаружить «Новик» в темноте. Поэтому он и пытался возражать своему командиру. Но – приказ есть приказ!

«Шлюпки на воду!» – скомандовал Шульц.

Матросы угрюмо сгрудились на палубе. Из толпы вышел боцман Кащенко. «Ваш-бродь, дозвольте мне умереть на «Новике». Я с самого спуска на воду служу на нем!»

В толпе матросов поднялись крики: «В бой! Лучше умереть, чем топить наш «Новик»! Долой командира! Небось Эссен никогда бы этого не подумал!»

На мостике произошло замешательство.

Вода продолжала прибывать. Шульц фактически передал командование Порембскому, который приказал спускать все уцелевшие шлюпки на воду. Взрывать корабль не понадобилось – он сам неуклонно погружался. Хотя прожекторов на горизонте больше не показывалось, заделать пробоины уже не было никакой возможности – потеря времени и здесь оказалась роковой. К полуночи команда вся ушла на берег, а самый быстроходный и самый изящный в мире крейсер затонул на глубине не более 10 метров, оставшись над водой своими трубами, мачтой, шлюпбалками и полубаком.

А все-таки – тысячу раз прав был Степан Осипович Макаров, говоря, что сражения выигрываются людьми, а не кораблями! Только утром подошел второй японский крейсер – «Читосе» – и открыл огонь по остову «Новика», выступающему из воды. При этом японцы не решились подойти ближе, чем на 40–45 кабельтовых, и расстреливали то, что осталось от «Новика», как неподвижную мишень, в течение часа. Кровавые сопли «Цусимы» сильно напугали ее более мощного подельника! Хотя даже и слепому было видно, что ни одного выстрела в ответ не последовало и никаких признаков жизни на нашем корабле нет, «доблестный» «Читосе» так и не решился еще приблизиться, а перенес после этого огонь на сушу, подвергнув бомбардировке Корсаковский пост и сам город. Были разрушены церковь и несколько домов. После этой «достойной акции» около полудня «Читосе» удалился. По пути к нему присоединилась, все так же кособоча и вихляясь, битая «Цусима», и оба крейсера направились в сторону Сангарского пролива.

А «Новик», даже погибший, продолжал службу – его 120-миллиметровки были позднее свезены на берег и стреляли по японскому десанту летом 1905 года, что совершенно ошарашило японцев. Ведь они вроде бы точно знали, что Сахалин к обороне не готов.

Вернувшиеся в Порт-Артур посчитали, что все, кого они недосчитались, погибли (а недоставало «Цесаревича», «Аскольда», «Дианы», «Новика» и пяти миноносцев – «Бурный», «Бесстрашный», «Беспощадный», «Бесшумный» и «Грозовой».) На самом деле потерей явился только «Новик», да и тот затонул вследствие повреждений, полученных вовсе не в бою 28 июля, а в дуэли с «Цусимой» 7 августа.

Комиссия Дикова отрицательно оценила действия Рейценштейна и Грамматчикова: «Относительно мнения контр-адмирала Рейценштейна о необходимости прорвать линию неприятельских судов и, увлекши за собою погоню, очистить путь для броненосцев, Комиссия полагает, что легкий бронепалубный крейсер «Аскольд» не должен был пробивать путь для броненосцев, которые, если бы это нашел нужным командующий эскадрой, могли гораздо успешнее сами проложить себе путь через линию неприятельских крейсеров. Совершив же прорыв только для себя и для крейсера «Новик», «Аскольд» вместе с тем получил настолько серьезные повреждения, что сам уже не был в состоянии воспользоваться прорывом и дойти до Владивостока, а принужден был зайти для исправлений в Шанхай, где затем был разоружен. Таким образом, результатом прорыва явилось разоружение крейсера в нейтральном порту».

Действия командира крейсера «Новик» М.Ф. Шульца не нашли специального отражения в решениях Комиссии.

Похоже, Комиссия так и не пришла к определенному выводу – то ли наградить его за отвагу в бою против сильнейшего противника, то ли наказать за легкомыслие и потерю корабля. Минусом против Шульца смотрится его явное пренебрежение к людям в отношениях с командой (а на «Новике» был редкостно сплоченный и обожающий свой корабль экипаж), плюсом – то, что после затопления корабля никто из команды не только не погиб, но и не попал в плен к японцам. В общем, на Шульца, по всей видимости, просто махнули рукой.

Сам Шульц, впрочем, рукой на себя вовсе не махал – во Владивостоке он вошел в состав адмиральского совета, пользовался доверием Скрыдлова, Безобразова и Иессена, впоследствии дослужился до контр-адмирала и командовал Сибирской флотилией.

Но чудо-корабль, каким был крейсер «Новик», остался в памяти навсегда. Добравшиеся до Владивостока моряки с «Новика» гордились своей службой на нем не меньше, чем моряки легендарного «Варяга». Кстати, японцы после войны и его подняли, отремонтировали и включили в состав своего флота в качестве учебного судна. Но – это был уже совсем не тот корабль.

А гордое имя «Новик» унаследовал позднее лучший в мире эскадренный миноносец, по типу которого были построены более 30 кораблей, с честью прошедших две мировые войны.

Особенную славу завоевали они на Северном флоте во время Великой Отечественной, в составе полярных конвоев. Независимо от названия корабля, моряки ласково называли все эти эсминцы «новиками», хотя на море была уже другая эпоха и другая война. А как они несли службу, лучше всего пояснил более опытный американский моряк другому, идущему в свой первый рейс вокруг Скандинавии (в несколько вольной интерпретации В. Пикуля):

«Хриплый Дик, уже прошедший однажды с караваном до России, был настроен, не в пример другим, весьма оптимистично:

– Русские очень внимательно несут службу. Как только их эсминцы зажмут нас в свой ордер, ты можешь играть на банджо сколько тебе влезет… Немцы уже не проскочат!

– У них здесь разве большой флот? – спросил Брэнгвин.

– Да нет…флот как раз маленький.

– Как же они умудряются проводить нас без потерь?

Хриплый Дик сплюнул на ветер, чтобы плевок отнесло за борт, и поддернул спадающие штаны.

– А черт их там разберет, этих русских, – сказал он, почесав спину о пиллерс. – Я и сам не знаю, как они это делают. Но у них, поверь мне, это здорово получается…»

Так что славное имя, которое наш самый быстроходный в мире крейсер получил сообразно названию бухты близ Владивостока и которое благодаря его геройской службе в русско-японской войне стало в нашем флоте легендарным, размножилось и еще больше прославилось на весь мир. Родоначальник знаменитой серии эсминцев, детище великого кораблестроителя А.Н. Крылова, совершил под своим первым именем – «Новик» – ряд подвигов в Первой мировой, затем, уже будучи в составе советского Балтийского флота под именем «Яков Свердлов», геройски погиб в Великую Отечественную.

Это произошло во время Таллинского перехода 1941 г. Эсминец, следуя в охранении главных сил, принял на себя плавающую мину, которую несло на флагманский корабль – крейсер «Киров». Вот как описал этот эпизод командир корабля А.М. Спиридонов:

«В 20 ч. 30 мин. «Киров» затралил правым параваном мину, но ее стало заносить к борту. Катастрофу удалось предотвратить, крейсер застопорил ход, трос паравана быстро обрубили…в 20 ч 36 мин сзади мостика «Якова Свердлова» поднялся огромный столб пламени, пара и дыма. Все стоящие на мостике были сбиты с ног, часть вылетела за борт. Я упал лицом на телеграф, поставив последний на «Стоп», и на мгновение потерял сознание… Придя в себя и оглянувшись на корму, я увидел, что последняя оторвалась от носа (взрыв пришелся в районе первого торпедного аппарата). Нос корабля быстро погружался в воду. Корма переворачивалась и также поднималась вверх. Через 3–4 мин то, что раньше называлось мостиком, пошло к воде; я скомандовал оставшейся на носу команде (10–15 человек) идти в воду, что и было выполнено».

«Матросы, старшины и офицеры мужественно держали себя в воде, – вспоминал вахтенный офицер Н.К. Гордымов. – Глубинные бомбы, погружавшиеся в воду (предварительно подготовленные для атаки подводной лодки), начали взрываться, оказывая сильнейший гидравлический удар на людей… В живых осталось немного… Оказал нам помощь «морской охотник» и доставил в Кронштадт».

Так закончил свою долгую боевую жизнь достойный наследник славы чудо-крейсера эскадренный миноносец «Новик».

Кто знает – может быть, при этом его командир А.М. Спиридонов и вспоминал последний бой своего «крестного отца» – крейсера «Новик»?

Для подведения итогов сражения 28 июля все же потребуется немного арифметики. Именно для того, чтобы стало ясно: фактические итоги вовсе из нее не следовали.

В бою с японцами 28 июля моряки эскадры нанесли противнику весьма чувствительные потери в людях и повредили многие из его кораблей, которые пострадали значительно больше русских. «Микаса» понес вдвое большие потери в людях, чем «Цесаревич»: на японском броненосце было 32 убитых и 82 раненых; на русском флагманском броненосце потери составили 54 человека, из них убитыми 12. Во время боя на «Микасе» наблюдалось несколько пожаров. В первом бою он получил попадание в спардек двумя тяжелыми снарядами, осколками была насквозь пронизана грот-мачта, убито 12 человек и пять ранено. Во втором бою в него попало несколько снарядов, один из которых, разорвавшись у кормовой башни, разбил 12-дюймовое орудие и ранил 18 человек. Другими снарядами на переднем мостике броненосца было убито семь человек и ранено 16. К концу сражения обе 12-дюймовые башни корабля не стреляли и не поворачивались, огонь вела только одна 6-дюймовая пушка. Вражеский флагман имел настолько жалкий вид и так долго (до самой сдачи Порт-Артура) не появлялся в видимости, что по нашему флоту распространился слух: «Микаса» вообще потоплен. Во всяком случае, когда в Цусимском сражении его опять увидели во главе эскадры, то были изумлены: «Микаса»? Так ведь он же потоплен!»

Тяжело пострадал не только «Микаса», но и другие неприятельские корабли. Крупнокалиберный снаряд, попавший в броненосец «Асахи», пробил его борт под ватерлинией около кормы и произвел сильные повреждения внутри корабля; осколками были убиты старший артиллерийский офицер и несколько матросов. В броненосный крейсер «Касуга» попало три крупных снаряда, причинивших много разрушений. Сильно пострадал броненосный крейсер «Ниссин», который вел дуэль в основном с «Пересветом» – на корабле было 16 убитых и 31 раненый. Броненосец «Чин-иен» получил попадание двумя снарядами, хотя в бою главных сил не участвовал. На крейсере «Якумо» было убито 22 человека; один из снарядов проник внутрь корабля и, разорвавшись там, произвел большие разрушения. Общие потери в людях, обозначенные японцами, составили 259 человек.

Подчеркнем, что перечисленные сведения о потерях и повреждениях броненосных сил Того взяты из японских источников, где степень вранья в сторону уменьшения очень велика.

Отсюда следует, что применение бронебойных, а не фугасных, снарядов может и должно быть более эффективным при меткой стрельбе. Если бы наши снаряды были начинены не пироксилином, а той же «шимозой», пусть в таком же количестве, как пироксилин, то и «Микаса», и «Асахи», и «Якумо» (да и «Касуга», пожалуй) были бы потоплены. А если бы они были еще и оснащены «макаровскими колпаками»?

Эх, госпожа история, не терпящая сослагательного наклонения и идущая на поводу у дураков и жуликов…

Японские миноносцы тоже значительно пострадали. По японским данным, «в истребитель «Асагири» попало два крупнокалиберных снаряда; был подбит истребитель «Мурасаме»; миноносцы «№ 46» и «№ 40» были повреждены: первый в результате столкновения, второй – от попадания снаряда. Миноносец «№ 38» потерял управление и ход от попадания в него торпеды».

Потери японских миноносцев явно представляются заниженными. Только «Аскольд» и «Новик» не повредили, а потопили минимум 2 миноносца; от попадания торпеды миноносец не в состоянии удержаться на воде, разве что торпеда не взорвется – но об этом речь как будто не идет.

Между прочим, ни в одном из российских источников не сообщается о торпедных атаках с нашей стороны в ходе боя 28 июля. Кто же всадил тогда торпеду в японский миноносец, да еще так, что он остался на плаву? Уж не сами ли японцы?

Кроме того, при отражении ночных атак были потоплены несколько японских миноносцев – но ни об одном из них японцы не вспоминают. Вражьего вранья, в общем, хватает, даже с большим избытком.

Японский офицер лейтенант Сакура, участник сражения, впоследствии писал в газете «Кайгун-Дзошши»: «В этом генеральном бою, если можно так назвать его, наши суда пострадаливесьма серьезно: не было ни одного, которое не имело бы пробоины, а следствием их – и крена».

Но это – сведения неофициальные. Кто знает, может быть, Сакура-сан поплатился за свою болтливость.

Русские корабли и особенно броненосцы тоже имели серьезные повреждения. На «Цесаревиче», как и на «Микасе», вышли из строя обе башни главного калибра, все шлюпки на корабле были разбиты, перебита фок-мачта, в корпусе броненосца оказалось много пробоин и т. д. Броненосец «Ретвизан» во время боя получил 21 попадание, на нем были выведены из строя 14 орудий и большинство прожекторов. Броненосец «Победа» имел несколько пробоин, причем одну ниже ватерлинии, на корабле временно выходили из строя три 6-дюймовых, одно 10-дюймовое и много мелкокалиберных орудий. Особенно сильно пострадала артиллерия броненосца «Пересвет»: была выведена из строя 10-дюймовая башня (уже после боя, в результате отчаянной ночной атаки японского миноносца, который проскользнул прямо под бортом «Пересвета» и выстрелил в упор из трехдюймовки, заклинив в итоге кормовую башню главного калибра), повреждено несколько 6-дюймовых и девять 75-миллиметровых орудий правого борта. В подробном отчете о результатах боя В.Н. Черкасов перечисляет 38 пробоин как в надводной, так и в подводной частях корабля. Пострадали в разной степени и другие русские корабли. Но все это были исправимые повреждения.

Потери артиллерии на русских броненосцах по существу были незначительными, особенно главных калибров. Из 23 орудий главного калибра (12 и 10 дюймов) вышло окончательно из строя к концу боя всего четыре, т. е. 17 %, а из 66 6-дюймовых вышло из строя 11, или тоже 17 %.

Если принять во внимание, что на кораблях не ощущалось недостатка в снарядах, корабли оставались на плаву и не потеряли хода, потери в людском составе были относительно невелики (потери убитыми составили 66 человек), то следует сделать вывод, что русская броненосная эскадра могла с успехом продолжать сражение с неприятелем, материальные и людские потери которого были более существенны.

Значит, материальное состояние кораблей и их вооружение не были причиной неудачного окончания боя. Этой причиной явилось отсутствие настоящего командующего и дезорганизация на эскадре, происшедшая после гибели Витгефта, особенно усилившаяся в результате аварии на броненосце «Цесаревич».

«В бою 28 июля 2 часа адмиралу Витгефту судьба давала в руки победу, но он упорно лез во Владивосток, тщательно избегая боя… вместо победы дал родине «нерешительное дело», – так пишет участник сражения, капитан 2 ранга С.И. Лутонин.

Младший флагман контр-адмирал Ухтомский, как и Витгефт, не верил в благополучный исход прорыва во Владивосток и, оказавшись в роли командующего эскадрой, не смог взять в свои руки управление ею и продолжить протекавший до этого более или менее благоприятно для русских бой.

Несоответствие наших адмиралов посту командующего эскадрой становится особенно досадным, если внимательно разобрать ошибки японских сил. У «гроссмейстера» Того их в этом бою было достаточно. Мы уже отмечали их по ходу дела. Для подведения итога целесообразно их перечислить:

1. Крайняя непоследовательность действий в начальной фазе сражения (от «заманю» до «не пущу»), стойкий схематизм боевого маневрирования (стремление сделать все, «как в учебнике», т. е. либо охват головы или хвоста противника, либо хрестоматийный бой на параллельных курсах).

2. Неумение удержать выгодную позицию (начало боя показало более высокую дальнобойность японских орудий, кроме того, за Того был «солнечный фактор». Ни то, ни другое Того сохранить не смог – сблизился на дистанцию действительного огня наших орудий, принял бой на контркурсах и «свалился» за корму нашей эскадре).

3. Потеря огневого контакта с русской эскадрой в середине боя (это для «гроссмейстера», вознамерившегося учинить нам полный разгром, совершенно недопустимо, тем более, что у японцев было значительное преимущество в эскадренном ходе).

4. Долгое время принятия очередного решения (свидетельство того, что «гроссмейстер» имел недостаточно «домашних заготовок» и плохо думал «за доской»).

5. Несогласованность действий броненосного отряда и крейсеров (особенно в бою на контркурсах, когда 2 японских отряда оказались на одной стороне русской эскадры), а также главных сил и миноносцев. Имея в распоряжении почти 50 миноносцев, ничего не сделать их силами – это надо уметь!

6. Растерянность на завершающей стадии сражения – выход из боя броненосных сил, плохое ведение боя крейсерами (это при троекратном-то превосходстве крейсерских сил!), потеря огневого и визуального контакта как с нашими кораблями, так и между собой (можно, конечно, все свалить на темноту и на неисправности, но, зная привычки японского командования и близость баз к театру военных действий, можно с уверенностью сказать, что неисправных кораблей Того в море не выводил).

А в пресловутом официальном «описании военных действий в эру Мэйдзи» так и пестрит: «Сума» потерял ход, потому и попал под огонь «Аскольда» – а не наоборот ли?; у «Читосе» потек холодильник, поэтому он прекратил преследование миноносцев – видно, командир этого крейсера Такаги-сан только и умел, что расстреливать мишени; «Акицусима» из-за неисправности в машине отстал от своего отряда и вообще ни в чем не участвовал; «Ицукусима» всю ночь устранял неисправность в машине и справился с этим только к утру, и т. д.

Ну разве это не вранье? Тем более, что почти рядом, после перечисления «досадных неисправностей», пишется: «Сума», погнавшись за «Аскольдом» и «Новиком» и… не уступая в скорости, не мог догнать и повернул обратно».

Что ни слово, то вранье: только что «Сума» вроде потерял ход, и вдруг он, оказывается, «не уступал в скорости «Аскольду» и «Новику», хотя наши крейсера шли с разной скоростью, почему «Новик» и отстал. Так что кому из них «Сума» не уступал в скорости, понять совершенно невозможно. А вероятнее всего, «Сума» просто никого и не думал преследовать, а просто затерялся в темноте. А потом его командир Цучия-сан расписал свои несуществующие подвиги командованию, которое с удовольствием зафиксировало эту галиматью.

7. Особо стоит отметить – даже не прикрытую японцами никакими «объективными» трудностями – безрезультатность ночных минных атак на двигающиеся к Порт-Артуру и в южном направлении разрозненные русские корабли. Статистика действий такова: истребители миноносцев атаковали 21 раз и выпустили 23 торпеды, миноносцы произвели 27 атак и 26 торпедных выстрелов; попаданий – ни одного (впрочем, одно было – в свой миноносец). Продемонстрирована была и неподготовленность минных сил к ночным действиям: очень уж легко корабли терялись в ночи (а ведь уже более полугода шла война – не умышленно ли они «терялись в ночи», после 10 июня?).

В общем, несмотря на тщательную подготовку и значительный численный перевес, особенно в крейсерах и миноносцах, Соединенный флот микадо продемонстрировал явственную тактическую несостоятельность.

«Гроссмейстеру» крепко набили морду. Эх, если бы у нас за доской сидел хотя бы мастер!

Недаром командир «Решительного» лейтенант Рощаковский, характеризуя японских «противоколлег», отмечал «невысокие качества нашего неприятеля, которые мы на миноносцах часто наблюдаем». Действия Рощаковского уже описывались выше, так что он знал, что говорил. А его «Решительный» – тем более.

По возвращении эскадры в Порт-Артур на совещании флагманов и командиров кораблей было признано, что новая попытка выхода во Владивосток невозможна, – она приведет к гибели оставшихся кораблей без ущерба неприятелю; что флот должен пассивно обороняться, ведя по осаждавшему крепость противнику артиллерийский огонь с броненосцев. Корабельную артиллерию мелкого и среднего калибра с боезапасом и обслуживавшим ее личным составом было решено снять и передать на сухопутный фронт. Легкие силы предполагалось использовать для постановки мин в районах движения японского флота и для несения разведывательной службы.

6 августа Ухтомский доложил адмиралу Алексееву телеграммой, что он по просьбе сухопутного командования передает с эскадры на берег часть артиллерии, а так как корабли выйти в море не могут, личный состав их будет использован для обороны крепости, исключая людей, необходимых для действия корабельной артиллерии крупного калибра. В половине августа были свезены на берег и установлены на позициях силами моряков одно 6-дюймовое и десять 3-дюймовых орудий, снабженных снарядами и обеспеченных артиллеристами. С этих пор началось систематическое разоружение эскадры и превращение броненосцев в канонерки.

Сплошная жалкая тоска! Даже в столь урезанном виде – без ушедших кораблей – эскадра все еще была грозной силой. Ведь пять броненосцев были еще в строю! А отремонтированный «Баян» был сильнее «Дианы» и «Паллады» вместе взятых. Главная огневая линия и без «Цесаревича» выглядела мощно – 11 двенадцатидюймовок, 8 десятидюймовок и 2 восьмидюймовки «Баяна». Чем он, собственно, хуже «Асамы», если означенная «Асама» исправно торчала в доке как после встречи с «Варягом», так и после диалога с «Аскольдом», хотя ни «Аскольд», ни «Варяг» восьмидюймовок не имели? Вот «Аскольда» и «Новика» не хватало фатально, да и с миноносцами совсем плохо дело. Но тем не менее через месяц все повреждения, вызванные сражением 28 июля, были исправлены. Эскадра все еще могла сражаться.

Эскадра – да. Но не жалкие адмиралы! В конце концов наши корабли были все (кроме «Севастополя») позорно потоплены прямо на рейде, на глазах у страдающих моряков, без всякой возможности дать ответ своим главным калибром. Мало того – потопленные на мелком месте, они вскоре были подняты японцами и включены в состав своего флота! Это ли не самая страшная для кораблей судьба?

Ну почему Эссен 28 июля не поддержал Щенсновича в его смелом маневре? Ведь один удачный залп мог отправить чертову «Микасу» на дно вместе с Того, и все тогда прошло бы по-другому. Но – увы! – история сослагательного наклонения не терпит.

Бой в Желтом море 28 июля 1904 г. между порт-артурской эскадрой и Соединенным флотом Японии имел решающее влияние на исход всей войны. Японцы окончательно завладели Желтым и Японским морями и получили возможность без всяких помех и потерь пополнять и снабжать свои армии, действовавшие под Порт-Артуром и в Маньчжурии, резервами, оружием, боеприпасами и прочими материалами, необходимыми для ведения войны.

А ведь могло бы быть и по-другому.

Но для этого России нужен был другой общественный строй.