Утихни, ураган! Прибой, не грохочи,

Кидаясь в бешенстве на берег дикий!

Вы, демоны, ревущие в ночи,

Хотя на миг прервите ваши клики!

Мой друг и враг! Брось острый меч ты свой!

Прочь лихорадку яростных ударов!

Замрите со склоненной головой

При звуке имени его – Макаров.

Враг доблестный! Ты встретил свой конец,

Бесстрашно на посту командном стоя.

С Макаровым сравнив, почтят героя

Спустя века. Бессмертен твой венец!

И я, поэт, в Японии рожденный,

В стране твоих врагов, на дальнем берегу,

Я, горестною вестью потрясенный,

Сдержать порыва скорби не могу.

Залпы орудий, с таким ожесточением гремевших сто лет назад, не утихли до сих пор. Это только кажется, что время их глушит. Мы уже слушали разрывы «шимозных» снарядов в «Исторических хрониках», «Русском выборе» и прочих «проектах» информационной войны. Но – это только один из участков невидимого фронта. «Шимозный» русофобский дух несется и из Интернета, и со страниц прессы, и – что самое грустное – с книжных страниц. Как и у телевизионных «нейролингвистов», все это, разумеется, преподносится под лозунгами борьбы за историческую истину и с истошными воплями «долой идеологическую зашоренность» и «да здравствует свободный обмен мнениями». «Свобода», разумеется, весьма своеобразная – если книга написана в советское время, она автоматом записывается во второй сорт, если не игнорируется вообще, и новые «открытия исторической правды» делаются с непременными претензиями на сенсацию – «Во! Смотри, глубокоуважаемый «образованец», как нагло и как долго тебя обманывали, зато я сейчас ка-ак сообщу!» Далее – смотри выше, идет в той или иной форме все тот же набор мифов с «развенчиванием идеологически навязанных авторитетов» и подсовыванием на их место крайне подозрительных фигур. В общем, залпы разрывными тонкостенными снарядами, начиненными вонючей ядовитой «шимозой». И – если бы это стреляли хотя бы японцы! Нет, эта подлая пальба ведется якобы своими. Только в телеящике это Сванидзе, Михалков, Познер, Киселев, Сорокина и пр., и др., а в литературе – это Бунич, Широкорад, Доценко, и пр., и др…Пишут якобы о разном, но как-то до безобразия одинаково – с особым сладострастием поливая грязью все, что составляет славу Отечества.

В последнее время всплыла фамилия Вихров. Еще один новоиспеченный «борец за истину»! Обратим внимание, насколько претенциозно преподносит он во «всемирной паутине» сам себя:

Автор работает в настоящее время над книгой «Оболганная война», основное содержание которой представлено нижеприведенными статьями. Одна из них – «Японское чудо Цусимы» – была представлена в 2002 г. на международный конкурс, проводимой организацией Russo-Japanese War Research Society, где завоевала главный приз.

И далее – это уже самореклама концепции г-на Вихрова:

Русско-японской войне 1904–1905 года не повезло. Она с самого начала стала объектом политических пристрастий. Революционеры, а в дальнейшем и советская историческая наука, описывали события исключительно черными красками, обвиняя во всех грехах «прогнившее» самодержавие. Последнее искало козлов отпущения среди оставшихся в живых военачальников, прославляя погибших за отечество. Японская милитаристская верхушка тщательно скрывала данные о своих потерях, предоставляя аккредитованным в ее армии военным журналистам союзной державы – Британии – свою, заведомо ложную, трактовку событий, которая и разносилась последними по всему миру.

Автор с позиции ученого пытается разобраться в хитросплетениях исторических событий того времени. Он находит новые исторические данные, неизвестные широкому читателю, в корне меняющие общепринятые версии событий.

Как будет видно ниже, персона г-на Вихрова сама по себе заслуживает столь же мало внимания, что и г-на Сванидзе. Но разбор необходим по той же причине – оные персоны являют собой лицо вражье. Да, на посту управления информационным огнем стоят фигуры столь же малозначимые, сколь и малопривлекательные. Но по этому посту необходимо шарахнуть, потому что сама цель того стоит!

Г-н Вихров претендует, во-первых, на позицию ученого, а, во-вторых, обвиняет в пристрастности всех, кто уже давал оценку событиям русско-японской войны. Царизм, дескать, прятал свои грехи за заслугами погибших и затыкал рот живым, японцы и весь Запад вслед за ними безбожно врали, а советские историки обвиняли во всем «прогнившее самодержавие». А вот я, Александр Вихров, сейчас найду такое, о чем никто и не догадывался, потому что все до меня были пристрастны и, значит, лживы.

Измените фамилии, представьте все то же мелькание картинок на экране в тревожных красках и перескок камеры на «сверхправедную» физиономию, усиленно маскирующую свою перекошенность от вранья. Схема та же! Перед нами – очередной «нейролингвист». За ним просматривается еще и некая «могучая» организация «Russo-Japanese War Research Society», готовая награждать призами за «вранье сверхновое». Правда, если г-ну Сванидзе угодно применять прием «ложный авторитет», то г-ну Вихрову больше по душе прием «ложный опровергатель». Но и этот прием стар, как мир! Обряжаясь в тогу «борца за общечеловеческие ценности», провонявшую куда более омерзительно, чем даже пресловутая «шимоза», он принимается «громить» тех, кто был признан героями, и возносить тех, кто объявлялся виновниками поражения. При этом, конечно, особенно досталось тем, кто был возвеличен и царской, и советской историей – но на героев Чемульпо уже успели «наехать» до Вихрова всякие Доценки и Широкорады, поддержанные целой стаей брешущих «зевак от образованщины», и на этом уже особых лавров «борца за общечеловеческие истины» не стяжаешь. Однако оные «профессионалы» еще не успели «добраться» до адмирала Макарова – слишком уж велика фигура, и не очень хочется выглядеть той самой Моськой, что лает на Слона. Вот его-то и угодно было избрать г-ну Вихрову за главную мишень для погрома.

Начинает свой «погром» сей «борец за истину», как и положено, издалека. Не делая акцента на упоминании имени Макарова (как и других наших флотоводцев), формулирует «сверхубедительное» заявление о неприступности Порт-Артура как крепости, что якобы закладывалось в основу всей стратегической дальневосточной концепции. Чтобы не заниматься излишним перефразированием, приведем аргументы в цитировании (с сохранением авторской орфографии и фразеологии):

«Порт-Артур был неприступен.

К такому выводу я пришел, проработав массу литературных и документальных источников, относящихся к данному периоду русской истории – русско-японской войне 1904–1905 гг.

Итак, на чем основаны мои выводы. На том, что наши отечественные флотоводцы совершили крупный стратегический просчет, более того, они не предприняли необходимых действий, чтобы выполнить главную задачу, поставленную императором перед флотом – не допустить высадки японского десанта на побережье Северной Кореи и Манчжурии.

Суть дела в том, что Порт-Артурская гавань, в которой русский флот находился в течение всей военной кОмпании, совершенно не годилась для выполнения этой задачи. Сама гавань была очень тесной, корабли стояли близко один к другому, что делало их уязвимыми при неоднократных бомбардировках внутреннего рейда Порт-Артура японским флотом через мыс Ляотешань (от этого, кстати, серьезно пострадали броненосцы Ретвизан и Севастополь). Внешний рейд Порт-Артура не был прикрыт никакими естественными или искусственными препятствиями и потому был совершенно беззащитен. Выход из гавани Порт-Артура очень узок и мелководен. В разное время в проходе садились на мель броненосцы Петропавловск, Ретвизан, Пересвет (дважды) и крейсер Баян. Представляется вполне обоснованным утверждение некоторых зарубежных источников, что японцам все же удалось затопить в нем несколько брандеров, хотя полностью перекрыть судам проход они так и не смогли. Но и без этого выйти из гавани корабли флота могли только во время прилива, на что требовалось по крайней мере 2,5 часа (при вице-адмирале Макарове). Если же дул сильный боковой ветер или были другие препятствия, время выхода эскадры на внешний рейд сильно затягивалось, иногда для этого требовались чуть ли не сутки. К тому же, зачастую требовалось провести траление, чтобы сделать проходы среди мин, которые японцы набрасывали в изобилии и которые, уместно заметить, послужили причиной гибели флагмана Тихоокеанской эскадры Петропавловска вместе с вице-адмиралом Макаровым, выхода из строя на продолжительное время броненосцев Победы, Севастополя (дважды), Полтавы, крейсера Баян и других кораблей. Ясно, что находясь в такой бухте, флот не мог оперативно реагировать на действия трех японских эскадр. Писатель Игорь Бунич назвал Порт-Артур ловушкой для флота. Но были ли другие альтернативы? По этому поводу Бунич цитирует контр-адмирала Б.П. Дудорова: «Морское командование на Дальнем Востоке прекрасно сознавало полную непригодность своей базы, что доказывается тем парадоксом, что на маневрах 1903 года первым движением эскадры был уход ее из своей базы в бухту Талиенван, где под прикрытием завесы крейсеров у Шаньдуна, сторожевой охраны миноносцев, минных заграждений у входов в бухту и противоминных сетей, она сохраняла за собой беспрепятственную возможность во всякий момент выйти навстречу врагу».

Что же такое Талиенван? По договору с Китаем Россия арендовала у него на 25 лет южную часть Квантунского полуострова с находящимися там двумя бухтами, в одной из которых была построена база военно-морского флота, а в другой – коммерческий порт Дальний. Вот эта вторая бухта и есть Талиенван. Находясь в ней, русский флот мог бы патрулировать громадную акваторию Желтого моря и оперативно реагировать на любые попытки высадки японского десанта. По крайней мере, проведенная японцами высадка войск 22 апреля 1904 года в небольшой скалистой бухточке Бицзыво, находящейся на той же территории, арендованной Россией у Китая, была бы уже невозможна. Десантные транспорты крайне уязвимы для миноносцев и других военных кораблей и тысячи солдат могли бы быть потоплены, так и не сделав ни одного выстрела. Япония пошла на высадку в Бицзыво только после того, как русский флот получил шокирующий удар и был обезглавлен в результате подрыва на минах Петропавловска и Победы, после чего надолго спрятался в Порт-Артуре, все подходы к которому были заминированы вплоть до заградительных бонов. Единственным препятствием для японского десанта оказалась штормовая погода, прервавшая на время высадку войск. При этом японцы обстреляли проезжавший мимо поезд с наместником Алексеевым и его штабом, и только хитрость последнего, прикрывшего состав флагом Красного Креста, спасла Россию от потери очередного адмирала.

О том, какое значение придавалось Талиенвану русским командованием до войны, свидетельствуют состоявшиеся там следующие маневры флота:

– апрель и май 1901 г. – маневры Тихоокеанской эскадры. Отрабатывались различные варианты действий эскадры в случае конфликта с Японией.

– ноябрь 1901 г. – общевойсковые маневры.

– апрель и май 1902 г. – общефлотские маневры. На учениях отрабатывалась задача по преграждению пути в Желтое море для японского флота, который по плану учений должен был высадить войска в Чемульпо и в устье реки Ялу.

– октябрь 1902 г. – очередные учения эскадры.

– март-июнь 1903 г. – различные учения по плану боевой подготовки на рейде Порт-Артура, в Талиенване и Дальнем.

А теперь я хочу обратить внимание читателя на другую особенность расположения Талиенванской бухты. Это наиболее узкое место Квантунского полуострова. Ширина перешейка в этом месте составляет всего 4 км – идеальное место для обороны. На этом перешейке находится гора Наншань, возвышающаяся над прилегающей к ней равниной и городом Цзинчжоу примерно на 100 метров. Еще китайцы возвели здесь долговременные фортификационные сооружения, а впоследствии Куропаткин, оценив важность позиции, приказал построить на горе форт. Комендант крепости Порт-Артур Стессель также прекрасно понимал важность Наншаня: «…оборона позиции, как бы она не была атакована, должна быть до последней возможности, т. е. – до штыковых свалок… Позиция имеет чрезвычайную важность и удержание ее до подхода в тыл противнику, атакующему ее с фронта, отрядов Маньчжурской армии, для этого высланных, необходимо».

Здесь состоялось первое сражение Порт-Артурской эпопеи. В битве под Цзиньчжоу 5-й Восточно-Сибирский стрелковый полк под командованием полковника Н. А. Третьякова (около 3,8 тыс. чел., 65 орудий, 10 пулеметов) из состава 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерала А. В. Фока противостоял 2-й японской армии генерала Я. Оку в составе 1-й, 3-й и 4-й пехотных дивизий (около 35 тыс. чел., 216 орудий, 48 пулеметов). Японцы придавали большое значение этой битве и подтянули к заливу Цзичжоувань бывшие крейсер Цукуши (?) и броненосец Хейен (?), а также 2 канонерские лодки и 6 миноносцев, которые вскоре артиллерийским огнем подавили русскую артиллерию на левом фланге. Поддержать оборону русских войск из Порт-Артура в бухту Талиенван прибыла одна (!) канонерская лодка «Бобр», сопровождаемая 2-мя миноносцами, которая, израсходовав все снаряды, вскоре ушла в порт Дальний. Тем не менее, несмотря на подавляющий перевес, японцам удалось ворваться в разрушенные траншеи русских войск только после 18 часов ожесточенного боя, потеряв при этом 4205 человек. Потери русских составили 1403 человека. И все же возможность удерживать позицию дальше оставалась, но Фок отвел войска, опасаясь высадки японского десанта в тылу позиции, после того, как получил сведения о прорыве вражеских миноносцев в Талиенванскую бухту. Оборонять Наншань еще до войны предполагалось совместными действиями армии и флота, а без флота позиция оказалась уязвимой.

Преодолев перешеек, японцы без боя заняли Дальний, который стал базой для их миноносцев. Осадная армия генерала Ноги с комфортом высадилась в уютном порту Дальнем, в «двух шагах» от Порт-Артурской крепости, что ускорило ее падение.

Безусловно, русский флот должен был бы находиться в Талиенванской бухте. Обладая громадной огневой мощью, он держал бы под прицелом не только узкий перешеек, но и прилегающие к бухте пространства . Посмотрите, к примеру на вооружение хотя бы одного броненосца эскадры – Ретвизан:

– четыре 12-дюймовых орудия,

– двенадцать 6-дюймовых орудий,

– пятьдесят два малокалиберных орудия (75-мм, 47-мм и 37-мм),

– 2 десантные пушки и 2 пулемета,

– 6 торпедных аппаратов.

Ретвизан вел прицельный огонь 12» орудиями с расстояния 13 километров, а 6» – с 11 километров. Эти снаряды пробивали 200–300 миллиметровую броню японских кораблей, причиняя громадные разрушения. Бедной бы оказалась вражеская армия, попади она под залповый огонь броненосца. А таких броненосцев в 1-й Тихоокеанской эскадре было 7, кроме того, 7 крейсеров, оснащенных 8» и 6»-ми орудиями, 4 канонерских лодки, 2 минных крейсера и 25 миноносцев. Плотность и мощность огня, извергаемого эскадрой, сделала бы совершенно бесперспективным проход осадной армии по узкому перешейку к Порт-Артуру. Тем более, что тогда уже флотом практиковались ночные прожекторные атаки. То есть, неприятель даже не смог бы подойти к фортам и казематам Порт-Артура, охраняемым 50-тысячной русской армией. Обстреливать корабли флота береговой артиллерией было бы также бесперспективно, поскольку, чтобы противостоять бронированным чудовищам, нужны мощные бетонные укрепления, коих, понятное дело, там не было. Нужно также учесть, что броненосец Победа обладал уникальными 10''-ми орудиями с дальностью боя 14 километров, каких не было у японцев, и перестрелка флотов на дальних дистанциях была на руку русскому флоту.

Можно ли было уничтожить эскадру в бухте, например, миноносцами? При грамотном минировании подходов к бухте это совершенно нереально. Днем миноносцы очень уязвимы, поскольку не обладают крупнокалиберной артиллерией, а ночью проход через минные поля чреват гибельными последствиями. К тому же, опыт войны показал, что осуществление кораблями необходимых оборонительных мероприятий, в первую очередь, простановка заградительных противоторпедных сетей, делает атаки миноносцев малоэффективными. Так, броненосец Севастополь, под командованием капитана 2 ранга Эссена, уже после гибели своих собратьев вышел из гавани Порт-Артура и стал на якорь в бухте Белого Волка вместе с канонерской лодкой «Отважный», семью миноносцами и буксирным пароходом «Силач». С 26 ноября по 3 декабря каждую ночь противник предпринимал против броненосца торпедные атаки, причем однажды в нападении участвовало 23 миноносца врага, выпустивших по Севастополю 30 торпед. Но броненосец выстоял, хотя и получил при этом несколько пробоин, уничтожив 2 миноносца врага и повредив много других. Несколько дней спустя Севастополь совершенно неожиданно для противника, считавших корабль недееспособным, открыл огонь из орудий главного калибра по позициям противника на горе Высокой. Перед капитуляцией Порт-Артура корабль был затоплен в открытом море и не достался японцам, как другие.

Поэтому атаки на стоявшие в Талиенванской бухте корабли эскадры привели бы только к потерям со стороны атакующего противника и быстро бы урОвняли силы. Почему же флотоводцы так и не перевели эскадру из Порт-Артура в Талиенван?

Адмиралу Старку помешало это сделать внезапное нападение японцев в ночь с 26 на 27 января 1904 г. на стоявший на внешнем рейде Порт-Артура русский флот. Хотя внезапным его назвать трудно. Накануне войны, в корейском порту Чемульпо был оставлен крейсер Варяг, считавшийся ввиду серьезнейших конструктивных недостатков неспособным к маневренным действиям в составе эскадры. На нем был установлен беспроволочный телеграф (из других кораблей эскадры такой установкой обладал только броненосец Петропавловск). Поэтому Варяг мог своевременно передавать командованию оперативную информацию о действиях японских вооруженных сил в Корее. Командир «Варяга» – капитан первого ранга В. Ф. Руднев – получил от японцев ультиматум ранее и не мог не передать эту информацию своему высшему начальству. О том, что адмирал об этом знал, говорит тот факт, что 26 января в 20.0 °Cтарк и наместник Алексеев созвали совещание капитанов эскадры, на котором было решено идти флоту на следующий день к Чемульпо. Ослушаться строжайшего запрета императора на любые активные действия флота они могли только ввиду начала войны. На флоте была объявлена боевая готовность. Ретвизан и Паллада прожекторами освещали внешний рейд, заметили японские миноносцы, но приняли их за свои. Японцы били в упор прямо по прожекторам, отсюда и точность попаданий. К упущению адмирала следует отнести то, что на кораблях не были поставлены заградительные сети, хотя приказ вынести их на палубу был отдан. После атаки флот срочно ретировался в Порт-Артур, а Ретвизан и Цесаревич прочно сели на мель.

Нужно отметить, что Старк все же начал минирование подходов к бухте Талиенван, но этому помешал печальный казус, когда заградитель Енисей подорвался на собственной мине. Пытаясь ему помочь, крейсер Боярин также подорвался на мине и затонул.

Вице-адмирал Макаров прибыл на флот в тот день, когда Ретвизан удалось снять с мели, и уже на следующий день вывел эскадру в море. Конечно, он мог привести ее в Талиенван, тем более, что пути туда еще не были заминированы. Однако у храброго адмирала были другие планы. Он горел желанием разбить японскую эскадру по частям, пренебрег необходимыми профилактическими мерами, за что и поплатился жизнью.

Принявший командование флотом наместник Алексеев был очень удручен случившимся и никаких активных действий не предпринимал, ожидая прибытия адмирала Витгефта. Последний приехал в тот момент, когда японский десант высадился в Бицзыво, как говорится, петух клюнул и нужно было предпринимать решительные меры. Правда к этому времени в строю находилось только два действующих броненосца из шести, а внешний рейд Порт-Артура был заминирован. Поэтому нерешительный адмирал считал, что флот выйти в море не в состоянии. Но 1 мая капитан 2 р. Ф. Н. Иванов, отследив траекторию каждодневного движения японского флота и нарушив запрет адмирала на минирование прибрежных вод вне 8-мильной территориальной зоны, поставил мины перед самым носом у неприятельской эскадры. На минах подорвались и затонули японские броненосцы Хатсузе и Иошима, что было самым крупным поражением Японии за всю войну.

Между тем, поврежденные российские броненосцы один за другим входили в строй, и неожиданно русский флот получил преимущество перед японским по самым мощным боевым кораблям. Однако, адмирал так ничего и не предпринял, и только приказ императора заставил его впоследствии совершить два выхода в море, чтобы попытаться прорваться во Владивосток. Во время последней попытки Витгефт и погиб на капитанском мостике от разрыва снаряда, а корабли флота за небольшим исключением вернулись в Порт-Артур, где и были затоплены.

Между тем, если бы крепость и флот удалось отстоять до прихода эскадры Рожественского, ситуация кардинально бы изменилась и перед японским флотом возникла неприятная дилемма: либо быть окруженным и уничтоженным в Желтом море, либо уйти , оставив сухопутную армию отрезанной от находящихся в метрополии баз снабжения. Нужно отметить, что Куропаткин, хотя и отступал, но армию сохранил, более того, ее численность постоянно увеличивалась за счет прибытия новых сил.

Так что итог войны мог бы быть иным.»

Приведение столь пространной цитаты представляется, увы, необходимым, чтобы не нарваться на обвинение в искажении написанного.

Наш «ученый» безбожно врет!

Во-первых, главный тезис о неприступности Порт-Артура, уже однажды чрезвычайно быстро взятого японцами в ходе японо-китайской войны 1894-95 гг., весьма сомнителен. Обращаясь к истории войн, легко заметить, что как раз «неприступные» крепости, на стойкость которых возлагались особые надежды, чаще всего и брались штурмом, поскольку факт их стратегической важности принимался во внимание также и противником. Так потеряли персы свой неприступный Тир еще в войне против Александра Македонского, византийцы – Константинополь, турки – Измаил, французы – Корфу, а, забегая вперед – знаменитый Перекоп, многократно укреплявшийся так, что и близко-то подобраться вроде было нельзя, был потерян белыми в 1920 г, советскими войсками в 1941 г., немецко-фашистскими оккупантами в 1944 г. Примеры можно приводить и далее, но в этом нет необходимости. Вся история говорит о том, что неприступных крепостей не существует. Все диктуется обстановкой.

Утверждение г-на Вихрова о том, что недостатки Порт-Артура как базы для военного флота проявились в ходе войны, а вот наши недальновидные флотоводцы их не учли (раньше вроде бы не догадывались), не выдерживает никакой критики. Мы уже приводили заключение адмирала Ф.В. Дубасова, прибывшего в Порт-Артур 26 января 1898 г. с главными силами нашей эскадры Тихого океана. Дубасов как специалист-эксперт дал самое нелестное заключение о качествах Порт-Артура как военно-морской базы и заявил об ее стратегической непригодности. Все «открытия» г-на Вихрова, якобы сделанные им на базе обширного литературного и документального материала, вполне подробно и аргументированно изложены в сообщении в Петербург Дубасова от 2 марта 1898 г.

Но, поскольку аренда Порт-Артура имела больше политического смысла, чем стратегического, на заключение Дубасова царь и «чины из-под шпица» отреагировали с точностью до наоборот, и – более того – самого Дубасова заставили сыграть роль жупела-держиморды, готового занять Порт-Артур силой. Видно, команды из Петербурга настолько впечатлили адмирала, что он сделал все возможное, чтобы никак не участвовать в военных действиях на Дальнем Востоке ни в каком качестве и умножить собой число «паркетных» адмиралов. Этого-то он добился, но в 1905 г. его заставили сыграть еще более жуткую роль держиморды – уже не против китайцев, а против своих. Не кто иной, как генерал-губернатор Дубасов командовал карательными операциями против восставших рабочих в Москве и подавлял все выступления с такой жестокостью, что остался в истории исполнителем самой грязной роли, какую только можно придумать – «по крови рабочей пустился в плаванье царев адмирал, каратель Дубасов».

Но это было потом. А в 1898 г. договор об аренде Порт-Артура был подписан. Г-ну Вихрову следовало бы повнимательнее почитать соответствующий документ от 15 марта 1898 г., где в статье 6 записано: «Оба правительства соглашаются, что Порт-Артур, как исключительно военный порт, будет предоставлен в пользование только русским и китайским судам. Для военных и коммерческих судов других государств он будет считаться закрытым портом. Что касается до Та-лянь-ваня, то кроме одной из внутренних бухт, которая, наравне с Порт-Артуром, будет назначена исключительно для нужд русского и китайского военных флотов, остальное пространство этого порта будет считаться открытым для иностранной торговли и свободный доступ в него будет предоставлен коммерческим судам всех наций».

Так что все эволюции наших кораблей в бухте Талиенван (Да-лянь-вань), перечисляемые Вихровым, никак не могли привести в мирное время к превращению ее в военно-морскую базу. Это противоречило бы условиям арендного соглашения от 15 марта, а напряженность обстановки в «котле ведьм» и так была выше всяких допустимых норм.

Что же до возможности перехода в Талиенван нашей эскадры после начала войны, то для этого надо было бы сначала выдержать сражение с главными силами Того, постоянно блокирующими выход из Порт-Артура, а затем стать на рейде, совершенно не приспособленном для базирования броненосной эскадры. В районе Талиенвана не имелось никаких укреплений и береговых батарей, город Дальний не мог служить местом квартирования флотских экипажей. Обустроить удобный выход в море, подходящий для своих кораблей и недоступный для противника, т. е. с засекреченным фарватером для своих и минными полями для чужих, в Талиенване было бы гораздо труднее, чем в Порт-Артуре, поскольку для этого требовалось произвести установку нескольких тысяч мин (а было ли вообще их столько в распоряжении флота Тихого океана?), что в условиях постоянной вражеской блокады превосходящими силами также нереально. Превозносимый Вихровым успех постановки мин 1 мая заградителем «Амур», в результате которой отправились на дно 3 вражеских корабля, представлял собой блестящий тактический ход, неожиданный для противника, но не более того. Было установлено всего 50 мин, которые после локального успеха, не получившего с нашей стороны развития, перестали играть какую-либо роль. А минирование подходов к постоянной базе флота – это совсем другая задача. Пример того, как это следует делать, был дан позднее Н.О. Эссеном накануне Первой мировой – но разве можно сравнить масштабы операций? И разве можно сравнивать Талиенван и Финский залив?

Во-вторых, какие же аргументы в пользу своего тезиса приводит наш «ученый»? Заявление относительно того, что стоящий на рейде в Талиенване наш флот невозможно было бы уничтожить атаками миноносцев, вполне резонно. Но кто сказал, что противник обязан использовать только миноносцы? Даже пресловутая атака японцев в ночь с 26 на 27 января, в ходе которой были повреждены «Цесаревич», «Ретвизан» и «Паллада», предполагала, что с рассветом Того явится добивать то, что осталось от нашей эскадры, со всеми главными силами. Того и явился, но был крайне обескуражен тем, что наша эскадра сохранила боеспособность и дала достойный ответ, выйдя навстречу вполне организованной силой.

Кстати, наш «ученый» даже здесь умудрился все переврать, утверждая, что после ночной атаки миноносцев эскадра «спешно ретировалась во внутреннюю гавань» Порт-Артура. Если бы это было так, то выход навстречу Того в боевом строю и достойный ответ двенадцатидюймовками был бы невозможен. Ретировались после ночной атаки как раз японцы, поскольку огонь, открытый нашими кораблями, хоть и был весьма беспорядочным, но таким плотным, что японцы не решились на повторные атаки и убрались, имея значительные повреждения (истребители «Сиракумо», «Синонимо», «Оборо»). Внутрь гавани ушли только подорванные корабли, причем «Ретвизан» не смог дойти до внутреннего рейда и сел на грунт в проходе. Остальные броненосцы и крейсера остались на внешнем рейде и приняли бой, что для Того оказалось весьма неприятным сюрпризом.

Даже приткнувшийся к мели «Ретвизан» – и тот вовсю палил по японцам. «Гроссмейстер» поспешил убраться восвояси, скаля зубы от ярости – план молниеносного уничтожения нашей эскадры провалился.

Откуда же г-н Вихров заключил, что в случае базирования нашей эскадры в Талиенване Того не будет стремиться уничтожить ее всеми наличными силами, а не только атаками миноносцев?

В-третьих, о любимом предмете рассуждений г-на Вихрова – Цзиньчжоуском перешейке, который можно простреливать насквозь массированным огнем с кораблей, стоящих в Талиенванской бухте. Да, это, безусловно, можно делать. Но почему японцы обязаны атаковать наши укрепления непременно с востока, а не попытаться зайти в тыл, высадив десант западнее Цзиньчжоуской позиции? От Цзиньчжоу до Нангалина около 12 км и целая куча удобных для высадки мест – г-ну Вихрову угодно их даже поименно перечислять. Все их накрыть огнем с броненосцев тоже можно, но при условии, что наши корабли не подвергаются атакам с моря. А что, японские броненосные силы будут просто так наблюдать, как наши корабли громят их десант? Даже наша единственная канонерка «Бобр» – и та встретила огонь броненосца «Чин-Иен» и крейсера «Ицукусима», не считая канонерок и миноносцев (почему-то Вихрову нравится искажать до неузнаваемости названия японских кораблей, может быть, именно в этом он видит «новые, ранее неизвестные факты»?). А если бы атаковать японскую высадку вышел «Пересвет» с крейсерами, как требовал того Алексеев, а Витгефт проигнорировал его требование? Можно не сомневаться, что Того бросил бы на поддержку десанта куда более мощные силы, чем две старых калоши.

Если – опять же, смотрим документы – обратиться к запискам В.Н. Черкасова, то возможный выход наших броненосцев из Артура на момент начала операции в Бицзыво караулили: «…пять броненосцев («Фудзи» нет, вместо него шестым поставлен крейсер «Асама»), крейсера «Токива» и «Якумо», «Читосе», «Касаги», «Такасаго» и «Иосино». Они стоят здесь, чтобы мы не вышли помешать высадке…около Порта-Адамс происходит высадка с транспортов, которых охраняет 10 военных кораблей, а около Бицзыво – фальшивая демонстрация при помощи шести кораблей. Я не знаю расположение сухопутных войск, но уверен, что Артур достаточно силен и Цзиньчжоуская позиция не пропустит японцев на Квантун».

Эх, Василий Нилович, благородная душа, он-то рассуждал как настоящий патриот и надеялся, что в Цзиньчжоу все в порядке! Тем более, что преподобный комендант Артура Стессель выступил с официальным заявлением для беженцев из Дальнего: «…чтобы мирные жители нисколько не тревожились, так как воюют войска, а не мирные граждане, и что неприятель их не тронет, пусть все сидят на месте».

К сожалению, лично опровергнуть эти словеса после занятия японцами Дальнего было некому – вошедшие в город самурайчики устроили там форменную резню с массовым отрубанием голов своими любимыми ритуальными мечами.

Ну-с, и как же это г-н Вихров представляет себе переход наших броненосцев в Талиенван и использование их в качестве канонерок при таком раскладе? Мы уж не говорим о том, что «Ретвизан» и «Победа», почему-то выбранные им в качестве примера, во время высадки японцев в Бицзыво вообще не могли стронуться с места, поскольку стояли на ремонте и были разоружены (об этом обстоятельно поведал нам тот же В.Н. Черкасов). Требование Алексеева о выходе «Пересвета» с крейсерами на бомбардировку японской операции, безусловно, было авантюрным – отряду неминуемо пришлось бы вступить в бой с превосходящими силами противника, и тут уж было бы не до бомбардировки, но, тем не менее, при условии правильного планирования выхода сорвать высадку японцев было вполне возможно.

То есть, из бестолковости Алексеева еще не следует, что Витгефт действовал правильно, но еще менее отсюда следует то, что перевод флота из гавани Порт-Артура в залив Талиенван дал бы нам решительное преимущество. Врете-с, г-н Вихров! Условий для этого не было.

Кстати, если Вихрову так уж хочется щегольнуть знанием тактико-технических данных наших кораблей, то, к его сведению, броненосец «Победа» был однотипным с «Пересветом» и не дошедшим до Порт-Артура броненосцем «Ослябя» (из Красного моря эскадру Вирениуса вернули обратно в Кронштадт), и особой уникальности в установленных на нем 10-дюймовых орудиях не было. Вообще этот тип кораблей не следовало бы относить к броненосцам – скорее, они были мощными океанскими броненосными крейсерами, быстроходными и обладавшими огромной дальностью плавания. Использовать их следовало не в дурацком качестве канонерок, гвоздящих по узкому перешейку, а как основную силу для крейсерских операций, что и планировал адмирал Макаров. И насчет дальнобойности наших кораблей, превосходящей японскую – снова бред, потому что в ходе организации перекидной стрельбы через Ляотешань японцы вели обстрел с тех самых 14–15 км, уверенные, что наши не в состоянии отвечать. Но об этом речь ниже. А здесь опять никакой «учености» в высказываниях г-на Вихрова не просматривается.

И еще – Вихров, имея в виду, что наши орудия главного калибра отличались большой дальнобойностью, упорно твердит о том, что нашим кораблям было выгодно вести бой на дальней дистанции. Да, они могли пальнуть на расстояние до 10 миль. Но, похоже, Вихров состоит в полном неведении касательно того, что наши орудия не были приспособлены для стрельбы с большими углами возвышения и не были оборудованы соответствующими прицелами, коих у японцев с подачи англичан было предостаточно. Об этом можно прочитать во многих вполне надежных источниках, прежде всего у Н.О. Эссена и В. Н. Черкасова. Поэтому наша доктрина морского боя предписывала вести эскадренный бой на дистанциях не более 20–25 кабельтовых, что выражалось, например, в пресловутой директиве начальника ГМШ Рожественского: «Не следует вести огонь с дистанций, с которых нельзя попасть!». Практика войны заставила стрелять и на 45 кабельтовых, и даже на 80 и 90 – при стрельбе через Ляотешань, а потом во время сражения 28 июля в Желтом море. Меткость эскадренной стрельбы на таких расстояниях у японцев, увы, была гораздо выше, чем у нас. Впрочем, об этом уже достаточно подробно говорилось в предыдущих главах, посвященных сражениям 28 июля и 1 августа. Так что и здесь г-н Вихров – умышленно или по неведению – врет.

В-четвертых, особый «перл» Вихров выдает, заявляя, что адмиралу Алексееву и всему командованию Артурской эскадры вместе с ним было известно о нападении японцев на «Варяг» и «Кореец» в Чемульпо, и это было причиной военного совета вечером 26 января на борту «Петропавловска». Наш «ученый» строит свои домыслы на том, что якобы «Варяг» мог передавать сведения по радио на «Петропавловск», на котором – единственном из эскадры – была установлена радиотелеграфная станция. Здесь уж что ни слово, то чушь – во-первых, рации системы «Дюкретэ», устанавливаемые тогда на кораблях, работали на расстояниях не более 30 миль, а от Чемульпо до Артура – ни много ни мало добрых 300 миль. На такое расстояние можно было передать что-то, располагая, к примеру, радиостанциями фирмы «Телефункен», но таковые появились в нашем распоряжении только к концу войны. Но и это не главная чушь – если бы г-н Вихров удосужился повнимательнее прочитать, при каких обстоятельствах эскадра Уриу блокировала Чемульпо, то он обнаружил бы то, что всем хорошо известно еще с 1904 г. – японский ультиматум командир «Варяга» В.Ф. Руднев получил не 26 января, а только утром 27 января. То есть, японцы специально обставили дело так, чтобы уведомление о начале военных действий между Россией и Японией раньше Руднева получили все остальные командиры стационеров в Чемульпо – английского «Толбота», французского «Паскаля», американского «Виксбурга» и итальянской «Эльбы». Рудневу ультиматум был вручен на борту «Толбота», уже после сообщения о начале войны, переданного ему старшим командиром стационеров Чемульпо коммодором Бэйли. В это время ночная атака японцев на артурскую эскадру уже давно закончилась, и к Артуру подходили главные силы Того. И это, по-видимому, Вихрову тоже представляется «новыми, ранее неизвестными сведениями», хотя на самом деле нашему «ученому» либо неизвестно общеизвестное, либо он просто кривит душой – опять врет. Никоим образом события в Чемульпо не могли быть причиной военного совета вечером 26 января на «Петропавловске».

В-пятых, что это за авторитетные источники информации выбраны г-ном Вихровым? И. Бунич, цитирующий адмирала Б.П. Дудорова? О том, что чрезвычайно «писачий» И. Бунич допускал в своих творениях весьма развесистую клюкву, уже неоднократно высказывались многие авторы. «Нейролингвистики» полно и у него, но разбор его «перлов» не входит в нашу задачу. Главное – рассматривать его книги в качестве авторитетных источников означает отрицать свою собственную научную точку зрения. А среди флагманов и командиров российского военного флота времен русско-японской войны адмирал Б.П. Дудоров что-то не числится. Тогда он был всего лишь мичманом и ничем не командовал.

Поэтому рассуждения о возможности выхода навстречу врагу из бухты Талиенван, используя прикрытие «завесы крейсеров у Шаньдуна», минные заграждения у входа в бухту, сторожевую охрану миноносцев и т. п., можно рассматривать только как теоретические, не подтвержденные на практике. Невозможность обеспечения надежных минных заграждений при большой протяженности подходов к бухте Талиенван по фронту, неэффективность сторожевой охраны миноносцев при по крайней мере трех- четырехкратном перевесе противника в миноносных силах и совсем уж призрачное представление о «завесе крейсеров у Шаньдуна» при тройном перевесе японцев по крейсерам, наличии баз противника у островов Эллиот и Блонд, не говоря уже о беспрепятственных заходах эскадры Того в Вэй-Хай-Вэй, делают оную «теорию» нежизнеспособной, полностью опровергнутой практикой войны. Право слово, наш «ученый», похоже, полагает, что на карту театра военных действий никто, кроме него, и вовсе не смотрел, и можно «вкручивать» любую наперед заданную туфту. По сравнению с такими «надежными источниками» даже весьма субъективные мемуары Витте, с которыми так нравится носиться г-ну Сванидзе, и то более авторитетны.

Россыпь «аргументов» г-на Вихрова перекликается с наездами на героев Чемульпо и на предмет непригодности крейсера «Варяг» к полноценной службе – он, дескать, не годился из-за конструктивных недостатков для маневренных действий в составе эскадры, и поэтому был оставлен в Чемульпо в качестве стационера. Вихров упоминает об этом эдак «между прочим», как об абсолютно очевидном и не требующем доказательства. Между тем и здесь прет сплошная «нейролингвистика», основанная на том, что, во-первых, пресловутая фирма «Крамп и сыновья» наделала фокусов при выполнении нашего заказа, содрала с нас гораздо больше денег, чем планировалось, и дико затянула сроки, так что пришлось принимать корабль с недоделками, во-вторых, халтура американцев проявлялась не сразу, а поэтапно, так что крейсер неоднократно становился на ремонт. О конфузе на встрече Николая II c кайзером Вильгельмом мы уже вспоминали. О потере нескольких узлов хода при форсаже машин тоже можно прочитать в различных источниках, и, главное, в воспоминаниях самого авторитетного человека – командира «Варяга» В.Ф. Руднева. Но истолковать это как непригодность крейсера к эскадренной службе может только либо дурак, либо жулик.

«Варяг» принадлежал к классу дальних разведчиков и был однотипным с крейсерами «Аскольд» и «Богатырь». Такие корабли в принципе не предназначены для эскадренного боя. Их задача – действия на коммуникациях противника с целью подрыва экономики. Если же говорить о службе таких кораблей в составе эскадры, то это патрулирование в большом районе, дозор и оповещение о действиях броненосных сил противника. Эти задачи «Варяг» мог решать с большим успехом, даже при учете того, что он и не мог давать свои 24 узла, а ходил на 20 узлах. Такую скорость он показал в октябре 1903 г. после очередного ремонта у стенки в Порт-Артуре. (Кстати, его собрат «Аскольд» к началу Первой мировой после неоднократных ремонтов и модернизаций имел форсированный ход не более 19 узлов, и это никоим образом не помешало ему активно участвовать в боевых действиях и даже быть «прихватизированным» англичанами во время иностранной интервенции 1918–1919 гг.).

Вообще вопрос о предельной скорости «Варяга», которую он мог развить на момент встречи с противником (27 января), запутан современными писаками до крайности. Эта запутанность прежде всего связана с воспоминаниями В.Ф. Руднева, где указано: «Крейсер «Варяг» в конце 1903 г. производил испытание подшипников главных механизмов, которые ввиду неудовлетворительности металла не могли быть доведены до желаемых результатов, а потому и ход крейсера доходил только до 14 узлов вместо желаемых 23…»

Как это понимать? Ведь в официальном заключении комиссии, проводившей испытания в октябре 1903 г., была названа скорость: 20,5 узла. По Рудневу, получается, что подшипники пришли в негодность за 2 месяца после ремонта? Да так не бывает даже на велосипедах! Кто-то явно наврал – или командир «Варяга», или комиссия.

Любители восклицать о негодности «Варяга» как к крейсерской, так и к эскадренной службе ссылаются прежде всего именно на Руднева, а кроме этого – на заявления адмиралов Н.И. Скрыдлова и З.П. Рожественского, из коих также следовала никудышность боевых качеств крейсера.

С другой стороны, «Варяг», несмотря на частые ремонты, совершил ускоренный переход на Дальний Восток, а перед этим – лихо пересек Атлантику из Филадельфии в Кронштадт, и дым из подшипников как будто не шел. Адмирал Скрыдлов, якобы «произнося приговор», заявил, что котлы крейсера не в состоянии держать номинального давления, а потому он не может идти полным ходом. Заметим: о подшипниках – ни слова! Правда, в 1903 г. Скрыдлова на Тихом океане не было, и с заключением приемочной комиссии он мог ознакомиться только «понаслышке». То же и Рожественский – но, похоже, из Севастополя и Кронштадта лучше было видно, что делается на Дальнем Востоке, чем из Порт-Артура.

Но что же Руднев? Почему его-то заявление так резко противоречит данным комиссии?

А если вспомнить многочисленные нападки на Руднева по поводу того, что он зря связался с тихоходным «Корейцем», без которого «Варяг» мог бы легко прорваться сквозь японскую эскадру? Правда, как именно следовало поступить Рудневу с «Корейцем», толком никто из «рекомендаторов» не объяснил.

Просто так бросить канонерку на рейде, забрать команду и идти на прорыв? Но в этом случае крайне трудно будет потом оправдываться по поводу брошенного корабля (ведь официального уведомления о начале войны Руднев не получал, а получил только ультиматум от Уриу). В свою очередь, и Беляеву как командиру «Корейца» придется отвечать за оставление вверенного ему корабля. То же относится к случаю затопления «Корейца» на рейде – заблаговременное уничтожение корабля до вступления в бой есть преступление.

Наконец, Руднев имел инструкцию от наместника, в которой в категорической форме указывалось: «Ни в коем случае не уходить из Чемульпо без приказания». Приказания об уходе Руднев не получил. То есть ни оставаться на рейде, ни уходить без «Корейца» он не мог.

Но задним-то числом, после потери обоих кораблей, «под шпицем» не уставали жалеть об утерянных возможностях – дескать, можно было бы потерять только старую канонерку, но не новейший и лучший в мире крейсер! Ах, как недальновидно и неуклюже поступил Всеволод свет Федорович!

Зная о незаурядных дипломатических способностях Руднева, нельзя ли предположить, что он вполне мог проявить их не только в отношении к иностранцам, но и к своим «коллегам» «под шпицем» и в «виртуальных кают-компаниях»? Свалив все на техническое состояние корабля, он вполне мог оправдать этим совместный выход с «Корейцем» для боя и последующего возвращения в Чемульпо ввиду полной невозможности новой попытки прорыва.

Используя наличие в порту иностранных кораблей, можно было рассчитывать на спасение экипажей, избежав позорного плена. В случае, если бы нейтральные корабли отказались взять на борт русских моряков, это стало бы невозможным – суша была уже оккупирована японцами. А перед лицом явной японской агрессии и героического боя против 14 вражеских кораблей все симпатии иностранцев – даже враждебных англичан и американцев, не говоря уже о французах и итальянцах – были на стороне русских моряков.

Так что Руднев, проявляя дипломатические качества, сознательно мог занизить скорость «Варяга» до совсем уж неприличной величины и вызвать этим заключение, повторяемое вот уже сто лет – что «Варяг» не мог идти быстрее «Корейца». А на самом деле крейсер оставался при своих 20 узлах.

Косвенное подтверждение этому – еще и в том, что после затопления, подрыва машин и подъема японцами, которые сделали «Варяг» учебным судном, котлы без всякой замены служили еще 10 лет, и в 1916 г., при возвращении под Андреевский флаг, крейсер при почти полном израсходовании механического ресурса дал 16 узлов при задействованных 22 котлах из 30. После этого он проделал даже еще больший путь, чем в 1902 г. при переходе на Дальний Восток – тогда он прошел три океана, а теперь – все четыре, от Владивостока до Мурманска. Разве мог бы он это все совершить в таком состоянии, какое представляют теперь по воспоминаниям Руднева и «паркетных адмиралов»?

Что же касается вооружения «Варяга», то в этом классе во флотах всех стран равных ему кораблей не было. Постановка его в качестве стационера в Чемульпо была обусловлена вовсе не его «негодностью», а, скорее, наоборот, образцовостью – с точки зрения сочетания высокой боеготовности, выучки экипажа, великолепного порядка на корабле (не зря же «Варяг» конвоировал царскую яхту!), к тому же выдающимися качествами Руднева не только как моряка и офицера, но и дипломата. Кроме всего прочего, стоянка «Варяга» в Чемульпо рассматривалась как сугубо временная акция – все жили ожиданием начала войны, и от Чемульпо до Порт-Артура «Варяг» мог дойти менее, чем за сутки.

О бестолковости Алексеева с Втгефтом, воспротивившихся отзыву стационеров из Чемульпо и Шанхая накануне войны, сразу после разрыва дипломатических отношений с Японией, отмеченной в воспоминаниях Эссена и Черкасова, мы тоже имели возможность упомянуть в предыдущих главах. Важность же Чемульпо как узловой точки между Артуром и Японией – это опять к задачам «Варяга» как дальнего разведчика – сомнению не подлежит. Если бы не идиотизм Алексеева и его «статс-секретаря», производный от идиотизма «шпиц-императорского», то «Варяг» и «Кореец» были бы в Артуре самое позднее 25 января, и лучший в мире в своем классе крейсер остался бы в строю.

Скрупулезные сравнительные исследования боевых качеств трех наших упомянутых крейсеров, проведенные в ряде литературных источников, показывают, что лучшим из них был все-таки «Варяг», сколько бы ни наслаивали господа «нейролингвисты» всякой всячины на историю его службы.

Однотипный «Аскольд» превосходил «Варяг» на одну шестидюймовку в бортовом залпе, зато «Варяг» мог вести огонь с носа или кормы из четырех орудий ГК, а «Аскольд» – только из одного. Кроме того, в погоне за скоростью хода длина корпуса у «Аскольда» была сделана чересчур большой, и хотя он и развивал на испытаниях свои 24 узла, но при этом возникала значительная вибрация, опасная даже на небольшой волне – корпус вполне мог дать течь.

Ничего подобного у «Варяга» не наблюдалось, но конструкция пресловутых котлов и подшипников (будь неладны Крамп с сыновьями!) оказалась явно «не в тему», из-за чего и пришлось «Варягу» часто вставать на ремонт.

Третий «брат» – «Богатырь» – превосходил по мощи бортового залпа «Варяг» уже не на одну шестидюймовку, а на две, за счет того, что имел две башни ГК на манер броненосных крейсеров, но все равно с носа и кормы он мог вести огонь только башнями, т. е. в 2 орудия. Кроме того, «Варяг» имел 6 торпедных аппаратов, а «Богатырь» – только 4. Бронирование «Богатыря» было более основательным, чем «Варяга» – чувствуется немецкая солидность в постройке – и за счет этого он имел на 200 тонн больше водоизмещения, чем «Варяг». Зато он уступал «Варягу» и «Аскольду» в скорости хода и дальности плавания при полной загрузке – но эта разница с точки зрения возможных крейсерских задач на дальневосточном театре военных действий была совершенно несущественной. «Варяг» и «Аскольд» могли пройти экономическим ходом более 6 000 миль, а «Богатырь» – ах, какой ужас! – 5 000. Да этого через глаза хватало, чтобы при выходе из Владивостока два раза обогнуть Японские острова!

Если бы эти великолепные корабли да еще и использовать по назначению, то блокада Порт-Артура «утюгами» Того работала бы против Японии. Именно это и планировал Макаров, но «под шпицем» его план ни до кого не дошел. До «ученых» вроде Вихрова и иже с ним суть макаровского плана крейсерской войны тоже не дошла, но об этом ниже.

Судьба уж распорядилась так, что собратьям «Варяга» – «Аскольду» и «Богатырю» – была суждена долгая жизнь и «естественная» смерть, т. е. переплавка на металл по старости. «Варяг» же прожил всего 50 минут боя, обессмертивших его имя, затем попал в рабство, затем перед ним блеснула надежда на новую жизнь – из рабства его выкупили, – но надежда оказалась призрачной. Увы! – банальная истина о повторении трагедии как фарса к «Варягу» приложима полностью. Но и это все было потом.

Выхватывать из контекста документов критические замечания, вроде того, что Рожественский между прочим заявил, что «Варяг» после очередного ремонта не сможет дать более 16 узлов, или же кудахтать, что Руднев не согласился прорываться из Чемульпо без «Корейца» именно из-за того, что «Варяг» просто не мог идти быстрее «Корейца» с его 12 узлами – это никакой не научный, а чисто «нейролингвистический» подход к истории Отечества.

Все новоявленные «искатели истины», долбящие о «непригодности» «Варяга» вслед за Доценками и Широкорадами, не делают акцента на именах тех флагманов, кто персонально считал «Варяг» негодным к эскадренной службе. Понятно – снова всплывут имена Алексеева, Рожественского, Авелана, Бирилева, Тыртова и т. п. – всех «паркетных» адмиралов, умевших громко орать о службе во славу Отечества, но при этом старательно подставлявших под создание этой славы других с последующим присвоением их заслуг.

В борьбе за научное обоснование своей концепции негоже допускать и такие, пусть мелкие, но «ляпы», вроде того, что Н.О. Эссен до конца обороны Порт-Артура был капитаном 2-го ранга. Эссен был капитаном уже не 2-го, а 1-го ранга не только тогда, когда он в декабре – вопреки указаниям и даже прямым приказаниям начальства – продолжал вести бой на своем единственном из всей эскадры уцелевшем броненосце «Севастополь», но и в бою 28 июля. И затоплен был им «Севастополь» не в открытом море, а в бухте Белого Волка, только на глубоком месте, так что поднять его японцам оказалось не под силу.

А адмирал Алексеев дожидался приезда вовсе не Витгефта, чтобы передать ему командование эскадрой – Витгефт был все время при нем, – а Скрыдлова и Безобразова, которые ехали так долго, что японцы за это время успели перерезать железную дорогу на Порт-Артур. Сам Алексеев сбежал из Артура самым авральным образом 22 апреля, как только узнал о начале японской операции в Бицзыво, и никого при этом не дожидался.

А утверждения о затоплении японских брандеров вблизи входа на внутренний рейд Порт-Артура исходят вовсе не из иностранных источников, а из самых что ни на есть отечественных – тех же, к примеру, воспоминаний Эссена и Черкасова. И тут у г-на Вихрова враки, хотя, возможно и не по злоумыслию, а по недомыслию. Но разве от этого легче?

Кроме всего прочего, нашему «ученому» не вредно бы знать, что слово «командовать» следует писать с одним «М», а силы можно урАвнять, но не урОвнять – это все-таки не садовые дорожки или грядки на даче.

Итак, вывод о неприступности Порт-Артура, к которому наш глубокомысленный «ученый» якобы пришел «в результате анализа массы литературных и документальных источников», никоим образом как раз из этих самых источников не следует.

Но это еще цветочки! Не стоило бы прилагать какие бы то ни было старания только для того, чтобы опровергнуть тезис о неприступности Порт-Артура. Ведь г-н Вихров талдычит о неприступности Порт-Артура вовсе не из спортивного интереса, а для того, чтобы состряпать наезд на деятельность Макарова! Вот для чего он столь старательно громоздит «доказательства», перечисляемые в приведенной цитате. Следующий тезис у него звучит так: Порт-Артур, бывший неприступным, из-за Макарова оказался незащищаемым, т. е. именно стратегия Макарова и сгубила Порт-Артур, а с ним – и принесла поражение во всей войне. Намеки на этот тезис сначала осторожно «прозвучиваются» в приведенном выше фрагменте – среди упорных рекомендаций о перебазировании флота упоминается и Макаров, который по прибытии в Порт-Артур мог бы перевести эскадру в Талиенван, – пути еще не были заминированы – но не сделал этого. У него, дескать, были другие планы – разбить японскую эскадру по частям. А надо было делать все возможное для удержания Порт-Артура и сохранения боеспособности кораблей до прихода Рожественского!

Интересно, каким это образом перевод эскадры в Талиенван мог способствовать решению этой задачи? То что сам по себе перевод был совершенно нереальным в условиях как довоенных – из-за сложившейся политической обстановки, так и военных – из-за блокады Порт-Артура превосходящими силами Того, – мы уже обсуждали. Несостоятельность этой «идеи-фикс» очевидна. Стоя на рейде Артура, броненосцы не могли воспрепятствовать высадке японцев на Ляодун. Выходить в море, не нарываясь на Того, они тоже не могли. Кричащее противоречие между непременным «сухопутным» удержанием Порт-Артура и сохранением боеспособности кораблей настолько очевидно, что его даже стыдно обсуждать! Но, тем не менее, Вихров ничтоже сумняшеся объявляет Макарова главным виновником сдачи Порт-Артура.

Цитировать г-на Вихрова, право же не доставляет никаких положительных эмоций – но приходится это делать хотя бы по той причине, что его собственные фразеология и орфография уже сами по себе опровергают выдвигаемые «с позиции ученого» тезисы. Но! Учитывая обстановку информационной войны, не приходится сомневаться в том, что после «пробной гранаты» Вихрова последуют массированные наезды на Макарова уже с якобы «доказанных» позиций, точно так же, как сам Вихров «между прочим» пинает героев Чемульпо после Доценок и Широкорадов. А суть одна – уничтожить в российском общественном сознании все, за что можно самоотверженно сражаться. Поэтому-то и оказываются такие, как Вихров, лауреатами «престижных» премий крайне подозрительных «сообществ». А на интернетовских «форумах» юные и не совсем юные «знахари» самозабвенно поливают грязью Макарова под лозунгом «конструктивной критики»!

Итак, приведем еще один фрагмент из «научных трудов» г-на Вихрова.

«Русско-японская война 1904–1905 гг. стала образцом необъективного отношения к военачальникам, принимавших в ней активное участие. Одних обливали грязью, из других незаслуженно делали героев. На ком лежит вина за падение столь важной крепости и военно-морской базы тихоокеанского флота? Обычно называют имена коменданта крепости Стесселя, генерала Фока и командующего сухопутной армией генерала Куропаткина. Безусловно, часть вины ложится и на них. И все же никто убедительно не показал, что они совершили конкретно такие-то стратегические ошибки и грубые просчеты, которые и позволили японцам овладеть крепостью. Мне показалось, что официальная версия не объясняет, почему же считавшийся неприступным Порт-Артур так быстро пал и я углубился в исследования.

И тут неожиданно для меня самого всплыла фигура вице-адмирала Макарова. Писать о вине трагически погибшего прославленного флотоводца вещь неприятная. Упреков не оберешься. Поэтому, извините, сразу вопрос в лоб. А чем же он прославился? Какие сражения выиграл как флотоводец? Никаких. Опыта командования броненосным флотом у Макарова практически не было. Все его боевые заслуги относятся к непродолжительному периоду 1877-78 годов, во время русско-турецкой войны, когда молодой офицер очень хорошо себя проявил. Действуя решительно и изобретательно, он успешно атаковал турецкие транспорты и броненосцы минными катерами с парохода «Великий князь Константин». Но в дальнейшем мы видим Степана Осиповича Макарова не столько как военачальника, сколько как видного ученого-теоретика, изобретателя, разработчика тактических концепций действия военно-морского флота… Макаров был ученым, настоящим ученым, генератором идей. Он не был флотоводцем в истинном понимании этого слова. В любой армии или флоте таких людей держат на вторых ролях, давая им возможность разрабатывать тактику и стратегию боевых подразделений. Но применять их в деле должен другой, главное достоинство которого в том, что он практик, а не теоретик. В Японии главным разработчиком стратегии и тактики флота был Ямайа Танин, а адмирал Того с успехом использовал его разработки в деле. Ученый имеет объективные слабости, связанные с творческим характером его деятельности. Не зря говорят: «На всякого мудреца довольно простоты». Одна из них – увлеченность собственной идеей, порой маниакальная. Ученый будет искать применение своей идее даже тогда, когда объективные факторы говорят, что эту идею нужно попросту оставить. Никто не может гарантировать, что идея окажется плодотворной, а не тупиковой. Увы, далеко не все идеи себя оправдывают. И у Макарова был до этого провал с весьма перспективной идеей достижения Северного полюса на ледоколе. Но проблема состоит в том, что увлеченный одной идеей ученый часто забывает обо всем остальном. Отсюда и пресловутая рассеянность, свойственная увлеченным натурам. Когда специалист по минному делу ведет эскадру на минное поле, существование которого он предполагал, накануне собирался протралить, но забыл это сделать, то это – не ошибка флотоводца, а рассеянность ученого.

Макаров был бы очень полезен флоту и армии в должности начальника штаба или подобной тому. Человек решительный, деятельный, авторитетный, он тем не менее не обладал способностями стратега и был не пригоден к должности командующего флотом. Чтобы увидеть это, нужно проанализировать стратегическую ситуацию, сложившуюся в начале русско-японской войны.

Япония обладала 3-5-кратным преимуществом в сухопутных вооруженных силах. Но эти силы (500–700 тысяч человек) нужно было перебросить через Японское и Желтое моря. Этому мешал русский флот. Морские учебники гласят, что, пока противник обладает сильным военно-морским флотом, высадку десанта производить нельзя. Поэтому, японцы и начали войну внезапным нападением на стоящий на рейде Порт-Артура русский флот, но цели достигли лишь частично. Флот оставался боеспособным. Посему, согласно приказа императора, его главной задачей было воспрепятствовать высадке японского десанта на побережье Манчжурии и Северной Кореи. Выполнил ли эту задачу флот? Нет. Полностью провалил.

Что сделал Макаров, чтобы выполнить установку императора? Ничего, только усугубил ситуацию. От специалиста в минном деле следовало бы ожидать разработку и осуществление масштабного плана ведения минной войны. Побережье южной МанДжурии скалистое, имеются лишь отдельные удобные для высадки десанта бухточки – Бицзыво, Токушань, Керр, Талиенван. Не обязательно устанавливать минные заграждения вдоль всего побережья, но простановка мин в местах возможной высадки десанта противника – очевидная необходимость. Японцы, например, не только подвергли минной блокаде Порт-Артур и Владивосток, но даже установили минные заграждения на подходах к военно-морской базе Сасебо в самой Японии. Нельзя сказать, что Макаров совсем не занимался минированием, но явно недостаточно. Он даже не закончил начатое его предшественником, вице-адмиралом Старком, минирование стратегически важной бухты Талиенван и порта Дальний, что впоследствии сказалось на ходе войны. Минную войну Макаров проиграл вчистую. А как надо было действовать, показал позже капитан 2 ранга Ф.Н. Иванов.Отследив траекторию каждодневного движения японского флота, он поставил мины перед самым носом у неприятельской эскадры. На минах подорвались и затонули японские броненосцы Хатсузе и Иошима, а броненосный крейсер Кассуга в густом тумане столкнулся с бронепалубным крейсером Иосино, причем последний получил большую пробоину, перевернулся и также затонул. Это было самым крупным поражением японского императорского флота за всю войну.

Проанализируем дальше стратегическую ситуацию. У России в Порт-Артуре сосредоточен военный флот, уступающий по численности японскому. Небольшой флот стоит во Владивостоке. Но на Балтийском заводе заканчивается строительство 4-х новейших броненосцев и вскоре большой флот под командованием адмирала Рожественского двинется к Порт-Артуру. После соединения 3-х эскадр российский флот будет превосходить японский почти вдвое и если не разобьет его, то, по крайней мере, получит господство на море, отрезав японскую армию в Манчжурии и Корее от находящихся в Японии баз снабжения. Японская армия лишается пополнения, а Россия постепенно перебрасывает свою более чем миллионную армию в Манчжурию.

Таким образом, судьба военной кОмпании находится в руках флота. Исходя из этого, первоначальной целью Японии являлось уничтожение российского Тихоокеанского флота и захват его главной военно-морской базы – Порт-Артура, чтобы потом, заминировав подступы к Владивостоку, поймать эскадру Рожественского в ловушку. С чем они прекрасно справились. Задачей российского флота, вытекающей из данной ситуации, было не рисковать попусту, а во чтобы ни стало сохранить свой Тихоокеанский флот (выделено автором) до подхода основных сил и, по возможности, свою главную военно-морскую базу.

Но Макаров действовал по-другому. Его главной идеей было разбить японский флот по частям. Разумеется, в этом нет ничего предосудительного, но насколько идея была выполнима, оправдана? На деле против нее имелось немало серьезных возражений.

Первое. Перед началом войны тихоокеанская эскадра имела 7 броненосцев и 4 броненосных крейсера, итого 11 броненосных кораблей, причем 3 из них находились во Владивостоке. Японский флот считался сильнее российского в 1,3 раза. Адмирал Того располагал 6 броненосцами и 6 броненосными крейсерами и вывел к Порт-Артуру флот, в состав которого входили 11 броненосных кораблей. После нападения на русскую эскадру в Порт-Артуре японцам удалось вывести из строя еще 2 русских броненосца – Ретвизан и Цесаревич, а также крейсер Палладу. Кроме того Россия потеряла крейсер 1-го ранга Варяг в Чемульпо и подорвавшийся на своих минах крейсер 2-го ранга Боярин. Япония же приобрела у Аргентины 2 новых броненосных крейсера. В момент прибытия Макарова русский флот в Порт-Артуре был уже в 2 раза слабее японского.

Второе. Русский флот был практически блокирован в бухте Порт-Артура. Выход из нее – это горлышко бутылки. Он занимал по времени от 2,5 до 7 часов и был возможен только во время прилива. Возможности для маневра – минимальны. К тому же, опасаясь ночных атак брандеров, Макаров отдал приказ затопить у входа в гавань 2 огромных парохода К.В.Ж.Д. «Хайлар» и «Харбин», причем последний поперек входного створа. Теперь при движении по фарватеру приходилось маневрировать, что выполнить ночью в лучах прожекторов и под огнем батарей было непросто. Тем не менее, 28 марта Макаров решил затопить на внешнем рейде еще 2 парохода К.В.Ж.Д. «Эдуард Бари» и «Шилка», и выставить дополнительное боновое заграждение.

Третье – военная подготовка. Известно, что русские корабли перед войной долгое время находились в вооруженном резерве вследствие острой нехватки финансовых ресурсов. Опыта боевых действий – никакого, тогда как японский флот участвовал в сино-японской войне 10 лет назад и разбил китайскую эскадру в битве при Ялу. Уже на первых маневрах после своего прибытия Макаров увидел исключительно низкую степень боеготовности своего флота. А 13 марта очередные маневры пришлось прервать после того как во время тривиального разворота эскадры броненосец Пересвет (капитан 1 ранга В.А. Бойсман) столкнулся с броненосцем Севастополь (капитан 1 ранга Н.К. Чернышев) помяв ему винт и сделав пробоину в борту. После этого Севастополь мог давать ход не более 10 узлов в час и нуждался в капитальном ремонте, но Макаров распорядился оставить его в строю. И это был не единичный случай – 8 февраля после нападения японцев во время захода в гавань Севастополь протаранил Полтаву. А чего стоит подрыв на собственных минах 10 февраля заградителя Енисей и пришедшего ему на помощь крейсера Боярин, брошенного командой после взрыва и остававшегося после этого более суток на плаву? К тому же флот состоял из очень разнородных кораблей (одних броненосцев – 4 типа), включая громоздкий Пересвет, неразворотливый Севастополь и тихоходную Полтаву. Возможности для маневра такой эскадры были весьма ограничены.

Того разделил свой флот на 3 эскадры, увеличив его мобильность. Макаров этого не сделал и его эскадра проигрывала основным броненосным силам японского флота в скорости. В этой ситуации надо было думать не о разгроме противника, а о сохранении своего флота, чтобы оставаться способным противодействовать попыткам высадки вражеского десанта. Атаковать следовало десантные корабли, а не броненосцы противника. Тем временем, 29 марта при полном попустительстве со стороны Макарова, не выполнившего задание императора, авангард 1-й армии генерала Куроки высадился в северокорейском порту Чинампо.

Как надо было действовать в подобной ситуации показала малочисленная владивостокская эскадра. У острова Цусима крейсер Громобой потопил 2 японских транспорта: «Идзума-Мару» и «Хитачи-Мару» (на последнем находилось 1095 японских солдат и офицеров резервного гвардейского полка, 320 лошадей и 18 тяжелых 11-дюймовых гаубиц, предназначавшихся для обстрела г. Порт-Артур), а крейсер Рюрик двумя торпедами потопил японский транспорт «Садо-Мару», перевозивший 1350 солдат. За порт-артурской эскадрой таких успехов не числится.

Адмирал Макаров отличался своей смелостью и решительностью. Он писал: «Мое правило: если вы встретите слабейшее судно – нападайте, если равное себе – нападайте, если сильнее себя – тоже нападайте… Не гонитесь за неприятелем, который далеко, если перед вами находится другой близко». Но эта решительность часто переходила ту грань, за которой начинался авантюризм. Правило Макарова хорошо действовало против турок, но оказалось губительным при встрече с таким хитрым, коварным и умным противником, каким был адмирал Того. Макаров рвался в бой, часто забывая при этом обо всем остальном. «Флоту, так хорошо подготовленному как ваш (события показали обратное – автор), – писал он в инструкции к бою, – следует, сколь возможно, избегать случайностей, – мы выиграем и без них. Я постараюсь избежать случайностей, если сам не увлекусь вместе со всем моим флотом».

Подобная увлеченность, авантюризм, вполне приемлема для таких фигур, как Денис Давыдов, но отнюдь не для флотоводца, который должен быть хладнокровным стратегом, таким, каким был генералиссимус Кутузов. На роль командующего флотом по этой причине Макаров совершенно не годился.

Мне могут возразить, что так действовал Суворов. Но надо отличать решительные действия командующего хорошо обученной, вымуштрованной годами армии, где каждый солдат знает свой маневр, от неоправданных наскоков на врага. Возьмем, к примеру, тот случай, когда Макаров, завидев врага, вывел эскадру из внутренней гавани Порт-Артура не по полной воде, как это практиковалось ранее, а когда прилив только начинался. На удивление врагу эскадра вышла из гавани всего за 2,5 часа, вместо 7 и более, как было ранее. Все это выглядит чудесно, если не учитывать тот факт, что в самый ответственный момент, во время выхода эскадры навстречу врагу, два корабля, пусть даже временно, но сели на мель и, когда Петропавловск уже затонул, некоторые броненосные корабли эскадры только-только вышли из гавани.

Теперь приступим к разбору боевых действий эскадры под командованием вице-адмирала Макарова. 3 марта Макаров послал две небольшие группы миноносцев на ночную разведку к островам Эллиот и Блонд. В результате миноносцы Решительный и Стерегущий были атакованы превосходящими силами врага. Решительному удалось уйти, а миноносец Стерегущий погиб. Получив сообщение о бое, адмирал сам бросился на спасение гибнущему миноносцу всего лишь с двумя крейсерами Новик и Баян. Когда он прибыл к месту боя, врага и след простыл. Остается только догадываться, что бы делал Макаров, если бы наткнулся на броненосную флотилию противника. Видя опрометчивость действий русского адмирала, Того решил устроить ему ловушку. Имея подробную карту движения русской эскадры у Порт-Артура и, зная траекторию маршрута так, называемой «макаровской восьмерки», он отдает приказ своему лучшему специалисту по минному делу капитану Ода, поставить минную банку в самой верхней точке этой «восьмерки», которая соприкасалась с обычным курсом боевых судов русской эскадры, выходящих из гавани или возвращающихся назад. Тем не менее корабли капитана Оды были замечены с дежурного крейсера Диана, на котором в ту ночь находился Макаров. Ожидалась атака брандеров, и адмирал решил провести ночь на передовом рубеже, оставив флот в бухте Порт-Артура.

Герой гражданской войны, Василий Иванович Чапаев, своим крестьянским умом дошел до понимания того, где должен находиться командир в минуту опасности. Макарову это было не ведомо. Своим присутствием он сковал действия командира Дианы, который, безусловно, должен был сорвать планы врага. Но, прояви активность сейчас, хотя бы просто приблизившись к непонятным силуэтам и осветив рейд, тот рисковал нарваться на торпедную атаку, поставив под угрозу жизнь флотоводца. Макарова разбудили и попросили разрешения открыть огонь. Он отказал, посчитав, что это могут быть свои миноносцы, которые потерялись во время выполнения порученного ими задания. Накануне он получил сведения о намечающейся высадке японских войск и концентрации десантных транспортов у островов Эллиота. Вечером, 30 марта, Макаров послал на разведку две группы миноносцев, по 4 корабля в каждой, предупредив их, чтобы потерявшиеся во время операции миноносцы оставались на внешнем рейде, дожидаясь утра. Системы сигнального оповещения «свой-чужой» на флоте не было, что пагубно сказалось на последующих событиях.

Через некоторое время Макарова опять разбудили, сообщив опять о подозрительных движениях наблюдаемых объектов. Адмирал снова не дал разрешения на открытие огня, сказав только «надо утром протралить». Но эти слова утонули в тишине ночи, поскольку реального приказа или, хотя бы, указания адъютанту отдано не было. Макаров проявил в данном случае удивительную беспомощность и непонятную беспечность. Хотя, с юридической точки зрения, это нужно квалифицировать не как ошибку или упущение, как это стремятся представить в литературе, а как преступную халатность, повлекшую за собой многочисленные человеческие жертвы. Макаров фактически играл на стороне врага, обеспечив ему успех при выполнении рискованного боевого задания.

Тем временем, миноносцы, не обнаружив и следов врага у островов Эллиота, возвратились домой. Мифический десант оказался обычной дезинформацией противника с целью выманить русские корабли из Порт-Артура. Эскадра Того, получив сообщение капитана Ода об успешном выполнении боевого задания, приближалась к Порт-Артуру. Один из русских миноносцев, потеряв своих напарников, приткнулся к группе японских собратьев, с рассветом был обнаружен и потоплен. Макаров уже возвратился на свой флагман Петропавловск, пройдя на Диане мимо минного поля противника, когда было получено сообщение об орудийных вспышках в юго-восточном направлении. У адмирала было под рукой было несколько быстроходных крейсеров, но он послал на помощь атакованному миноносцу Страшному только один из них – крейсер Баян. Диана, по словам капитана 2-го ранга Семенова, вообще никакого приказа не получила и по собственной инициативе двинулась вслед за ушедшим Баяном. Игра на стороне врага продолжалась.

Между тем, Баян, спасая тонущих матросов с погибшего миноносца, был атакован группой японских кораблей из 4–6 крейсеров, включая 2 броненосных. Нужно отдать должное мужеству капитана корабля, который в тяжелой ситуации не растерялся и поставил крейсер в два огня, то есть между кораблей противника, чтобы можно было использовать для отражения атак артиллерию с обоих бортов. Теперь уже надо было спасать Баян, и Макаров, выслав на помощь крейсера, стал выводить из гавани броненосцы. Ввиду сильного бокового ветра, только Петропавловск и Полтава успели выйти внешний рейд, когда Макаров лихо рванулся к месту боя, второй раз пройдя в опасной близости от японских мин. Расстояние между Петропавловском и следующим за ним кораблем при этом составляло целых 60 кабельтов. Однако, японцы, завидев приближающиеся корабли, медленно отошли, как бы приглашая русских следовать за собой. Внезапно на юго-востоке показались главные силы японского флота в составе 6-ти броненосцев, двух недавно приобретенных у Аргентины броненосных крейсеров Кассуга и Ниссин и старого броненосца Чин-Иен. Эскадра двигалась в направлении к Порт-Артуру, демонстрируя намерение отрезать корабли русских от их базы. Макаров, поставивший своей целью разбить японский флот по частям, сам оказался в положении, когда 6 его кораблей противостояли почти всему японскому флоту. Осознав это, он впервые изменил своему принципу атаковать врага в любой ситуации и поспешил со своей эскадрой под защиту береговых батарей.

Того уже сблизился с русской эскадрой на расстояние 38 кабельтов, но огонь не открывал, явно намереваясь взять Макарова голыми руками. Но и на этот раз последнему удалось благополучно миновать японские минные заграждения, соединившись по пути с двумя другими своими броненосцами. Японский флот прекратил преследование и остановился вне досягаемости русских батарей, имея минные заграждения между собой и эскадрой Макарова. Капитан Семенов был уверен, что ничего существенного уже не произойдет и отдал команду артиллеристам оставить орудия. Макарову нужно было задуматься, почему же Того выпустил его из ловушки? Но адмирал уже почувствовал себя уверенным и, не дожидаясь выхода из бухты последнего броненосца, пошел на врага. На этот раз удача отвернулась от него. Сильнейший взрыв потряс воздух и Петропавловскбыстро затонул, унося с собой жизни офицеров и 620 матросов. Вместе с Макаровым погибли контр-адмирал Молас и практически весь штаб флота, а также известный художник-баталист Верещагин, который должен был запечатлеть для истории победы великого флотоводца. Некоторое время спустя, взорвалась и Победа.

Я категорически отвергаю версию о случайности гибели Степана Осиповича Макарова. Наоборот, адмирал за последние сутки своей жизни наделал столько ошибок и столько раз рисковал собой, что итог выглядит вполне закономерным. Если бы даже Петропавловск и не подорвался на мине, то Макаров наверняка бы погиб в последующем неравном бою. Стоя на капитанском мостике, он во главе эскадры пошел прямо на японский флот, и Того не преминул бы выстроить свою знаменитую планку над Т, о чем Макаров, судя по его инструкциям флоту, никакого представления не имел, сконцентрировав огонь всей своей эскадры на мОтелоте противника. Что было бы потом предвидеть не трудно. Достаточно сказать, что впоследствии, находясь на капитанском мостике, от огня японских орудий погибли контр-адмиралы русского флота Витгефт и Матусевич, а вице-адмирал Рожественский был трижды ранен.

Гибель Макарова и Петропавловска имели самые негативные последствия не только для флота, но и для всей русской армии. Моряки и солдаты были подавлены происшедшим и деморализованы. Флот полностью потерял свою боеспособность и укрылся в Порт-Артуре, все подходы к которому были заминированы японцами вплоть до выходных бонов. Временами, в строю находился всего один броненосец из 7, имевшихся на начало войны. Спустя 22 дня японцы без помех, если не считать штормовую погоду, начали высадку своих войск в Бицзыво, блокировав Порт-Артур и коренным образом изменив стратегическую обстановку на всем театре боевых действий.

Теперь остановимся на другой стратегической ошибке Макарова, ставшей впоследствии роковой для порт-артурского гарнизона. Это то, что он оставил эскадру в каменном мешке Порт-Артура, вместо того, чтобы перевести ее в просторную и удобную бухту Талиенван, как планировалось военно-морским руководством до войны. Неудобства тесной, мелководной и легко простреливаемой со стороны моря порт-артурской гавани вполне очевидны. Множество повреждений русских кораблей явилось, как раз, следствием непригодности порт-артурской гавани для базирования флота.

Удивительно, что сам адмирал почему-то не сознавал преимуществ Талиенвана в отношении его же собственной атакующей стратегии. Ведь для того, чтобы эскадре выйти навстречу врагу из порт-артурской гавани нужно было потратить не менее 2,5 часов и то во время прилива, тогда как, находящийся в Талиенване флот мог атаковать противника немедленно, а быстроходные крейсера и эсминцы могли вести постоянное патрулирование обширного морского пространства и осуществлять внезапные рейды в места возможного сосредоточения десантных сил противника. Можно, конечно, сказать, что Макаров не был посвящен в вопросы военной стратегии, разрабатываемой военно-морским министерством, но ведь он-то обращался в среде морских офицеров и не мог не знать о ставших ежегодными маневрах в Талиенванской бухте. Неужели он не сознавал ту страшную угрозу для флота, базирующегося в Порт-Артуре, которую представлял пропуск противника на подступы к крепости? Ведь порт-артурская гавань хорошо простреливалась с близлежащих холмов, не включенных в систему крепостной обороны, а орудия кораблей не могли стрелять под таким высоким углом. Это означало бы потерю флотом своей военно-морской базы. Так оно и случилось…

В результате, эскадра была затоплена на небольшой глубине в порт-артурской гавани и, в конечном итоге, досталась врагу…

Поэтому адмирал должен был позаботиться о судьбе эскадры и учитывать возможность неблагоприятного развития событий. Макаров этого не предусмотрел, не позаботился, не перестраховался. Своей гибелью он поставил флот на грань катастрофы и пустил противника к стенам Порт-Артура: 3-я армия генерала М. Ноги, которой предстояло осадить и взять крепость, без помех высадилась в удобном порту Дальнем (в 30 километрах от Порт-Артура!) – там где должен был находиться русский флот. В частности, 11-дюймовые гаубицы для осады крепости прибыли на театр войны через Дальний, где имелись приспособления для выгрузки их с транспортов. Поскольку генерал Куропаткин, обладавший малочисленной армией, не мог прийти на помощь осажденной крепости, падение Порт-Артура теперь становилось вопросом времени.»

Согласен, продираться через крайне неуклюжую фразеологию и грубые ошибки нашего «ученого» – занятие крайне неблагодарное. Поэтому, приведя цитату, выделим основные аргументы, по его мнению «уничтожающие» Макарова как флотоводца и стратега.

1. Чем же он прославился? Какие сражения выиграл как флотоводец? Никаких.

2. Опыта командования броненосным флотом у Макарова практически не было. Все его боевые заслуги относятся к непродолжительному периоду 1877-78 годов, во время русско-турецкой войны.

3. Мы видим Степана Осиповича Макарова не столько как военачальника, сколько как видного ученого-теоретика, изобретателя, разработчика тактических концепций действия военно-морского флота.

4. Он не был флотоводцем в истинном понимании этого слова. В любой армии или флоте таких людей держат на вторых ролях, давая им возможность разрабатывать тактику и стратегию боевых подразделений. Но применять их в деле должен другой, главное достоинство которого в том, что он практик, а не теоретик.

5. У Макарова был до этого провал с весьма перспективной идеей достижения Северного полюса на ледоколе.

6. Человек решительный, деятельный, авторитетный, он тем не менее не обладал способностями стратега и был не пригоден к должности командующего флотом.

7. Минную войну Макаров проиграл вчистую. А как надо было действовать, показал позже капитан 2 ранга Ф. Н. Иванов.

8. Проанализируем стратегическую ситуацию. У России в Порт-Артуре сосредоточен военный флот, уступающий по численности японскому. Небольшой флот стоит во Владивостоке. Но на Балтийском заводе заканчивается строительство 4-х новейших броненосцев, и вскоре большой флот под командованием адмирала Рожественского двинется к Порт-Артуру. После соединения 3-х эскадр российский флот будет превосходить японский почти вдвое и если не разобьет его, то, по крайней мере, получит господство на море, отрезав японскую армию в Манчжурии и Корее от находящихся в Японии баз снабжения. Японская армия лишается пополнения, а Россия постепенно перебрасывает свою более чем миллионную армию в Маньчжурию.

9. Задачей российского флота, вытекающей из данной ситуации, было не рисковать попусту, а во что бы ни стало сохранить свой Тихоокеанский флот (выделено автором) до подхода основных сил и, по возможности, свою главную военно-морскую базу. Но Макаров действовал по-другому. Его главной идеей было разбить японский флот по частям. Разумеется, в этом нет ничего предосудительного, но насколько идея была выполнима, оправдана? На деле против нее имелось немало серьезных возражений.

Первое. Русский флот был настолько слабее японского, что организовать разгром противника по частям было невозможно.

Второе . Гавань Порт-Артура – настолько неудобное для стоянки флота место, что никаких маневров, скрытых от противника, предпринять нельзя, к тому же сам Макаров усугубил положение, затопив на выходе на внешний рейд несколько пароходов и еще более стеснив возможности маневрирования эскадры.

Третье .Боевая подготовка эскадры была на таком низком уровне, что рассчитывать на успешное выполнение боевых задач не приходилось (примеры: гибель на собственных минах крейсера «Боярин» и минного заградителя «Енисей», столкновения броненосцев при простейших маневрах, посадка на мель броненосцев во время выхода 31 марта, вообще разнотипность кораблей, вынуждающая отказываться от быстрых и решительных действий и т. п.).

Четвертое. Тактика, избранная Макаровым – постоянные активные действия броненосных сил, стремление вступить в бой с главными силами Того – в корне порочна в силу перечисленных выше обстоятельств и в силу противоречия с основным планом войны – не допускать переброски войск противника на материк. Атаковать следовало не броненосцы противника, а десантные суда с войсками, как правильно делали владивостокские крейсера. Макаров же не предпринял ровным счетом ничего, что помешало бы японцам высаживать десанты (высадка 28 марта авангардного отряда 1-й армии генерала Куроки).

Пятое . Конкретные действия Макарова свидетельствуют о безрассудстве и авантюризме, несовместимыми с постом командующего флотом. Постоянное стремление к столкновению с противником при заведомо меньших силах означает фактически «играть на стороне врага», что ведет к полному подрыву боеспособности флота. Примеры: гибель эсминцев «Стерегущий» и «Страшный», имевшая место при сходных обстоятельствах – в условиях недостаточной информации о действиях противника корабли посылались в разведку, причем задание они получали настолько неопределенное, что неминуемо должны были напороться на превосходящие силы противника, имея в виду огромный перевес японцев в крейсерах и миноносцах. Когда это действительно происходило, Макаров бросался на выручку с заведомо недостаточными силами и с гарантированным опозданием, что и привело в первом случае к неоправданной потере «Стерегущего» со всем экипажем, а во втором – кроме потери «Страшного», еще и полной дезорганизации действий всей эскадры, гибели флагманского броненосца «Петропавловск» во главе с самим Макаровым, подрыву на мине броненосца «Победа» и в итоге еще большей утрате боеспособности эскадры, чем это было до приезда Макарова в Порт-Артур. Действия Макарова в ночь на 31 марта, когда его дважды будили с донесением о замеченных на рейде вражеских миноносцах, а он не отдал никаких приказаний о противоминных мероприятиях – ни обстреле миноносцев, ни тралении рейда – можно расценить как прямо преступные, граничащие с прямым пособничеством противнику. Посланный на выручку «Страшному» крейсер «Баян» в одиночку был вынужден принять бой против 4-х крейсеров противника, а достаточно быстро вывести броненосцы на выручку «Баяну» было невозможно, но Макаров все же принялся самым судорожным образом это делать. В результате «Петропавловск» и «Полтава» оказались против всего броненосного отряда Того, который и загнал Макарова на минное заграждение, то самое, что было поставлено ночью. Следовательно, гибель Макарова на «Петропавловске» вместе с 600 с лишним человек команды нельзя рассматривать как случайность, а как прямое следствие всей деятельности Макарова на посту командующего флотом, коему он никак не соответствовал. Более того, если бы даже Макарову удалось уцелеть 31 марта (а он до подрыва броненосца дважды проходил через минное заграждение удачно), то он бы неминуемо погиб в первом же серьезном бою с японцами, поскольку постоянно находился на мостике и никогда не укрывался за броней рубки.

Шестое . Макаров как флотоводец никуда не годился против Того, поскольку не имел представления о тактике охвата головы противной эскадры (любимая Того «палочка над Т») и неминуемо угодил бы под огонь всех броненосных кораблей противника. Дальнейшие события подтвердили преимущество японской тактики эскадренного боя (адмиралы Витгефт и Матусевич погибли, находясь на мостике, адмирал Рожественский был тяжело ранен, погибли также и несколько командиров кораблей при аналогичных обстоятельствах).

Седьмое . Макаров показал себя несостоятельным не только как тактик, но и как стратег – оставил эскадру в каменном мешке Порт-Артура, вместо того, чтобы перевести ее в просторную и удобную бухту Талиенван, как планировалось военно-морским руководством до войны. Неудобства тесной, мелководной и легко простреливаемой со стороны моря порт-артурской гавани вполне очевидны. Множество повреждений русских кораблей явилось как раз следствием непригодности порт-артурской гавани для базирования флота.

Удивительно, что сам адмирал почему-то не сознавал преимуществ Талиенвана в отношении его же собственной атакующей стратегии. Ведь для того, чтобы эскадре выйти навстречу врагу из порт-артурской гавани, нужно было потратить не менее 2,5 часов, и то во время прилива, тогда как находящийся в Талиенване флот мог атаковать противника немедленно, а быстроходные крейсера и эсминцы могли вести постоянное патрулирование обширного морского пространства и осуществлять внезапные рейды в места возможного сосредоточения десантных сил противника.

Почему было важно держать флот в Талиенване? Потому что это позволяло использовать огромную огневую мощь флота для защиты от проникновения противника к Порт-Артуру. Глубокая и широкая бухта суживала в этом месте Квантунский перешеек всего до 4 километров. Находясь в порту Дальний, эскадра в любой момент могла подойти к нему для поддержки расположенных там артиллерийских укреплений.

Адмирал должен был позаботиться о судьбе эскадры и учитывать возможность неблагоприятного развития событий. Макаров этого не предусмотрел, не позаботился, не перестраховался. Своей гибелью он поставил флот на грань катастрофы и пустил противника к стенам Порт-Артура: 3-я армия генерала М. Ноги, которой предстояло осадить и взять крепость, без помех высадилась Дальнем (в 30 километрах от Порт-Артура!) – там, где должен был находиться русский флот. После этого Порт-Артур был обречен.

Удобно начать разбор «уничтожающих аргументов» с конца – поскольку именно этим «концом» логика «антимакаровская» стыкуется с логикой «неприступной крепости». То, что идея перевода эскадры в Талиенван – идея бредовая, уже доказывалось, и повторяться нет нужды. Но сквозь всю «антимакаровскую» трескотню проходит еще одна идея – якобы Макаров придерживался стратегии уничтожения японского флота по частям.

Где, в каких документах Вихров об этом прочитал?

Нигде. Это, как и кудахтанье о Талиенване, домысел.

Вот наступательность во всех действиях – это действительно Макаров. Постоянный поиск неожиданных для противника тактических ходов – это тоже Макаров. А вот использование Талиенвана для реализации атакующей стратегии – это уже Вихров. Если нет никакой возможности использовать Дальний как военную базу, то какая может быть готовность к бою? Возможная стоянка на рейде Дальнего, даже если и допустить такую возможность, ничем не отличается от стоянки на внешнем рейде Порт-Артура, где уязвимость наших кораблей была очевидным образом продемонстрирована в ночь с 26 на 27 января. Сам Макаров, еще будучи в Петербурге, с поразительной точностью описал все опасности нахождения эскадры на внешнем рейде, что общеизвестно. Но, похоже, это известно всем, кроме Вихрова, поэтому придется напомнить.

После разрыва дипломатических отношений с Японией Макаров, крайне обеспокоенный положением дел на Дальнем Востоке, 26 января – как раз в день совещания на «высшем уровне» у царя – обратился к управляющему Морским министерством Ф.К. Авелану с секретным письмом, в котором говорилось:

«Из разговоров с людьми, вернувшимися недавно с Дальнего Востока, я понял, что флот предполагают держать не во внутреннем бассейне Порт-Артура, а на наружном рейде… Пребывание судов на открытом рейде дает неприятелю возможность производить ночные атаки. Никакая бдительность не может воспрепятствовать энергичному неприятелю в ночное время обрушиться на флот с большим числом миноносцев и даже паровых катеров. Результат такой атаки будет для нас очень тяжел, ибо сетевое заграждение не прикрывает всего борта и, кроме того, у многих судов нет сетей».

Макаров из Петербурга словно глядел «в воду Порт-Артурской гавани»! Все произошло в точности так, как он предупреждал, и произошло чуть ли не одновременно с получением Авеланом его письма. Но «под щпицем» все пребывали в полном спокойствии, и на письме Макарова появилась резолюция: «Макаров известный алармист – никакой войны не будет».

Позднее Историческая комиссия адмирала Дикова специально расследовала факт отправки письма Макарова Авелану, и вынесла такое решение:

«…если бы даже предложенные им меры были бы немедленно телеграфом переданы в Порт-Артур, то и в этом случае русские корабли не успели войти во внутренний рейд до предательской атаки японских миноносцев». При этом комиссия сочла необходимым особо подчеркнуть, что названное письмо «…навсегда останется свидетельством ума и проницательности светлой личности С. О. Макарова, ярким примером для грядущего поколения понимания адмиралом долга службы не за страх, а за совесть».

Верное, хоть и запоздалое признание… Как всегда, «хорошая мысля приходит опосля», а если и есть человек, к которому она приходит во-время, то его почему-то не желают слушать. Ну почему столь очевидная мысль не пришла в голову ни Алексееву, ни Старку, ни Авелану, ни Витгефту (список можно продолжать)?

Да очень просто – почему. Давая присягу на службу «вере, царю и Отечеству», каждый офицер выделял из этих трех слов в действительности одно. Для Макарова с первого до последнего дыхания на первом месте было слово «Отечество». Для остальных адмиралов – для кого-то «Вера», но для подавляющего большинства – «Царь». Служили-то за погоны с орлами, а в этом случае мозги замыливаются, да еще как!

Вместе с дурацкой резолюцией на письме Макарова делопроизводителем Морского министерства была сделана пометка: «Хранить весьма секретно, копий не снимать». Но в данном случае любой, даже весьма строгий, секрет являлся «секретом Полишинеля».

Вся Россия заговорила о том, что Макаров заранее предупреждал о грозящей опасности и предлагал соответствующие меры. Да, его письма никто не читал. Но каждый, кто мог себе представить реакцию Макарова на события на Дальнем Востоке, не мог не подумать именно об этом. Общественное мнение, от великосветских салонов до уличных мальчишек, было единодушным: «Макарова – в Артур»! В газетах, само собой, этого прочитать было нельзя. Но настроения такого рода не нуждаются в особом распространении.

Сложилась ситуация, аналогичная 1812 году, когда Александр I был вынужден призвать во главу армии столь нелюбимого им Кутузова. Царизм и так трясся от ужаса перед надвигающейся революционной бурей, поэтому страшнее массовых настроений он ничего не мог себе представить. В делах Макарова не было ничего, что можно было бы назвать стремлением к революционным изменениям в обществе. Но сама его кипучая деятельность на благо Отечества уже несла в себе могучий революционный заряд. И это как раз чувствовала вся Россия.

1 февраля Степану Осиповичу было объявлено о его назначении командующим флотом в Тихом океане.

В тот же день – 1 февраля – он провел совещание с руководящими чинами Морского министерства. С теми самыми «чинами из-под шпица», благодаря которым у него уже появилось столько седых волос. После высочайшего приказа о назначении Макарова они уже не могли спрятаться от него за закрытыми дверями и отписаться дурацкими отписками. Они сидели, внимали и кивали. Но при этом они отлично понимали, что он вот-вот уедет и с огромной вероятностью не вернется – ведь ситуацию на Дальнем Востоке они тоже прекрасно себе представляли. Народ требовал Макарова, как когда-то требовал Кутузова. Царь назначил его, боясь народа. А «паркетные моряки», ненавидящие моряка настоящего, лицемерно делали озабоченные лица и держали кукиши в кармане, не собираясь выполнять никаких его указаний!

Г-ну Вихрову, пытающемуся «с научных позиций» противопоставлять Макарова Кутузову, не вредно бы знать еще и то, что Михаил Илларионович Кутузов никогда не был генералиссимусом, он был фельдмаршалом. А оценивать его роль как стратега, умеющего выжидать (по Вихрову, Макаров выжидать не умел) г-ну Вихрову полезно поучиться у Л.Н. Толстого, если только он удосужился когда-нибудь прочитать «Войну и мир». А если «Война и мир» – это слишком толстая для г-на Вихрова книга, то рекомендуется прочитать хотя бы басню И.А. Крылова «Волк на псарне», где суть стратегии Кутузова изложена с гениальной простотой и в чрезвычайно популярной форме. Сам Михаил Илларионович, кстати, был в восторге от этой басни и говорил, что Иван Андреич так здорово все про него написал, что и сам он никогда лучше не смог бы.

Между прочим, Денис Давыдов был назначен командовать специально организованным партизанским отрядом (сейчас бы сказали: отрядом спецназа) по личному распоряжению не кого-нибудь, а именно Михаила Илларионовича Кутузова, ясно представлявшего себе, каким образом лучше всего обессиливать противника в условиях народной войны. В ходе боевых действий на Дальнем Востоке одним из первых распоряжений Макарова было назначение 25 февраля К.П. Иессена командующим Владивостокским отрядом крейсеров. Зная характер и систему ценностей Иессена, лучшего лидера крейсерской войны в тот момент придумать было нельзя. Между прочим, сходство характеров Давыдова и Иессена просматривается очень даже отчетливо. Капитана 2-го ранга Ф.Н. Иванова назначил командиром минного заградителя «Амур» также лично С.О. Макаров, зная его именно как классного минера. Так что и тут, при всем желании выдать нечто «антимакаровское», г-ну Вихрову удается только демонстрация собственного недомыслия. Очень возможно, что обществу «Russo-Japanese War Research Society» именно этого и надо. Но при чем тут наука?

Итак, «шимозный снаряд», гласящий: нежелание Макарова перевести флот в Талиенван привело к появлению армии генерала Ноги под стенами Порт-Артура, на поверку есть не более, чем мыльный пузырь, правда, весьма дурно пахнущий. Пахнущий ядовитым русофобским враньем.

Макаров выехал из Петербурга уже 4 февраля, не теряя времени на сборы. Приказ, подписанный царем, полетел за ним вслед: «Ввиду же возможности перерыва сообщений между Порт-Артуром и главной квартирой его императорское величество повелеть соизволил предоставить вице-адмиралу Макарову все права командующего флотом, предусмотренные Морским уставом, и права главного командира портов Тихого океана».

То есть, Макаров получал права чрезвычайные – не только командующего флотом, но и командующего всеми командирами всех портов Тихого океана! Вот только остававшимися в Петербурге паркетными «шпицевиками» командовать он не мог. Рядом с ними сидел государь император, к которому они всегда могли прибежать с докладом и не выполнить в итоге насущно необходимых для России дел.

5 февраля Макаров уже был в Москве и пересел на поезд, направляющийся на Дальний Восток. Характерная деталь: почти весь день, ожидая отправки поезда, он провел за работой в вагоне, стоящем на запасном пути. Мысленно он уже видел перед собой весь театр военных действий!

Командовать флотом он начал, еще находясь в поезде, везущем его в Порт-Артур. Чины Морского министерства получали от него телеграммы чуть ли не с каждой промежуточной станции: Уфа, Златоуст, Омск, Судженка, Ачинск. Прекрасно зная об их «кукишах в карманах», Макаров каждое предложение сопровождал категорическими требованиями, вплоть до угроз немедленной подачи рапорта об отставке. Среди этих требований главные – всемерное ускорение переправки на Дальний Восток боевых кораблей, именно – эскадры Вирениуса во главе с броненосцем «Ослябя» и миноносцев в разобранном виде по железной дороге.

Отряд контр-адмирала А.А. Вирениуса в составе броненосца «Ослябя», крейсеров 1 ранга «Аврора» и «Дмитрий Донской», крейсера 2 ранга «Алмаз», 7 новейших эскадренных миноносцев, 4 миноносцев и 3 транспортных судов вышел из Кронштадта для усиления флота Тихого океана еще в августе 1903 г. Различные неувязки организационного плана и неисправности кораблей привели к тому, что к началу войны отряд дошел только до Джибути (Французское Сомали), пройдя акваторию Красного моря. Командующий отрядом задержался в Джибути, запрашивая из Петербурга инструкции на дальнейшие действия. Эта задержка оказалась крайне некстати – Франция – все тот же «липовый союзничек» – объявила нейтралитет. Следовательно, согласно статусу нейтрального порта, Вирениус должен был либо разоружить корабли, либо немедленно покинуть Джибути. Вот где проявилась в полной мере «паркетность» нашего адмирала! Он оказался перед выбором – вперед или назад. Вперед – значит на войну, назад – в кабинетик под «шпицем», со всеми адмиральскими удобствами, еще лучше, чем в мирное время, к тому же без всякой опасности для жизни и здоровья. Будь на его месте Макаров или Иессен – разве они повернули бы назад? Не дожидаясь распоряжения «из-под шпица», они повели бы отряд дальше, на соединение с 1-й эскадрой или Владивостокским отрядом. Пусть «липовый» но все-таки союзник – Франция – по дороге мог предоставить возможности для заправки кораблей углем и водой и кратковременного отдыха. А приказ «из-под шпица» о возвращении в Кронштадт можно было «прочитать по-нельсоновски» – приставив подзорную трубу к выбитому глазу. Тем более, что, поскольку Вирениус шел на соединение с артурцами, он уже формально был в подчинении у Макарова, который ехал в это время в поезде. В случае воплей «из-под шпица» он имел полное право сослаться на Макарова, а тот – на высочайший приказ о чрезвычайных полномочиях. Но! – это в том случае, если бы Вирениус был моряком настоящим, а не паркетным, и служил бы сначала Отечеству, а потом – уж как понравится, то ли царю и вере, то ли вере и царю. Увы! Андрей Андреевич Вирениус служил сначала «чинам из-под шпица», потом царю, и только потом, если получится – Отечеству. Посему категорические требования Макарова об ускорении прибытия отряда Вирениуса на Дальний Восток, посылаемые по дороге в Артур, произвели противоположное действие. «Фиги в карманах» превратились в приказ Вирениусу вернуться в Кронштадт. 15 февраля (Макаров в это время находился в поезде!) Вирениус получил соответствующую телеграмму и отправился обратно, разделив к тому же отряд на две группы. Идиотизм положения усугубился еще и тем, что обе группы кораблей принялись по дороге устраивать досмотр судов нейтральных стран в поисках военной контрабанды, чем, естественно вызвали немедленные протесты прежде всего со стороны Англии, а затем и все того же «союзничка» – Франции. Все задержанные суда – а английские транспорты совершенно откровенно были «под завязку» загружены стратегическими грузами для Японии, – пришлось освободить. Царь и «чины из-под шпица» вовсе не собирались нарываться еще и на военный конфликт с Англией, к чему, само собой, Россия уж и ни с какой стороны не была готова. Вместе с требованием отпустить все задержанные суда Вирениус получил категорическое приказание никаких досмотров больше не устраивать. В довершение всех удовольствий одна из групп кораблей Вирениуса после выхода из Порт-Саида в Средиземное море попала в сильный шторм, рассредоточилась и потеряла миноносец «221», а эсминец «Буйный» получил значительные повреждения и не мог следовать далее без ремонта. Его пришлось оставить в доке в Алжире, еще три миноносца, тоже поврежденные во время шторма, остались на Крите, а поредевший отряд потащился дальше. Только в апреле (!) отряд Вирениуса добрался до Либавы, где был расформирован. Макарова к тому времени уже не было в живых…

Аналогичная ситуация сложилась и с миноносцами. Вместо восьми эсминцев и двадцати с лишним малых миноносцев и миноносок, готовых к отправке по железной дороге на Дальний Восток, Макаров получил фигу не в кармане, а в натуре. Снова категорические требования адмирала, отправленные с дороги, растворились в воздухе.

Дурные известия с театра военных действий следовали одно за другим – гибель «Варяга» и «Корейца», «Енисея» и «Боярина», потеря канонерок «Маньчжур» и «Сивуч», высадка японских войск в Корее, блокада Порт-Артура броненосными силами Того… Минус девять кораблей у нас и плюс два у японцев! Еще не добравшись до Артура, Макаров ясно понял, что его отправили не командовать флотом, а умирать. Выражаясь по-современному, «подставили». И здесь он оказался провидцем, когда с горечью писал задолго до войны своему другу Ф. Врангелю: «Меня направят в Порт-Артур только в случае самого неблагоприятного поворота событий».

Но! – ведь это же был Степан Осипович Макаров, который служил сначала Отечеству, потом вере и только потом – царю. Он слишком хорошо помнил, как его провожали – на Николаевском вокзале перрон не мог вместить всех желающих, кронштадтские моряки преподнесли ему золотой складень для постоянного ношения, его имя для всех было залогом непременной победы в столь несчастливо начатой войне.

В Макарова верили как в бога! И он верил в свой народ, верил в то, что под настоящим руководством – таким, как его – наши матросы и офицеры способны творить невозможное. Разве мог он повернуть назад? Никогда!

Вот вам разница между настоящим и паркетным адмиралами – и Макаров, и Вирениус следовали в Артур, оба могли попасть туда почти одновременно, у обоих был выбор. Оба этот выбор сделали!

Кроме всего прочего, Макаров вез с собой не только веру в себя, он вез полторы тысячи лучших рабочих и инженеров с питерских заводов, он взял с собой лучших офицеров, с которыми ходил в Арктику, так что уже в поезде у него образовался вполне работоспособный импровизированный штаб. Все самое лучшее в России рванулось на Дальний Восток вместе с лучшим флотоводцем.

22 февраля поезд Макарова пришел в Мукден. Он встречается здесь с наместником. Встреча сама по себе достаточно символична – сын простого матроса и незаконный сын императора Александра II. Оба друг друга достаточно хорошо знали и крупно недолюбливали: Алексеев не выносил макаровской независимости и решительности в помыслах и действиях, Макаров видел насквозь всю ничтожность Алексеева как личности и бездарность как моряка.

Это еще вопрос, кто для Алексеева казался опаснее – прибывший новый командующий флотом с особыми полномочиями или же Того во главе Соединенного флота микадо. Какие такие особые полномочия? А как же он, «Его Квантунское величество», главнокомандующий всеми морскими и сухопутными силами Дальнего Востока? Возмутительно! Но сейчас он сдержан, учтив и даже искателен. Понятно, почему – начало войны покрыло его невиданным позором, никакого контроля над событиями он установить не сумел, вся инициатива у противника. Как бы ни оценил его действия государь император, он чувствует презрение в каждом взгляде подчиненных офицеров. Пусть этот ненавистный выскочка как-то поправит дела, а там… там посмотрим!

Макаров не верит ни одному его любезному слову. Он знает, с кем имеет дело. Но – что бы там ни было, а главнокомандующий – это власть. Поэтому, пользуясь случаем, Макаров добивается от наместника нескольких нужных для флота практических распоряжений. Черт с ним, с наместником, с его придворными замашками и лицемерными напыщенными любезностями, приправленными надутой спесью! Скорее в Артур!

24 февраля Макаров прибыл на место. Теперь он оказался лицом к лицу с главным противником – адмиралом Того.

А нам пора повнимательнее исследовать содержимое еще одной «псевдошимозной» информационной бомбы, швыряемой г-ном Вихровым – дескать, Макаров никуда не годился как флотоводец против Того. Изображая из себя «объективного исследователя», г-ну Вихрову очень нравится превозносить тактические приемы Того вместе с его идейным вдохновителем Ямайя Танином. А Макаров – ну прямо серость и убожество, даже не имеет представления о пресловутой «палочке над Т»!

Читая это, явственно ощущаешь, что писака (здесь невозможно употребить другое слово) просто глумится над тобой – тем, кто вынужден это читать. Это Макаров-то не знает об идиотской «палочке», известной еще с античных времен?

Уместно вспомнить еще об одном требовании Макарова, посланном им «под шпиц» по дороге в Артур. Это – немедленное переиздание его книги «Рассуждения по вопросам морской тактики» и пересылка достаточного количества ее экземпляров на Дальний Восток. Категоричность этого требования Макарова не уступает требованиям о прибытии эскадры Вирениуса и миноносцев! Это что – чудачество?

Чудачеством это может назвать тот же, кто считает, что Макаров – не флотоводец. Мысли, заложенные в главную книгу жизни и изложенные еще в 1897 г., не были доведены до русского флотского офицерства. Между тем книга, изданная в России лишь однажды и ничтожным тиражом, была немедленно переведена на иностранные языки и стала настольной для всех мыслящих офицеров и английского, и французского, и немецкого и – что особенно важно! – японского флотов. Отлично сознавая необходимость налаживания нормального руководства флотом в минимальные сроки, Макаров в обладании своей книгой каждым офицером видел залог превращения флота в единый динамичный организм. Сражения выигрываются людьми, а не кораблями! – это заповедь, которой Макаров придерживался всегда. Поэтому он поставил вопрос перед Морским министерством о немедленном напечатании своей книги. Немедленно же полученный ответ гласил: «нет возможности отнести этот расход на военный кредит». Очередной кукиш, вынутый из кармана Авеланом и Бирилевым, причем предельно издевательским образом!

Макаров не сдается – он шлет депешу об издании своей книги на имя генерал-адмирала. «Семь пудов августейшего мяса», видимо, сочли возможным отвлечься на минутку от услад с очаровательными дамами и выразили «шпицевикам» недоумение: неужели нельзя справиться с такой ерундой?

Потеплело, «из-под шпица» пришла депеша, не менее, а может и более хамская, чем предыдущая, а именно: «…Его Высочество приказал ответить, что печатание книги может быть разрешено из кредитов будущего года».

Блеск!

Макаров объявляет ультиматум:

«Книга нужна теперь, а не в будущем году; не допускаю мысли, что министерство не может теперь же найти пятьсот рублей, и отказ в напечатании понимаю, как неодобрение моих взглядов на ведение войны, а посему, если моя книга не может быть напечатана теперь, то прошу заменить меня другим адмиралом, который пользуется доверием высшего начальства».

Ответ сквозь зубы:

«…Пособие на печатание второго издания вашего труда будет назначено».

Право слово, с Того справиться было легче, чем с господами «шпицевиками»!

Единственное интервью, данное адмиралом Того иностранным корреспондентам за всю войну (летом 1904 г.), содержало вопрос: «К кому из русских адмиралов вы испытываете уважение?» Того оскалил зубы, изображая улыбку, больше похожую на гримасу: «Мы всегда побаивались адмирала Макарова».

Улыбался Того, зная, что Макарова уже нет в живых. Но получалась гримаса, потому что японский адмирал не был дураком (в отличие от многих наших «шпицевиков») и понимал: принципы Макарова еще повоюют против него. Впереди были еще тихоокеанский поход владивостокских крейсеров, 28 июля, 1 августа.

Пленные русские офицеры много раз слышали от своих вчерашних противников: «Был у вас редкий выдающийся человек Макаров, но разве ценили его у вас? Многие ли из ваших офицеров были знакомы с его произведениями, с теми принципами морской войны, которым он учил?… Нет. А у нас его книги переведены на японский язык, его тактика изучалась, и по его же тактике мы вас разбивали…».

Японцы, как всегда, крупно привирали – тактика Макарова не могла быть по-настоящему принята японским флотом. Как бы ни превозносили заслуги японских адмиралов, в их основе всегда лежал обезьяний инстинкт – заимствование чужих идей и принципов. Да, японцы это делали очень хорошо, порой даже более старательно, чем авторы этих принципов. Но! – копия никогда не будет лучше оригинала. Пока копиист тщательно отображает, автор рождает новые идеи, и инициатива всегда будет за ним.

Способность найти свой путь к победе – вот что является главной, отличительной чертой вице-адмирала С.О. Макарова как флотоводца. Характерная черта его мышления – свобода, самостоятельность, здравый смысл. И это ни в коем случае не относится только к теории, к принципам, к бумажным сражениям. Уже в Артуре появился сугубо практический документ – «Инструкция для похода и боя». Не дожидаясь, когда офицер по особым поручениям доставит, наконец, экстренный тираж его книги (кстати, при жизни Макарова книга так и не доехала до Порт-Артура, хотя и была-таки издана), Макаров трансформирует ее принципы для конкретной ситуации. Его мысли изложены ясным и простым языком, настолько понятны, что не нуждаются в пояснениях. Вот некоторые, которые лучше всего проясняют рассматриваемый вопрос:

«…в морском бое нравственный элемент имеет еще большее значение, чем в армии…»

«…унылые люди не годятся для такого бойкого дела, как морское, в особенности во время войны…»

«Маневрирование эскадрой для артиллерийского боя должно быть таково, чтобы иметь преимущество в силе над некоторой частью атакуемой эскадры. С этой целью следует сосредоточить свои силы – или на голове неприятельской колонны, или на ее хвосте, или на одном из ее флангов, если неприятель находится в строе фронта».

Макаров не «зацикливается» на охвате головы или хвоста вражеской колонны, как это делает Того, носящийся с «палочкой над Т» как с писаной торбой. Он подчеркивает: надо не просто огибать неприятельскую цепочку кораблей, а сохранять активным маневрированием взаимное расположение эскадр друг относительно друга. По его плану наши силы должны были бы регулярными поворотами на 180° постоянно удерживать свое место впереди вражеского строя кильватера. Предусмотрены было Макаровым и возможные контрмеры неприятеля в таком, надо сказать, неустойчивом для обеих эскадр состоянии – последующей атакой концевых кораблей. В этом случае изменение направления сосредоточенного удара будет неожиданным только для неприятеля. Нападающие корабли выполнят этот маневр быстро, а вот неприятелю, для организации оборонительных действий, уже требуется дополнительное время. По замыслу Макарова, кильватер – «незастывшая» линия. Каждый корабль, «для лучшей видимости сигналов и неприятеля», мог держаться немного в стороне. При этом корабли могут образовывать дугу, позволяющую «сблизить концевые корабли с неприятелем». Подобные маневры предусматривают прежде всего более зрелое и более быстрое мышление флотоводца по сравнению с противником.

У Того – все как раз наоборот. Да, он применяет массу заранее разработанных тактических заготовок, он старается предусмотреть как можно больше вариантов, затрудняющих действия противника, но творческий элемент флотоводца у него, в сущности, отсутствует. У японцев – все корабли сведены в отряды, задача которых в нужное время автономно подойти к точке рандеву, соединиться друг с другом или начать действовать самостоятельно. В отдельности каждая такая группа беззащитна и «слепа», в случае встречи с превосходящими силами противника остается надеяться только на собственное преобладание в скорости, если оно имеется. А если нет? У русского адмирала – корабли различных классов следуют и взаимодействуют сообща.

Сейчас подобное расположение кораблей, обеспечивающее их одновременный совместный переход морем под единым командованием, называют ордером, который другие военно-морские флоты освоили лишь многие годы спустя.

Обращаясь к истории Первой мировой, мы видим, что и англичане, и немцы – обладатели могучих дредноутных флотов – были далеки от воплощения тактики, описанной задолго до этого Макаровым. Знаменитый Ютландский бой, который многие военно-морские историки называли «величайшим сражением всех времен» можно было с огромной натяжкой назвать таковым только по количеству участвовавших в нем кораблей, но ни в коем случае не по достижениям флотоводцев, командовавших противоборствующими силами. Скорее, это была цепь величайших нелепостей, наделанных обеими сторонами и продемонстрировавших неспособность по-настоящему управлять вверенными флотами как со стороны англичан, так и немцев. Не случайно полемика по поводу того, как же оценивать результаты Ютландского боя, превратилась, по выражению самих же англичан, в «великий Ютландский скандал». Сами флотоводцы – наиболее активные участники этого сражения – адмиралы Джон Джеллико и Дэвид Битти – ужасно не любили вспоминать Ютландский бой и все, что с ним связано, до конца жизни. Не говоря уж о том, что англичане потеряли в этом бою аж двух адмиралов, отправившихся на дно вместе со своими кораблями, причем эта потеря была следствием вовсе не геройского их поведения, а явной нелепости. Именно, адмирал Роберт Арбетнот, командовавший отрядом броненосных крейсеров, очертя голову кинулся атаковать легкие крейсера противника и попал под главный калибр дредноутов Шеера. Адмирал Горацио Худ, командующий отрядом линейных крейсеров при главных силах Джеллико, случайно оказался со своим «Инвинсиблом» в просвете среди тумана, за которым ловко прятались дредноуты Джеллико, и был немедленно накрыт залпом главного калибра линейного крейсера немцев «Дерфлингер». В результате у него сдетонировал пороховой погреб, корабль разломился пополам и мгновенно пошел ко дну.

Но все это тоже было потом. Спесивые англичане ни за что и никогда не признавались, что флотоводческое искусство их адмиралов даже и не приближалось к тем образцам тактики, которые сформулировал Макаров. Как ни удивительно, наибольшее признание его заслуги получили у японцев. Вот то впечатление, которое вызвал у Того первый же выход Артурской эскадры в море 27 февраля под руководством Макарова:

«…эскадра шла в удобном походном строю, имея правильно организованное охранение: дозорные крейсера и прикрытие с головы и хвоста группами миноносцев…в таком порядке эскадра всегда может и нападать, и защищаться. Продолжительного перестроения для принятия боя корабли не требуют… появление неприятеля никогда не застанет соединение врасплох: четыре крейсера вокруг главных сил постоянно ведут наблюдение в отведенных районах. Они же не позволят одиночным кораблям неприятельского флота вести разведку. Командующему эскадрой, находящемуся в центре ордера, легко наблюдать за всеми своими кораблями. Адмирал действительно может управлять боем, а не вести корабли за собой по устаревшему (или чрезвычайному) принципу «делай, как я».

«Гроссмейстер» Того сразу увидел, кто «сел за доску» против него! А расположение командующего эскадрой не на головном корабле, а в центре ордера, преподносили как свое собственное открытие и как откровение и Тирпиц, и Шеер – гиганты военно-морской мысли позднейших баталий. Правда, Альфред фон Тирпиц не стеснялся упоминать имя Макарова, в отличие от «солдафона цур зее» Шеера.

Отдельным порядком Макаров рассмотрел вопросы боевого применения самодвижущихся мин. Он оказался и здесь на творческой высоте. Впервые в мировой военно-морской практике он предусматривал эскадренную стрельбу самодвижущимися минами «по площади», а не по отдельным кораблям. И здесь он существенно опередил и Того, и свое время – примененная во время Ютландского боя залповая стрельба торпедами при атаке сразу целого отряда эсминцев взахлеб описывалась военно-морскими историками Запада как своя собственная блестящая находка. В самом деле, такие атаки позволили выйти из весьма затруднительного положения и отряду Битти, попавшему под главный калибр Шеера, и самому Шееру, угодившему под залпы Джеллико. Но разве вспомнил кто-нибудь из летописцев Грэнд-Флита и «Флота цур зее» о Макарове?

Особое внимание уделил командующий защите своего флота от минных атак. В этом случае крейсера, «не дожидаясь сигнала», должны были на маневре встречать вражеские миноносцы артиллерийским огнем. Эпизод боя 28 июля, описанный выше: во время прорыва «Аскольда» и «Новика» наши крейсера подверглись минной атаке. Отражали ее они в точности по принципам, изложенным Макаровым. Результат: ни одна мина Уайтхэда в цель не попала, а нападающая сторона лишилась минимум двух миноносцев. В Цусимском бою, напротив, атаки японских миноносцев были достаточно эффективны – торпедами были пущены на дно броненосцы «Князь Суворов», «Сисой Великий», «Наварин», крейсера «Адмирал Нахимов», «Владимир Мономах». Если внимательно проанализировать тактику наших командиров и флагманов в Цусимском бою, то она была прямо противоположной установкам Макарова. А ведь минные атаки при Цусиме продолжались всего одну ночь! Против 1-й эскадры японские миноносцы выходили в минные атаки втечение всей 11-месячной обороны Порт – Артура. Но ни один броненосец или крейсер не был потоплен в результате этих атак!

Макаров учил:

«…судам и миноносцам во время боя будет недосуг заниматься спасением, ибо неприятель воспользуется этим, и тогда погибших будет еще больше… От прорвавшихся в позицию стрельбы вражеских миноносцев лучшими действиями могут быть только следующие: не дожидаясь сигнала адмирала, класть руль на борт и приводить их на наивыгоднейший кормовой угол обстрела артиллерии… с увеличением хода до полного».

При сближении на дистанцию залпа минами Уайтхэда неприятеля следовало «привести его совершенно за корму, следя за струей от мины и уклоняясь куда следует, чтобы избежать ее».

Именно так и защищались наши корабли от минных атак японцев и после боя 28 июля, и ранее, и позднее. Уроки Макарова работали!

Можно снова и снова возвращаться к наследию Макарова, но бесспорно одно: в вопросах морской тактики он опередил свое время на добрых полвека.

А г-ну Вихрову кажется, что он не знал «палочки над Т»! Явно нашему «ученому» было просто недосуг внимательно прочитать хотя бы одну из инструкций Макарова (вроде той басни Крылова, посвященной Кутузову), а отметиться у общества Russo-Japanese War Research Society страсть как хотелось. Но все-таки, прежде чем книги писать, нужно научиться их читать!

Между прочим, полезно было бы ознакомиться и с оценками тактического мастерства японцев, сделанными «по свежим следам событий» и хранящимися в ЦГА ВМФ. А там можно прочитать:

«Чтобы не создавать идеализированный образ японской военной машины, естественно, следует не обойти вниманием и ее слабых мест… Эволюцию интеллектуальных способностей нельзя воспринимать в нашем – русском – понимании этого вопроса. Насамом деле предметы, составляющие курс умственного воспитания, имели более идеологическую направленность и включали в себя усвоение смысла Высочайшего Указа о настроении духа лиц военного звания, развитие горячего патриотизма, понятия о чести флага, о подвигах военных судов, великих деяний японских героев и т. д.».

Неприятель вел себя по-разному: палитра войны включает в себя полный набор цветов. Вот как в глазах порт-артурца выглядят экипажи судов, сделавших попытку в самом начале боевых действий загородить проход в базу (это о тех самых брандерах, про которые Вихров почему-то согласен говорить только с подачи западных историков):

«В японских газетах неоднократно писалось, что на эти брандеры вызывают в команду охотников, причем предложений поступает так много, что приходится бросать жребий; а между тем, из опроса людей, снятых утром с брандеров, выяснилось, что их увезли обманным путем: назначили по несколько человек, как для сопровождения пароходов в один из японских портов, а затем по дороге неожиданно изменили курс и направились в Артур. Да оно отчасти и понятно: вряд ли на такое самоубийство можно набрать достаточно охотников…»

Мастера «двойной морали» англосаксонского замеса изображают войну со стороны Японии как «народную» (какая может быть народная война на чужой территории, они, разумеется, не поясняют).

А вот характеристика милитаристской Японии начала XX века с позиций людей, сражавшихся с японцами лицом к лицу:

«Храбрым, в полном смысле этого слова, назвать японского солдата нельзя, потому что ему недостает хладнокровия и выдержки, столь необходимых для перенесения тяжелых критических моментов… Японцы подвержены панике, являющейся следствием какой-либо неудачи их тщательно продуманных и подготовленных, но в одном лишь направлении планов; неудачи, причины которой могут лежать или в неожиданном проявлении каких-либо внешних факторов или в непредвиденных, непредусмотренных действиях противника… Японцы отлично умеют копировать европейские образцы, каждый свой план подвергают тщательному продумыванию и подготовке, не упускают никаких мелочей, но зато всякая умственная работа дается им очень трудно и скорость ее ничтожна. Они «тяжелодумы»… и все мозговые процессы в таких вопросах, разрешение которых европейцами дается скоро и легко, требуют у них необычайно много времени. Даже в самых обыденных простых вещах медленность их мышления необыкновенна. Вероятность причины такого умственного склада лежат в поверхностности их нынешней культуры, которую они лишь скопировали, но которой еще не прониклись…». «Усвоение европейской культуры делается не из преклонения к ней, противоречащей большому самолюбию японцев, а с практическими целями…».

Это же не что иное, как портрет адмирала Того, которого так старательно превозносит г-н Вихров вслед за всякими Сеппингами Райтами как «великого флотоводца»! И вот такой-то «гигант мысли» ставится в пример Макарову…

В упрек нашему адмиралу ставится и то, что он предпочитал командовать, не прячась в рубку, как Того, а стоя на мостике. Дескать, Макаров научил личным примером наших адмиралов не побеждать, а погибать. И это при всем том, что даже так любимые Вихровым западные писаки, превозносящие Того, как раз подчеркивали его мужество и привычку появляться на мостике в самые критические моменты сражений. Биографы Того даже сравнивали в этом плане его храбрость с романтическими принципами «адмирала-аристократа» Битти – тот тоже никогда не прятался в рубку, даже наблюдая взлетающие на воздух корабли своей эскадры и слушая доклады команды своего флагмана о том, что и сам он только что чудом не взлетел туда же.

Опять получается у г-на Вихрова несуразица – как раз то, что он пытается выдать за несостоятельность Макарова, взято за пример теми, кто якобы превосходил Макарова во флотоводческом искусстве. И адмирал Матусевич вовсе не погибал, стоя на мостике вместе с Витгефтом – он при взрыве снаряда, убившего Витгефта, был только ранен и контужен. А адмирал Рожественский и вообще не присутствовал на мостике в ходе Цусимского сражения, исключая первые полчаса боя – он сначала угрюмо наблюдал за ходом событий из рубки, не давая никаких распоряжений, а затем вообще слонялся по кораблю, просто всем мешая – читайте Новикова-Прибоя!

Да-а, и в этом заряде, как и в предыдущем – насчет неприступности Порт-Артура – вместо «шимозы» одна вонь.

Но вот еще один якобы «шимозный» информационный снаряд – Макаров-то, оказывается, только и делал при конкретном руководстве операциями, что лез в авантюры, несовместимые с мудростью флотоводца, и тем самым заведомо подрывал мощь флота и «лил воду на мельницу врага»! В качестве характерных примеров приводятся рейды миноносцев, первый из которых привел к гибели «Стерегущего», а второй – «Страшного» с последующим взрывом «Петропавловска» и гибелью самого Макарова.

«Нейролингвистическая» подача фактов, как и положено в некорректно проводимой полемике, призвана создать совершенно ложное представление о практическом руководстве Макаровым эскадрой. Надо же, швырял несчастные миноносцы в разведку без прикрытия и всякий раз они не возвращались, а он задним числом суетился. Ну не олух ли царя небесного? И даже опознавательных сигналов «свой-чужой», и то не удосужился разработать… Просто не командующий флотом, а недоросль какой-то на грани дебильности. Не понимал, что такой тактикой он окончательно обессиливает флот!

Именно такое представление о Макарове и «забивается» в подсознание «образованца» через вихровские фразы. А подспудно звучит и мотивчик, аналогичный фанфаронским мыслям «бастард-наместника» Алексеева – ну что, в самом деле ждать от этого выскочки, он же единственный из всех российских «дядей» с орлами на погонах не кончал Морского корпуса! Быдло, одним словом…

Трудно вести полемику с тем, кто ведет ее некорректно. Трудно именно потому, что все удары противник наносит ниже пояса и без всяких правил. Кроме того, умного полемиста достаточно один раз поймать на противоречии, и он признает свою неправоту. Такого же, как Вихров, можно сколько угодно уличать и во лжи, и в несообразиях, но он будет все равно долбить свое.

Но никогда не следует забывать, что, во-первых, он это делает по заказу и от внутреннего осознания своей несостоятельности (конечно, ни за что не признаваясь), а во-вторых, полемика – это дело публичное, и не суть важно, что думает о тебе противник. Важно, что в итоге подумают тысячи и миллионы тех, кто оценивает результаты спора, а проявление некорректности в их глазах – это дребезги кривого зеркала.

Прибытие Макарова в Артур само по себе было весьма символичным – вся эскадра увидела его флаг на крейсере «Аскольд». На легком крейсере, не приспособленном для эскадренного боя! Фактически Артур уже перешел под командование Макарова сразу же, как только адмиральский поезд выехал из Питера. Снова – секрет Полишинеля! Официальный приказ, утвержденный высочайшей подписью, еще держался в секрете, но весь Порт-Артур только и твердил: «Вот приедет Макаров…».

Запись из дневника мичмана с «Аскольда»:

«Все были рады, что наконец-то исполнилось желание всего флота: командовать будет Макаров, который успел приобрести как бы ореол военного гения, на него надеялись, ждали если не чудес, то, по крайней мере, осмысленных шагов, удачных комбинаций, а главное, энергии, в которой замечался большой недостаток».

Все без исключения записи участников обороны Порт-Артура, дошедшие до нас, так или иначе повторяют те же мысли.

Макаров, как мы уже вспоминали, привез с собой больше полутора тысяч человек с Балтийского, Обуховского и Ижорского заводов для ударной работы по ремонту поврежденных кораблей. В отличие от него, в поездах, доставлявших на Дальний Восток Куропаткина и Скрыдлова с Безобразовым, не приехало ни одного рабочего или инженера, зато из них выгрузили неимоверное количество икон. С Макаровым же приехала только одна икона – складень, подаренный ему кронштадтцами. Тем не менее, глядя на флаг Макарова, взмывший над «Аскольдом», моряки крестились и про себя произносили самые возвышенные молитвы в его честь. С приездом же Куропаткина и «паркетных адмиралов», несмотря на всю их показную набожность, никто не крестился и не возносил молитв. Скорее сплевывали – украдкой, чтобы не подумал кто чего.

Главная задача, которую поставил перед собой Макаров – подготовить флот к борьбе за господство на море. Касательно очередного «нейролингвистического» домысла – дескать, главной задачей Макарова было разбитие японского флота по частям – мы еще поговорим.

Победа в генеральном сражении с японским флотом могла и должна была коренным образом изменить ход войны. Примерное равенство броненосных сил при условии значительного превосходства Макарова в тактическом отношении делало в сложившейся ситуации (отсутствие эскадры Вирениуса, отсутствие миноносцев, проблематичное прибытие Рожественского) ставку на генеральное сражение броненосных сил единственно правильной.

Но для достижения этой цели необходимо было предпринять ряд чрезвычайных мер.

В первую очередь – поднять моральный дух эскадры, вдохнуть в нее веру в победу, несмотря на столь неудачное начало войны.

Радикального улучшения требовала и боевая подготовка эскадры, неудовлетворительное состояние которой Макаров предвидел еще в Петербурге, но действительность оказалась еще хуже, чем он ожидал.

Параллельно с этим флоту необходимо было установить и поддерживать контроль за прибрежной полосой Квантунского полуострова для предотвращения возможной высадки неприятеля. Это только в мозгах «нейролингвистов» гуляют завихрения по поводу того, что Макаров пренебрегал мерами по предотвращению высадки японцев и тем самым нарушал высочайший приказ. Достаточно ознакомиться с инструкцией, врученной им К.П. Иессену на следущий же день после прибытия (25 февраля) и назначения Иессена во Владивосток. Все успешные действия Владивостокского отряда были не чем иным, как выполнением инструкции Макарова – разумеется, по мере возможности. Но, само собой, г-ну Вихрову эту инструкцию недосуг читать, ему больше нравится противопоставлять действия Иессена и Безобразова действиям Макарова. Точь-в-точь как противопоставление действий Кутузова и Дениса Давыдова!

Наконец, подготовка эскадры к активным действиям требовала скорейшего ремонта и ввода в строй поврежденных кораблей. Да, снятие с мели «Ретвизана» в день прибытия Макарова ему в заслугу ставить вроде бы не следует. Но это только на первый взгляд. Мы уже подчеркивали, что весь февраль Порт-Артур жил ожиданием Макарова. Неужели наши доблестные «нейролингвисты» не в состоянии понять, что инженеры и рабочие, пристраивавшие кессон к борту «Ретвизана», жили тем же самым? Отметить приезд обожаемого адмирала столь заметным событием, как лучшим подарком, – это разве никак не связано с его именем? Кроме того, все прекрасно знали, что с Макаровым едет целый полк работяг, и в ожидании такого мощного подкрепления силы удваивались.

Одна из самых интересных фотографий Макарова в Артуре – это спуск адмирала по лестнице в кессон для наблюдения за ходом работ. Совершенно очевидно, что никакой другой адмирал в таком виде не мог быть сфотографирован. Представляя себе любого из них, так и слышишь: «Вот еще, адмиральское ли это дело – в преисподнюю лазить!»

Решение перечисленных задач диктовало не раз повторявшиеся действия Макарова:

– желая укрепить моральный дух эскадры, командующий лично участвует во всех операциях, в том числе и в самых рискованных, где его присутствие отнюдь не диктовалось обстановкой;

– активно занимаясь боевой подготовкой эскадры, Макаров выводит ее в море как можно чаще, причем всякий раз, когда на горизонте появляются японские корабли;

– с целью предупреждения десанта противника по ночам в море регулярно (а не только 26 февраля и 30 марта) посылались миноносцы.

Эти действия были в той ситуации совершенно необходимы. Если убрать хотя бы одно звено из цепи шагов, предпринятых Макаровым, возникнет явное несоответствие между обстановкой на театре войны и поставленными целями.

Вот здесь-то и возникает та самая проблема, с которой сладострастно носится г-н Вихров и иже с ним. Совокупность таких действий прогнозируема, что и послужило основой для плана адмирала Того – выставить минное заграждение в районе постоянного маневрирования русской эскадры.

Ах, как же удобно свалить задним числом все на самого Макарова! «Нейролинвистические» наезды на Макарова, в сущности, ничего не прибавляют к содержанию депеши Алексеева на высочайшее имя, давшего аналогичное объяснение катастрофе 31 марта:

«Характеру покойного адмирала Макарова были присущи порывы увлечения боевой обстановкой, что облегчало неприятелю применение своих тактических приемов… Поспешному выходу броненосцев в море с маневрированием на рейде без тех же мер предосторожности нельзя найти ни основания, ни объяснения.»

Нельзя найти – это если не уметь или не хотеть шевелить мозгами. Но на самом деле объяснение этому факту найти очень даже можно. И вовсе не такое, какое пыжатся дать наши «наукообразные».

Диалектика необходимого и случайного хорошо видна во всех действиях Макарова после его прибытия в Порт-Артур. Неготовность флота к войне создавала невероятный груз упущений и ошибок, который, доставшись в наследство новому командующему, лишал его возможности выстроить необходимые связи и свести случайность к минимуму. Выражаясь образно (как это делает автор статьи «Случайно проигранная война» в журнале «Знание-сила» А.А. Киличенков), Макаров все время находился в ситуации, напоминающей перенасыщенный раствор, в котором самопроизвольно начинается процесс кристаллизации – установления новых связей.

Эскадру, практически не имевшую опыта совместного плавания, необходимо было как можно чаще выводить в море для боевой подготовки, но неопытность командиров и экипажей делала невозможным все предусмотреть и рассчитать. В результате этого происходили столкновения и посадки кораблей на мель.

Эскадра должна была отрабатывать боевые задачи, а для этого – плавать и плавать, но возникшее в первый же день войны преимущество противника в силах заставляло Макарова ограничиваться небольшим участком внешнего рейда, защищенного огнем береговых батарей. Эта вынужденная ограниченность в свободе маневра русской эскадры открывала дорогу новым случайностям.

Необходимость контроля прибрежных вод заставляла Макарова посылать миноносцы в ночной поиск, но их командиры зачастую не имели опыта ночных плаваний, и миноносцы теряли строй, отбивались от своих. Миноносцев было мало, их приходилось беречь и посылать в море небольшими группами. В условиях постоянного превосходства противника в миноносных силах, осуществляющих ближнюю блокаду, эти небольшие группы нуждались в прикрытии крейсерами. По мере возможностей это прикрытие осуществлялось (в течение всей кампании «Новик», например, ни разу не смог встать на профилактический ремонт машин; то же можно сказать и про «Баян» и «Аскольд»; тихоходные «Диана» и «Паллада» были плохим прикрытием и в основном торчали в дозоре). Но потеря в самом начале войны почти половины крейсеров («Варяг», «Боярин», застрявшая в доке «Паллада») заставляла командующего посылать миноносцы и без прикрытия. А потеря именно быстроходных «Варяга» и «Боярина» была в этом плане особенно губительной. Миноносцы несли неизбежные потери. И вовсе не потому, что Макаров зря их посылал, а потому, что это было суровой практикой войны. Потери японских миноносцев, кстати, были не меньше. Ежели Вихров читал только пресловутый японский официальный талмуд, то там нет ни слова о потерях японских миноносцев в макаровский период командования. А если обратиться опять же к воспоминаниям участников событий, то получится занятная картина: кроме предательского нападения в ночь с 26 на 27 января, ни одной успешной минной атаки японскими миноносцами проведено не было.

С нашей же стороны во время того самого выхода «Стерегущего» и «Решительного» вместе с ними выходили в море 4 эсминца под командой будущего адмирала (тогда еще каперанга) Н.А. Матусевича, вступившие в бой против четырех японских истребителей (по боевым качествам наши эсминцы и японские истребители были примерно равноценны). При таком соотношении сил тактика японцев сводилась к уклонению от боя, проще говоря, они что есть силы рванули в драп. Головной эсминец «Властный» под брейд-вымпелом Матусевича на полном ходу пошел наперерез японцам, стремясь не дать им уйти. При этом он попал под сосредоточенный огонь, получил повреждение, при котором были ранены сам Матусевич и еще десять человек, и потерял ход. Строй наших миноносцев смешался. Однако отряд возглавил следующий за «Властным» эсминец «Выносливый», решительно вышедший в атаку на ближайший миноносец противника, намереваясь его таранить. Японец сумел уклониться от тарана, «Выносливый» проскочил у него за кормой буквально в нескольких саженях. Для наших моряков при этом создалась благоприятная ситуация на предмет минной атаки, которой они не преминули воспользоваться – с расстояния примерно в двадцать саженей были выпущены две мины Уайтхэда, одна из которых попала в цель. Японец немедленно пошел ко дну, а вскоре после этого «Властный» починил машину и восстановил ход. Весь бой продолжался примерно двадцать минут. Оставшиеся три японских истребителя сумели-таки уйти, поскольку наши эсминцы замедлили ход, не желая оставлять флагмана.

Итак, выход в море 25–26 февраля, несмотря на потерю «Стерегущего», прошел с плюсом для нас – мы остались без одного миноносца, а японцы – без двух. Это – не считая того, что в бою со «Стерегущим» два истребителя («Усугомо» и «Акебоно») получили такие серьезные повреждения, что были вынуждены надолго встать на ремонт, а два других («Сазанами» и «Синонимо») тоже встали на ремонт, но не надолго. А пятый, лишенный имени за какие-то ранее допущенные огрехи и потому изо всех сил старавшийся отличиться в бою против «Стерегущего» (и про который почему-то все время забывают современные писаки), был потоплен «Стерегущим» именно в результате минной атаки. В ходе боя наши моряки именовали его «Замазанный нос».

Этот, пусть незначительный, успех имел в те дни большое значение для подъема боевого настроения нашего флота: одержана первая с начала войны победа в открытом море! Макаров понимал: успех должен быть отмечен в пример другим морякам. Он издал приказ, который предписал прочесть на всех судах и во всех командах. Отличившиеся офицеры и матросы представлялись к наградам. В приказе особо оговаривалось: «Достойный начальник капитан 1-го ранга Матусевич, надеюсь, через несколько дней будет на ногах и вновь бесстрашно поведет свой отряд в дело».

Вообще день 26 февраля был в прямом смысле перенасыщен событиями – рейд миноносцев и геройская гибель «Стерегущего»; выход Макарова в море с крейсерами «Новик» и «Баян»; обстрел японцами гавани и города перекидным огнем; прощание с погибшими; митинг на площади перед Сводным госпиталем, где выступил сам Макаров, произнеся речь в память о погибших на «Стерегущем»…

Но мы уже отмечали, что вся деятельность Макарова на посту командующего флотом представляла собой работу в «запредельном» режиме.

События 31 марта 1904 года также имели место в ситуации «перенасыщенного раствора». Необходимые действия Макарова: посылка миноносцев в море в ночь на тридцать первое, личное присутствие на дежурном крейсере, выход эскадры навстречу противнику, маневрирование эскадры на ограниченном участке внешнего рейда – оказались дополненными совокупностью случайностей, которые при всех осложняющих обстоятельствах стали закономерностью – но вовсе не потому, что Макаров действовал неправильно.

Ночью командир «Страшного» К. К. Юрасовский теряет свое место в строю отряда и случайно натыкается на японцев, приняв миноносцы противника за свои. Заметим, что он идет вместе с японцами довольно долго – и дело вовсе не в отсутствии опознавательных сигналов «свой-чужой», а в том, что и наши, и японские миноносцы действуют в обстановке максимальной скрытности.

Макаров, зная, как плохо подготовлены посланные миноносцы, и допуская, что кто-то из них может случайно отбиться от своих, запрещает открывать огонь, когда русские наблюдательные посты доносят ему о движении на внешнем рейде. Кстати, до этого уже были случаи обстрела своих (частые и у японцев; вспомним, например, 2-й цусимский поход владивостокских крейсеров, где адмирал Кикимора, отстав от наших крейсеров, гвоздил главным калибром по своим миноносцам). Снова – дело не в том, что не было условных сигналов «свой-чужой», а в том, что боевая подготовка экипажей миноносцев была плохой, и улучшить ее можно было только практикой боевых выходов.

Снова делая проекцию на будущие баталии, вспомним Ютландский бой, в ходе которого Флот цур зее прятался от Грэнд-Флита в темноте, а доблестные британцы, оказывается, не располагали системой кодировки световых сигналов и мигали открытым текстом. Более того, флаг-адъютант адмирала Битти Ральф Сеймур передал в темноте сигнал на задний мателот: «Прошу сообщить наш пароль и отзыв. Мы их потеряли!» В результате крейсировавшие в двух милях немцы прочитали и запомнили все, что передал исполнительный сигнальщик. Итог: немцы либо могли открывать огонь без промедления по каждому, кто заявит о себе подобным образом, либо сами могли просигналить отзыв и беспрепятственно пройти сквозь линию кораблей англичан. Что они и проделали с успехом – англичане потеряли броненосный крейсер «Блэк Принс» и два эсминца, а немецкий флот преспокойно, несмотря на большие повреждения, добрался до своих баз.

Кстати, гибель крейсера «Блэк Принс» во всех источниках описывается с какой-то фальшивой романтикой – дескать, корабль в темноте отбился от своих и после мучительных попыток поиска нашел не тот флот, который ему был нужен. Немецкий дредноут «Тюринген» внезапно осветил его прожекторами и дал залп из главного калибра прямой наводкой, мгновенно превратившего «Блэк Принс» в сплошной костер. После этого «Блэк Принс» еще неопределенное время блуждал в темноте без всякого управления – весь экипаж погиб, а машина еще работала, поэтому точное время и место его затопления остались неизвестными. Эдакий «Летучий голландец» времен Первой мировой.

Чушь!

Во-первых, как это «Блэк Принс» мог «просто так» отбиться от своих, если сам факт идиотского мигания ратьером флаг-адъютанта Битти говорил о том, что условный сигнал, позволяющий держать связь в темноте, существует и известен всем кораблям?

Во-вторых, «найти чужой флот вместо своего» можно только в том случае, если чужие знают твой пароль и отзыв.

Следовательно, немцы после флаг-адъютантовой дурости успели передать английские сигналы на все свои корабли, и когда «Блэк Принс» замигал пароль, то с «Тюрингена» ему передали отзыв, заодно отдав команду прожектористам: «Товсь!», а комендорам – «На прямую!». Подпустив «Блэк Принс» на расстояние, оптимальное для стрельбы прямой наводкой, скомандовали одновременно врубить все прожектора, и, не давая противнику времени ни опомниться, ни навести орудия – вообще никакого времени – «Залп!». Только в таком случае можно обеспечить стопроцентное попадание в ночных условиях. А почему «Блэк Принс» превратился в «Летучего голландца», тоже понятно – чтобы окончательно добить его, надо было снова стрелять, а это значит – показать себя в темноте противнику. Правило «третьему не давать прикуривать» вполне актуально и при ночной стрельбе на море – первый залп обращает на себя внимание, второй позволяет навести орудия, после третьего тебя накроют. Поэтому после столь удачного залпа «Тюринген» тут же вырубил прожектора и больше не стрелял. Так же поступили и другие немецкие корабли. А почему к пылающему «Блэк Принс» не приставали англичане, тоже понятно – любой корабль, который попытается пришвартоваться к этому плавающему костру, опять же обнаружит себя и попадет под огонь противника.

И никакой дурацкой романтики разводить здесь не следует – просто адмиралу Битти следовало прямо на рассвете немедленно расстрелять своего флаг-адъютанта.

Но Битти тоже был романтиком, и вместо этого, около пяти утра, осознав, что германский флот благополучно ускользнул, вошел в рубку, сверкая красными от бессонницы глазами и осунувшийся от запредельного перенапряжения (бой продолжался уже более 12 часов подряд), прислонился спиной к стене и бессильно съехал на корточки. После этого он закрыл глаза и поэтично произнес: «Что-то не так с нашими кораблями!» И, помолчав, добавил: «И что-то не так с нашей системой!».

Ах, как трогательно!

С рассветом Битти и Джеллико могли утюжить Северное море по всем направлениям сколько угодно – корабли Шеера будто растворились! А «романтика» обошлась англичанам в потерю добрых 7 000 человек – это, между прочим, больше, чем потеряли наши моряки в Цусимском сражении.

А флаг-адъютант Битти Ральф Сеймур, который явно попал к нему в адъютанты «по знакомству» (ведь фамилия бывшего начальника, которого Битти выручал во время «боксерского» восстания, тоже была лорд Сеймур) и благодаря этому не получил справедливого наказания за свой идиотизм, впоследствии все-таки не избежал позора и отставки. «Тонкая душа» аристократа, которого поначалу Битти величал «маленьким, кругленьким, приятным человечком», не смогла этого вынести, и вскоре после окончания войны Сеймур покончил с собой.

А наши «нейролингвисты» мазохистски визжат о плохом оповещении на эскадре Макарова!

Но вот дальнейший ход событий, в котором те же господа видят главную вину Макарова.

Вплоть до рассвета миноносцы – шесть японских и «Страшный» в кильватере с ними – совместно бродили в окрестностях Порт-Артура. С рассветом «Страшный» обнаружил ошибку практически одновременно с японцами. Завязался отчаянный бой одного русского миноносца с шестью японскими, протекавший почти аналогично бою «Стерегущего» – только здесь с самого начала «Страшный» был в одиночестве, и потопить никого ему не удалось. Уже в самом начале неравной схватки вражеский снаряд угодил в заряженный торпедный аппарат «Страшного». Мина сдетонировала, от взрыва погибли командир корабля и многие матросы. В командование миноносцем вступил лейтенант Е.А. Малеев. «Страшный», несмотря на повреждения и сильный крен, вел по противнику огонь из всех орудий. После очередных попаданий вражеских снарядов погибли инженер-механик П.М. Дмитриев и еще несколько матросов. Все оставшиеся в живых во главе с лейтенантом Малеевым стали к орудиям и отстреливались до тех пор, пока последнее из них не вышло из строя. Сам Малеев стрелял без остановки из многоствольной митральезы, пока мог. Получив большую пробоину ниже ватерлинии, миноносец пошел ко дну с поднятым флагом…

Снова, как и ранее, японцы могли убедиться в том, что последний сигнал, поднимаемый гибнущими русскими кораблями, есть: «Погибаю, но не сдаюсь!».

Последняя ночь жизни Макарова упоминается в бесчисленных повествованиях с самыми различными оценками. Здесь и три бессонных ночи подряд в ожидании атак брандеров; и усилия помешать великому прохиндею (пардон, великому князю) Кириллу Владимировичу таскать офицеров с кораблей на празднование Пасхи (а тот, конечно, видит в распоряжениях Макарова все те же «возмутительные штучки выскочки», что и Алексеев); и анализ противоречивых сведений разведки касательно намерений японцев устроить решительный штурм Порт-Артура после атак брандеров; и переходы с корабля на корабль для поднятия боевого духа экипажей (за три дня Макаров успел побывать на «Аскольде», «Диане» и «Петропавловске»); наконец, новая попытка решительного выхода эскадры навстречу Того в связи с окончанием ремонта крейсера «Паллада».

В ночь с 30 на 31 марта дежурным кораблем была «Диана». Зная о том, что Макаров не спит уже четвертую ночь подряд, офицеры «Дианы» буквально умоляют его отдохнуть – они видят, что силы адмирала на пределе. Но как только Макаров задремал, к нему является вестовой от пьяного великого князя с приглашением на «Петропавловск». Макаров раздраженно отвечает, что он не находится в подчинении у великого князя, и если есть необходимость, пусть Кирилл Владимирович сам прибудет с докладом. Только задремав снова (сколько же дураков и негодяев развелось среди великих и малых князей!), Макаров разбужен на этот раз докладом возвратившегося командующего отрядом миноносцев Бубнова, доложившего о том, что «Страшный» потерялся в темноте. Сделав выволочку Бубнову и отрешив его от командования отрядом, Макаров пытается снова отдохнуть. Не тут-то было! Прожектор с «Дианы» высветил в море какой-то миноносец, почти находящийся в дрейфе. На сигналы миноносец не отвечает, и вахтенный офицер просит разрешения открыть по нему огонь. Макаров запрещает, подозревая, что это незадачливый «Страшный». Через полчаса – новый доклад: к первому миноносцу присоединился второй, оба продолжают не отвечать на сигналы, это почти наверняка японцы, которые ставят мины. Совершенно измученный адмирал сквозь сон отзывается: «Да, это наши, надо протралить», и вахтенный офицер, устыдившись, оставляет Макарова в покое. Миноносцы удаляются, но уже близок рассвет, и доносятся залпы орудий – кроме «Страшного», в это время бой вести некому. Все! Макарову уже не заснуть. Он поднимается на палубу и требует поднять сигнал: «Баяну» немедленно выйти в море, поскольку на этот момент только «Баян» находится под полными парами. Быстро набирая ход, «Баян» устремляется на выручку «Страшному», в это время Макаров отдает приказ о выходе в море по готовности остальным крейсерам. Один за другим к выходу из бухты направляются «Новик», «Аскольд», «Диана», «Паллада». Нет, господа «нейролингвисты», врете вы все о том, что Макаров бросил «Баян» в одиночку спасать «Страшный» очертя голову! Он обычным порядком, как это делалось уже много раз, стал выводить эскадру в море, чтобы в случае необходимости вступить в бой. Дурацкая записка великого князя, которую он отбросил в сторону ночью, все же сыграла свою роль – зная, что его пресловутое высочество находится на «Петропавловске», Макаров отправляется туда, чтобы оное высочество не натворило с похмелья чего-нибудь непотребного. По прибытии на «Петропавловск» он поднимает сигнал о выходе в море всем броненосцам. При этом он замечает, что «Диана» и «Паллада» замешкались с выходом в море, и объявляет выговор их командирам. На горизонте виден «Баян», энергично ведущий пальбу по японцам. «Новик» набирает полный ход курсом на «Баян».

В это время становится ясно, что «Страшному» помощь уже не потребуется, эсминца на поверхности моря, увы, нет, «Баяну» удалось спасти всего четверых. Но сам «Баян» схватился аж с четырьмя крейсерами. Г-ну «нейролингвисту» невдомек, что сам себя корабль, сражающийся с превосходящими силами, «поставить в два огня» в принципе не может – это его ставят в два огня. Никаких преимуществ при стрельбе с двух бортов сразу корабль получить не в состоянии – это, похоже, Вихров прочитал у Сабатини в приключениях капитана Блада, но, как мы уже замечали, капитана Блада-то в действительности не существовало. Тем более «Баян», имея только два восьмидюймовых башенных орудия, с удовольствием повернул бы обе башни на один борт, но – увы! – противники перли с двух бортов. «Новик» с его слабым вооружением вряд ли сможет оказать «Баяну» нужную помощь, а «Даша» и «Палаша» все никак не раскачаются, чертовы кошёлки!

«Петропавловск», наконец, выбрался на внешний рейд и сразу же открыл огонь. Японские легкие крейсера дали деру, но вместе с ними палили по «Баяну» тихоходные калоши «Чин-Иен» и «Мацусима», которые так просто удрать не могли. Чтобы отогнать и этих, Макаров дал ход им навстречу, поднял сигнал: «Баяну» и остальным крейсерам присоединяться к эскадре» и приказал всем вышедшим броненосцам (а успели выйти следом за ним «Полтава» и «Победа») сосредоточить огонь на этих калошах.

«Чин-Иен» и «Мацусима» успели получить несколько попаданий, и здесь из утренней дымки стали вырисовываться силуэты главных сил Того – расчет противника был на то, что за старыми калошами, служащими приманкой, увяжется не вся русская эскадра, а только часть, и Того сумеет ее отрезать от Артура и уничтожить. Расчет, надо признать, верный, хотя и примитивный.

Но – опять вопрос к г-ну Вихрову: кто же это задавался стратегией уничтожения флота противника по частям? Неужто Макаров? А разве не Того?

На трех броненосцах против шести, сопровождаемых «Ниссином» и «Касугой», принимать серьезный бой смысла не было, поэтому Макаров скомандовал ложиться на обратный курс. Пора генерального сражения еще не пришла! Попытка Того отрезать наши корабли от Артура, пользуясь преимуществом в ходе, не удалась, вспыхнувшая перестрелка довольно быстро стихла. Оставаясь вне досягаемости береговых батарей, броненосцы Того сбавили ход и отвернули. Сбавили ход и наши корабли.

Откуда взял г-н Вихров, что Макаров дергался на «Петропавловске» туда и сюда несколько раз? Да, Того пытался отрезать его от входа в гавань. Но после того, как это не получилось, Того вовсе не «заманивал» Макарова на мины. Он, как и много раз до этого, просто не пожелал попадать под огонь береговых батарей и убыл восвояси. А эскадра обычным порядком возвращалась «домой». Все измышления о «виртуозности» тактики Того возникли уже задним числом. Противно, однако, что они повторяются снова.

После того, как «Пересвет» выбрался на внешний рейд и все буксиры помогали выйти «Севастополю», которому сначала очень помешал сняться с мели сильный боковой ветер, Макаров после прекращения перестрелки с Того, наблюдая старания Эссена, приказал поднять сигнал: «Севастополю» – стать на якорь» и малым ходом двигался ко входу на рейд. «Севастополь», все еще только выползающий из прохода, не успел даже получить этот сигнал. Дальше лучше слушать вовсе не Вихрова, а Н.О. Эссена:

«Когда мы находились в проходе, вдруг с шедшего в гавань полным ходом миноносца нам крикнули: «Петропавловск» погиб!» В это время из-за Золотой горы мы увидели только густой столб желтого дыма над водой – это было место гибели «Петропавловска», наскочившего на мины заграждения. Броненосец погиб менеечем в 1¹/₂ минуты. Взрыв мины, вероятно, пришелся в носовой части; затем раздалось несколько взрывов внутри корабля – это детонировали судовые мины заграждения в минном погребе, и корабль стал погружаться носом и быстро пошел ко дну. Шедший за ним броненосец «Полтава» и находившиеся вблизи миноносцы подошли спасать гибнущих людей».

«Петропавловск» наскочил на мину заграждения, выставленного теми самыми ночными миноносцами, которых высвечивала прожектором «Диана». Захлебываясь от самолюбования, г-н Вихров уверяет, что это произошло не случайно, что вся стратегия и тактика Макарова не могли не привести к чему-нибудь подобному.

Наш «ученый», по-видимому, полагает, что мы сейчас примемся изо всех сил опровергать его заявление о закономерности гибели Макарова.

А вот и нет! В гибели Макарова была вполне определенная закономерность. Диалектика необходимого и случайного, о которой мы уже упоминали, присутствует здесь в полной мере. Но искать закономерность следует вовсе не там, где ее искали великие и малые князья, бастард-наместники и прочая шушера вплоть до государя императора, которой вторит и хор современных «нейролингвистов».

Чтобы эту закономерность лучше проследить, вернемся к начальному периоду пребывания Макарова в Артуре.

То, что он наполучал кукишей и с эскадрой Вирениуса, и с миноносцами, и с изданием своей книги, уже говорило само за себя. Но по мере овладения им ситуацией зашевелился и «бастард-наместник», оправившийся от первичного испуга, связанного с «чрезвычайными полномочиями» Макарова. Союзники Того были не только в Петербурге, но и Мукдене!

Поначалу – вроде бы мелочи. Макаров должен был регулярно посылать донесения наместнику как своему непосредственному начальнику. Но, зная о ничтожестве Алексеева и о записи в царском приказе о своих полномочиях, Макаров дублировал все донесения и посылал копии на «высочайшее имя». Алексеев полагает своим долгом «одернуть этого мужлана»: «Считаю, что эти донесения не подходят под приказ для донесений на высочайшее имя». Причем подобные замечания отпускаются демонстративно, с приправой в виде сплетен и нервозности, запускаемых в офицерскую среду.

Дальше – больше. Неминуемо возник кадровый вопрос. Стремясь сделать командный состав эскадры единым, динамичным организмом, Макаров своей властью смещал неподходящих, по его мнению, командиров, и назначал новых. При этом он мало обращал внимания на прежние заслуги и ни в грош не ставил цензовую систему – основу всех назначений до войны. После столкновения «Пересвета» и «Севастополя» 13 марта Макаров, проведя разбор происшествия, нашел командира «Севастополя» Чернышева совершенно не подходящим для должности командира броненосца и немедленно сместил его. Причем, это было не единоличным решением Макарова, а мнением комиссии из командиров и флагманов эскадры. На место Чернышева он назначил Н.О. Эссена (тогда еще капитана 2 ранга), хотя по цензовой системе Эссен стоял далеко позади многих офицеров эскадры. Соответственно командиром «Новика» он назначил капитана 2 ранга М.Ф. Шульца, который тоже по цензу явно не проходил в командующие крейсером (до этого он командовал миноносцем). После получения донесения об этом Алексеев не утвердил назначений – у него были свои соображения относительно того, кому каким кораблем командовать. То, что из-за подобных соображений мы уже недосчитались десятка кораблей, для него ровным счетом ничего не значило. Формально, как непосредственный начальник Макарова, он имел право не утверждать его назначений, но чрезвычайность обстановки требовала и реализации чрезвычайных полномочий командующего флотом. Серьезных оснований, кроме собственной спеси и ссылок на цензовую систему, Алексеев для отвода кандидатур Макарова не имел. Но – как же так? – «этот мужлан» кого-то назначает без ведома «его квантунского величества»!

Забегая вперед, приходится только поражаться умению Макарова разбираться в людях. Эссен, по многочисленным оценкам самых компетентных людей, был в российском флоте фигурой, уступающей по яркости только самому Макарову, что он блестяще продемонстрировал в дальнейшем на посту командующего Балтийским флотом. До назначения Эссена командиром «Севастополя» Макаров хотя и знал его, но не имел возможности работать с ним очень плотно. Тем не менее глаз у него был абсолютный – как рука у гениального художника. Шульц, несмотря на то, что он значительно уступал Эссену как офицер, прежде всего в умении руководить людьми, тоже достиг адмиральских высот и командовал в дальнейшем Сибирской флотилией. Что же до Чернышева, то он вскоре после освобождения от должности командира «Севастополя» ушел в отставку. Уже без всякой «помощи» со стороны Макарова. Просто он был весьма посредственным офицером и слабым командиром. Но цензовая система мирного времени довела его до каперанга. А война четко показала, кто чего стоит. Главное – кому это было лучше видно, нежели Макарову, который находился в самой гуще событий и всегда на переднем крае? А вот бастард-наместнику угодно было сунуть ему палку в колесо и наехать на его авторитет как командующего флотом.

Но тут уж Макаров дал отпор со всей силой своего характера. Ах, вы опять собираетесь мне мешать, вам снова плевать на существо дела?! Ладно, командуйте сами… И он шлет телеграмму Алексееву (и аналогичную Авелану), где в категорической форме заявляет, что после отмены его приказа «мое дальнейшее пребывание в настоящей должности сделается невозможным» и поэтому «прошу о моем отчислении, ибо в такой обстановке я не в силах исполнить возложенное на меня его величеством поручение».

Само собой, его величество было тут ни при чем, но Макаров был очень хорошо искушен в правилах бюрократической «борьбы». Чем можно «достать» спесивого «бастард-наместника»? А вот этим самым: я желаю исполнять государево поручение, а мне мешают…

Дойди этот конфликт до царя, он, вероятнее всего, принял бы сторону Алексеева. Но «его квантунское величество» почувствовал, что сейчас сила не на его стороне, и поджал хвост. Ладно, пускай пока что «этот мужлан» порезвится, мы еще до него доберемся…

Все прочие назначения Макарова уже не натыкались на спесь Алексеева. Более того, мы помним, что сам же Алексеев и назначил именно Эссена флаг-офицером к Витгефту, хотя из этого ничего хорошего не вышло. А о прочих командирах, назначенных Макаровым, мы уже упоминали.

Но дело-то вовсе не в личности Алексеева! «Перенасыщенность» проблемами сопровождала каждый шаг Макарова как командующего флотом. Он упорно «боролся с законом возрастания энтропии», постоянно находясь на пределе сил. Вот в чем закономерность, а вовсе не в том, что Макаров не соответствовал должности!

Исключительно типична в этом смысле и история организации перекидной стрельбы с броненосцев на дальние дистанции.

О том, как и почему укрепления Порт-Артура остались недостроенными, мы уже достаточно обстоятельно беседовали. Макаров же был поставлен перед фактом: береговая оборона была явно «дырявой» и плохо приспособленной к природным условиям. Это – как раз о том, о чем было упомянуто еще в рапорте Дубасова. Внутреннюю гавань крепости прикрывал полуостров Ляотешань, покрытый высокими холмами. Батареи стояли только в той части полуострова, которая непосредственно находилась у единственного входа в гавань. Ведя огонь с дальней дистанции, возможно по крутой траектории перебросить снаряд через холмы Ляотешаня перекидным огнем. Конечно, меткость подобной стрельбы невелика, но главное состояло в том, что сами японские корабли не подвергались никакой опасности: для береговых батарей они были вне зоны обстрела, а русские броненосцы, стоявшие на рейде, стрелять не могли, поскольку невозможно было обеспечить соответствующие вертикальные углы наводки орудий.

26 февраля три японских броненосца («Хацусе», «Ясима» и «Сикисима»), прикрываясь холмами Ляотешаня, открыли перекидной огонь по гавани, где стояли русские корабли. Того решил таким образом поприветствовать Макарова! Два японских крейсера, оставаясь вне дальности огня русских батарей, заняли позицию непосредственно против гавани и по радио корректировали стрельбу своих броненосцев. Обстрел продолжался более трех часов. В районе порта и гавани упало 154 двенадцатидюймовых снаряда – японцы боеприпасов не жалели. К счастью, противник стрелял плохо, и потери были относительно невелики: от осколков погибло 8 матросов, 20 получили ранения, несколько строений вблизи гавани оказались разрушенными. Г-ну Вихрову и здесь угодно было ввернуть порцию вранья насчет серьезных повреждений «Ретвизана» и «Севастополя», которых при перекидном огне японцев не было. Погибли несколько гражданских лиц, в том числе дочь друга Макарова, выдающегося инженера В.Ф. Галевича Елена, славившаяся в Артуре как первая красавица и поэтому пользовавшаяся очень большим успехом среди молодых галантных офицеров. К ней пытался свататься даже генерал Фок, чем очень веселил юную барышню.

Макаров в течение этой долгой бомбардировки, только что вернувшись из рейда на крейсере «Новик», где он безуспешно пытался спасти гибнущий «Стерегущий», испытывал гнев бессилия. Как это так – японцы могут себе позволить безнаказанный обстрел? Да, сегодня японская бомбардировка закончилась практически безрезультатно (правда, это могло быть сказано только с позиций командующего флотом, а что он мог сказать по этому поводу Владиславу Францевичу Галевичу как друг?). Но что произойдет завтра? Послезавтра?

Макаров начал действовать в тот же день. По его приказанию на незащищенном берегу полуострова у Ляотешаньских высот началось создание новой береговой батареи. Это, однако, требовало значительного времени. А нужно было организовать немедленный отпор.

Задача была очень сложная. Дело в том, что снаряд, выпущенный на значительном расстоянии, падает под гораздо бóльшим углом, чем тот, под каким наводится при выстреле ствол орудия. Японцам, стрелявшим с дальней дистанции, не составляло труда перебросить снаряды через холмы, отделявшие внутренний рейд от моря. Русские броненосцы могли это сделать лишь при очень искусном ведении огня. Макаров сумел организовать большие углы возвышения для броненосцев за счет затопления отсеков с одного борта и получившегося крена. Такая стрельба была новым словом в практике артиллерийского огня, не применяемым ранее никем и нигде. Позднее это будет с успехом использовано в практике Первой мировой – таким же приемом наш линкор «Слава», не успевший принять участие в русско-японской войне, увеличит дальнобойность своих двенадцатидюймовок и заставит драпануть немецкие дредноуты от Ирбенского пролива.

9 марта японская эскадра вновь подошла к Порт-Артуру. Адмирал Того, заняв с основными силами позицию против выхода из гавани, направил два своих броненосца для перекидной стрельбы через Ляотешань. Японские корабли подходили к району бомбардировки спокойно и уверенно, как на маневрах. Развернувшись, броненосцы дали первый залп, второй. Вот уже по радио получены коррективы для более точной наводки, и вдруг…

Вдруг около борта броненосца «Фудзи» взметнулся столб воды: русские открыли ответный огонь! И как точно! Уже через несколько залпов «Фудзи» получил попадание. Японские броненосцы начали маневрировать, менять позиции, но ничего не помогало. Русские артиллеристы с высот Ляотешаня точно корректировали по телефону огонь своих кораблей. Им это было легко делать, ибо противник отлично просматривался. Наши снаряды падали все время в опасной близости от вражеских броненосцев. «Гроссмейстер» Того получил ответный привет от Макарова и снова почувствовал, кто здесь учитель, а кто ученик.

Перестрелка продолжалась около часа. С «Победы» выпущено было в общей сложности 16 снарядов, с «Ретвизана» – 13. При столь большой для того времени дистанции – 80 кабельтовых (около 14 верст) – и при столь сложной системе наведения огня меткость русских артиллеристов нельзя не признать превосходной. Японцы выпустили около 100 снарядов, но ни одного хоть сколько-нибудь удачного попадания не добились. И не удивительно – вражеским броненосцам все время приходилось маневрировать, уклоняясь от огня русских кораблей, а наши броненосцы стояли на месте. Среди защитников крепости на сей раз не оказалось ни одного убитого или раненого. Ни одного!

То была убедительная победа Макарова-артиллериста. Позднее по дну гавани был проложен телефонный кабель, с тем, чтобы передавать корректировочные данные для стрельбы на любой из броненосцев, ведущий огонь. В продолжение всех последующих десяти месяцев осады японцы только однажды пытались обстреливать внутренний рейд подобным способом. Получив немедленный ответ (на этот раз уже с 90 кабельтовых), и схлопотав попадание в броненосный крейсер «Ниссин», они немедленно бросили это занятие и больше не повторяли попыток. И после гибели Макарова его идеи продолжали воевать!

Противник своими действиями подтвердил правильность макаровской тактики. Но если бы надо было воевать только с японцами! Можно смело сказать: главные «противники» Макарова сидели «под шпицем».

Получив донесение Макарова о результатах боевой стрельбы с закрытого рейда по японским кораблям, начальник Главного морского штаба Рожественский наложил свою ту самую «знаменитую» резолюцию:

«Полагал бы дать одно очень ценное указание – не стрелять с расстояний, с которых нельзя попадать. Донесение о попадании в броненосец с 14 верст не подтвердилось. Снаряды брошены впустую».

Почему же «не подтвердилось», если в Артуре собственными глазами видели попадание в «Фудзи»? Оказывается, потому, что сами японцы об этом не сообщили. Что ж, адмирал Того дураком вовсе не был: зачем же давать противнику важную и нужную для него информацию? А то, что японцы перестали вести перекидной огонь, это, само собой, для Рожественского и прочих «шпицевиков» вовсе не было подтверждением эффективности нашей стрельбы.

Может быть, Рожественский вспомнил те самые маневры 1902 г., где меткость стрельбы под его руководством поразила Николая II и кайзера настолько, что Вильгельм привел его в пример самому Тирпицу – вот мол, какие адмиралы есть у русских! Благодаря этому «представлению» Рожественский и стал начальником Главного морского штаба. А сам-то Рожественский знал – лучше, чем кто-нибудь! – что целевые щиты разлетались вдребезги не в результате попаданий, а из-за подложенных под них заранее фугасов. Потому-то он и не мог поверить, что с больших расстояний можно действительно метко стрелять. Вот откуда следовала «особая ценность» его указаний!

Впрочем, то, что «под шпицем» концентрация дураков и жуликов превышает все мыслимые пределы, для Макарова никогда секретом не было. Поразительно другое: японский флотоводец нашел поддержку не где-нибудь, а в русском Морском министерстве! 13 марта адмирал Авелан направил Макарову распоряжение, по которому запрещались «стрельбы на дистанции свыше 10 верст». Почему же? А все потому: нельзя попасть. Ведь из Петербурга лучше видно, куда падают снаряды, выпущенные броненосцами в Порт-Артуре!

И вот Макаров оказался вынужденным тратить время и энергию, чтобы отражать «перекидную стрельбу» не из-за Ляотешаня, а «из-под шпица». Пришлось составлять целую петицию и подписывать ее, так сказать, скопом.

Правда, в Артуре Макарова поддержали все, даже великие и малые князья (еще бы: ведь японские-то снаряды падали на крепость – не в Александровский сад, что рядом с Адмиралтейством). Телеграмму с возражениями Авелану подписали, помимо Макарова, армейские генералы Стессель, Смирнов и Белый, а также пресловутый двоюродный братец государя императора Кирилл Владимирович, которому по злой иронии судьбы предстояло сыграть роковую роль в судьбе Макарова в ночь на 31 марта. Впрочем, еще более злая ирония судьбы подстерегала Рожественского – ведь у него впереди была Цусима, где он тоже начал дело с распоряжения «Не бросать даром снарядов!». Что потом из этого вышло, мы слишком хорошо знаем.

Итак, искать закономерность в той цепи случайностей надо вовсе не в якобы неправильных действиях Макарова. Закономерность – в том, что прогнила до основания царская государственная система, как это ни коробит и слух, и зрение наших господ «нейролингвистов». Царь и К⁰ не готовились как следует к войне, потому что рассчитывали «на авось» – не посмеют же эти япошки напасть! А то, что «япошки» представляли интересы мирового империалистического «гадючника», принять в расчет было недосуг.

Построив достаточно большой и сильный флот, опять рассчитывали «на авось» – авось, по старой памяти, появится у нас новый гениальный адмирал, который разобьет япошек без особой на то предварительной подготовки. А то, что гениальный адмирал в броненосно-паровую эпоху уже не сможет преодолеть предварительного идиотизма системы – это в расчет опять брать не обязательно.

Даже при игре в бильярд можно засадить два шара одновременно «с кикса», но выиграть таким образом партию нельзя – расчет на удары «с кикса» заведомо проигрышен.

Назначение адмирала Макарова командующим флотом Тихого океана представляло по своей сути такой «удар с кикса». В Царском Селе и «под шпицем» закладывались, подобно «его квантунскому величеству» (образ мыслей аналогичен!), что энергии адмирала хватит на исправление многочисленных и давних системных провалов. Чем выше поднимались флотские офицеры по лестнице чинов и званий, тем менее отвечали они своему главному назначению – обеспечивать морские рубежи великой державы. Макаров, подобно шару, запущенному пьяным бильярдистом в партии, неожиданно оказавшейся с огромными ставками, был брошен в гущу событий – и практически сразу после отъезда из Петербурга о нем попросту забыли. Все невероятные усилия Макарова, стоившие многих лет стараний всех остальных адмиралов, потому что он действительно был военно-морским гением, не смогли перевесить ужасающей тяжести одряхлевшей системы. Прибыв на место, адмирал Макаров оказался один на один со всеми проблемами, какие только может создать неготовность флота к войне. Назначенный командовать флотом в расчете на благоприятный случай, он сам оказался заложником этого случая.

И случай сработал – да, совсем не обязательно было переходить с «Дианы» на «Петропавловск»; случайностью был подрыв «Петропавловска» на мине; случайностью была детонация боезапаса и минного погреба (многие корабли подрывались на минах, но не взлетали при этом на воздух, повторил судьбу «Петропавловска» только броненосец «Хацусе», словно опять же по злой иронии судьбы уравновесив шансы в войне – и это не было использовано, хотя здесь случай вроде бы оказался на нашей стороне); случайностью был непротраленный рейд – ведь перед этим именно Макаров наладил систему траления и предложил идею паравана, опередив и здесь на полвека военно-морскую мысль; случайностью, наконец, была сама ошибка командира «Страшного» Юрасовского, отставшего от своих и пристроившегося к японцам; и можно снова и снова перечислять случайности, результатом которых была гибель Макарова, и конца этому перечислению не будет.

Закономерность одна – чем больше уродства в системе, тем более выдающиеся люди при этом погибают.

Любопытно, что наш «ученый» Вихров тоже вспоминает знаменитую резолюцию Рожественского, наложенную на донесение Макарова. Но вспоминает ее в связи с тем, что Рожественский якобы слишком близко подпустил Того во время Цусимского сражения и поплатился за это – дал возможность Того реализовать «японское чудо Цусимы», т. е. молниеносно потопить наши лучшие корабли.

Здесь мы не ставим задачи обсуждать ход Цусимского сражения, хотя Вихров и здесь несет несусветную чушь, вроде «японского чуда». У нас другое намерение: показать, что необходимости в приходе эскадры Рожественского, вообще говоря, не было. Но до этого необходимо сначала отстреляться от вонючих псевдо-шимозных залпов г-на Вихрова и К° в сторону Макарова.

Мы полагаем, что по поводу конкретных действий Макарова в Артуре сказано уже достаточно. Но остаются еще инсинуации, основанные на заявлении о том, что главной задачей Макаров поставил уничтожение японского флота по частям. Это, сообразно всем правилам жульнического ведения полемики, принимается за некую аксиому.

Где же об этом написано, если г-н Вихров выступает столь уверенно? Не иначе, как у самого Макарова.

Давайте обратимся к Макарову. В уже упомянутой «Инструкции для похода и боя» рассмотрены два варианта плана действий:

«Если боевые действия ведет только неприятельский флот:

начальный этап – активная оборона вблизи Порт-Артура, в течение которой следовало обучить эскадру, исправить повреждения на кораблях, наладить технические службы базы;

завершающая стадия кампании – переход к наступательному образу действий и решительное сражение с японским флотом за обладание морем.

В случае высадки японской армии на Ляодуне или берегах Печилийского залива:

решительное морское сражение, «не дожидаясь достройки поврежденных судов и достижения лучшей подготовки эскадры и ее тыла».

Ну-с, и где же здесь «уничтожение японского флота по частям»? В обоих вариантах главное – решительное морское сражение, причем в случае высадки японцев на материк Макаров предусматривал выход в море всеми имеющимися силами, даже не дожидаясь ремонта поврежденных кораблей. Расчет был единственно правильный, как мы уже отмечали – даже при условии отсутствия «Цесаревича» и «Ретвизана» перевес у японцев в броненосных силах был меньше, чем во всех остальных, а, значит, шансы на победу в решительном сражении, где главную роль будут играть именно броненосные силы, наибольшие. Верность этого расчета подтверждают все последующие события, в особенности сражение 28 июля – шаблонное мышление Того поставило его на грань поражения даже против ничтожного Витгефта. А если бы эскадру вел Макаров? Эх, мадам История…

Итак, «уничтожение флота противника по частям» – это фикция, случайно попавшая на страницы книги Степанова «Порт-Артур» и никакого отношения к Макарову не имеющая. А следующие из нее аргументы, нанизанные на несуществующую «шпильку», рассыпаются сами собой.

В самом деле, нет смысла организовывать разгром противника по частям, но не потому, что наш флот был очень уж слаб по сравнению с японским, а потому, что эта тактика сама по себе порочна, и Макаров никогда ее не придерживался. Скорее ее придерживался Того, но и для него она ничего особенно хорошего не принесла. Пик успехов Того – это Цусима. Типичное генеральное сражение. Как и планировал Макаров.

Смешнее всего, что эта тактика и в самом деле была принята за основу, но вовсе не Макаровым, а как раз Того, получившим прямой приказ об уничтожении русского флота по частям. Затем она была принята на вооружение немецкими адмиралами во время Первой мировой, причем вопреки мнению Альфреда фон Тирпица, который, внимательно изучив наследие Макарова, призывал дать англичанам генеральное сражение всеми имеющимися силами. Тирпица не послушали, в итоге он был вынужден уйти в отставку с поста морского министра (не правда ли, похоже на Макарова – у немцев был свой «шпиц-императорский» идиотизм), а весь могучий Флот Открытого Моря в конце концов отправился на дно без боя. И это при всем том, что Тирпиц добрых двадцать лет создавал – и создал! – военно-морской флот такой мощи, какой Германия никогда – ни до, ни после Тирпица – не имела. После этого Германия, как и Россия после русско-японской войны, перестала играть определяющую роль как мировая военно-морская держава.

Гавань Порт-Артура – действительно предельно неудобное место для стоянки боевых кораблей, но в сложившихся условиях Макаров использовал Порт-Артур не для скрытых от противника маневров, а для предельной мобилизации всех имеющихся сил с целью подготовки решительного сражения.

Фарватер для выхода – это не место для маневров (придумать такое может только «нейролингвист» с большими завихрениями в мозгах), а место для скорейшего вывода на внешний рейд своих кораблей с максимальным осложнением подходов к нему для чужих. Именно для этого самого осложнения подходов к фарватеру для чужих и были затоплены по бокам от выхода большие пароходы, чтобы новые попытки японцев затопить брандеры на самом фарватере были невозможны. Они, кстати, после затопления Макаровым упомянутых пароходов больше противником и не предпринимались. А г-ну Вихрову угодно заявлять, что Макаров затоплением пароходов, как самый настоящий враг себе самому, еще более осложнил выход на внешний рейд!

Боевая подготовка эскадры, как мы уже неоднократно обсуждали, была изначально на неудовлетворительном уровне. Но никто не сделал для ее улучшения больше, чем Макаров, причем в самые короткие сроки и самым радикальным образом. Поэтому заявлять, что на успешное выполнение боевых задач рассчитывать вообще не приходилось – означает повторять кудахтанья «паркетных адмиралов». Уже выход миноносцев 25–26 февраля принес пусть небольшой, но успех. Организация перекидной стрельбы через Ляотешань – несомненный успех. Действия по плану Макарова Владивостокского отряда крейсеров – большой успех, поставивший всю Японию на уши. Даже бой 28 июля – и тот можно было бы рассматривать как безусловный успех, если бы не бездарное командование. И приведение примеров вроде гибели «Енисея» и «Боярина», столкновений кораблей и посадки их на мель или на камни – это, по всем правилам логики, не может служить доказательством заведомо неверного тезиса. Примерами можно только что-то опровергать, но не доказывать. И тактика Макарова – активная оборона с переходом к наступлению – абсолютно правильна, тем более, что крейсерские операции, которые г-ну Вихрову почему-то угодно упорно противопоставлять Макарову, проводились именно в соответствии с его тактическими установками. Еще раз напоминать об аналогии с Кутузовым и Денисом Давыдовым было бы излишним.

Итак, подведем итоги «псевдошимозной» стрельбы по Макарову из информационных орудий «дерьмократической эскадры».

Г-ну Вихрову угодно «задавать вопрос в лоб» – чем прославился Макаров и какие сражения выиграл как флотоводец?

Ну, как говорится, «невежество не есть аргумент», посему ежели Вихрову неизвестно, чем прославился Макаров, то отсюда еще никак не следует, что это неизвестно никому. Достаточно обратиться к биографии Макарова, из которой даже слепому можно заметить, что выдающиеся качества Макарова как военного моряка были очевидны всем, кто с ним соприкасался. А его учителями были вполне компетентные в морских делах люди. Имена? Пожалуйста! Контр-адмирал В.П. Казакевич, контр-адмирал А.А. Попов, вице-адмирал Г.И. Бутаков, адмирал Н.А. Аркас, адмирал А.А. Пещуров, адмирал Н.М. Чихачев.

Немало важнейших деталей к славе Макарова добавила и дружба с легендарным генералом М.Д. Скобелевым, с которым он обменялся Георгиевскими крестами. Скобелевский крест Макаров не снимал никогда, и волны Желтого моря поглотили его вместе с самим адмиралом.

Это только малая часть выдающихся людей, общение с которыми принесло широкую известность Макарову еще в его бытность юношей и молодым офицером. В 33 года он уже был капитаном 1 ранга – с этого времени его начальники могут уже не рассматриваться как наставники. Несмотря на молодость, Макаров к этому моменту стал настоящим «морским волком».

21 февраля 1883 года он был назначен флаг-капитаном командира Практической эскадры Балтийского моря адмирала Н.М. Чихачева. Стареющий адмирал к тому времени уже не рвался в море, и Макаров почти все время командовал эскадрой вместо него. И молодой каперанг весьма успешно набирал флотоводческий опыт!

Ежели нужны формальные признаки флотоводца, то пожалуйста – в 42 года, будучи произведен в контр-адмиралы (самый молодой адмирал во всем флоте, не считая «семи пудов августейшего мяса»), он был назначен младшим флагманом эскадры Балтийского моря.

Конечно, наши «нейролингвисты» тут же поднимут визг: «Подумаешь, младший флагман! Он же никакой эскадрой фактически не командовал! А Практическая эскадра – это детский сад для салаг!»

С 1891 г. он был главным инспектором морской артиллерии, т. е. опять не командовал эскадрой. Хоть Вихров и К° уже затыкают уши, но правда в том, что сам Макаров весьма тяготился «сухопутными» делами, хотя бы они и касались флота. «В море – значит дома» – для него это был не просто лозунг, а образ жизни. И когда он получил назначение командовать эскадрой Средиземного моря – слышите, господа «нейролингвисты», уже не учебной, а боевой эскадрой?! – он снова «вернулся домой». Это было 7 ноября 1894 г. После этого он уже был флотоводцем во всех возможных смыслах, хотя по сути он им был с юных лет. И его слава росла.

Нужно ли добавлять, что с броненосными судами он имел дело тоже с юных лет – служа под командой Бутакова, он плавал на броненосце (тогда это называлось «броненосной лодкой») «Русалка». С 1885 г. он командовал броненосным пароходо-фрегатом «Князь Пожарский». И эскадра, в командование которой он вступил в 1894 г., имела флагманом броненосец «Император Николай I». Вещи-то общеизвестные, просто хрестоматийные! А когда в 1895 г. Макаров привел свою эскадру на Дальний Восток, то, будучи младшим флагманом, он фактически взял на себя командование всем флотом Тихого океана – настолько значительной была его фигура, что его начальник, адмирал С.П. Тыртов, во всем полагался только на него. Именно опыт командования на Тихом океане и побудил Макарова к написанию главного труда жизни – книги «Рассуждения по вопросам морской тактики», которая никоим образом не может рассматриваться как изыскание военно-морского теоретика. Эта книга – сугубо практическое руководство.

Но вот еще одно обвинение «нейролингвистов» – какие морские сражения он выиграл как флотоводец? Никаких!

Контрвопрос – а в каких войнах на море мог участвовать Макаров как флотоводец, если первая вообще в истории война, где по-настоящему столкнулись броненосные силы, была война русско-японская? Вопрос-то г-ном Вихровым поставлен явно некорректно, если не провокационно – впрочем, как и все его прочие «псевдошимозные» наезды. Всякое шлепанье губами по поводу японо-китайской войны, где «блеснул гений» Того, вообще не заслуживает обсуждения, и мы этого уже касались выше. А уж упоминание о заслугах британского флота и вообще не выдерживает никакой критики, потому что вплоть до Первой мировой англичане вообще ни с кем всерьез не воевали и примером ни с какого боку служить не могут. О крымской войне и позорных акциях англичан в ее ходе мы тоже имели возможность упомянуть. То есть: Макаров не имел возможности выигрывать морские сражения как флотоводец исключительно потому, что не было самих сражений. Никаких!

Так что вопрос якобы «в лоб» самым очевидным образом попадает «по лбу» самому г-ну Вихрову. Правда, такому «аналитику» – что в лоб, что по лбу…

Но вот еще одна «псевдошимозная бомба»: Макаров был по своей сути не военачальником, а ученым, изобретателем, теоретиком – в общем, выражаясь на военном языке, «штафиркой». И командовать эскадрами ему не следовало – сидел бы себе где-нибудь, на крайний случай, в штабе.

На чем основывается этот «наезд»? Да все на том же, на чем основана ярость «кишечнополостных» типа: «а еще шляпу надел!».

То, что интеллект Макарова явно не вписывался ни в какие «нормально-адмиральские» рамки своего времени, уже дает повод нашим «нейролингвистам» вопить о том, что он не годился в командующие. Им, болезным, гораздо проще и понятнее командующий, соображающий не дальше: «чего изволите, Ваше с-с-с-во?». Такой, как, к примеру, Рожественский, Авелан или Бирилев. С этими все неизмеримо проще – никаких тебе ученых изысканий или изобретений, одни спинномозговые устремления.

А хоть маленько напрячь собственные извилины и подумать, чему, собственно, были посвящены ученые изыскания Макарова, недосуг. Ну точно так же, как «шпиц-императорской» камарилье. Между тем одни названия научных работ Макарова говорят сами за себя – все его недюжинные творческие усилия были продиктованы стремлением укрепить мощь военного флота и настоящим, а не показным, служением России.

Гидрологические исследования – это неоценимые сведения на случай крейсерской войны, горячим сторонником которой был Макаров. Результаты его исследований подводных течений в Босфоре, проделанных с гениальной простотой и убедительностью, были подтверждены через много лет с применением прецизионной аппаратуры, которой не было и не могло быть у Макарова. Можно не сомневаться, что подводникам, ходившим в Босфор на постановку минных заграждений, эти результаты были жизненно необходимы. Уникальные исследования тихоокеанских течений Куро-Сио и Ойя-Сио, обтекающих с разных сторон Японию и Курилы, дали бесценный материал командирам кораблей, ведущих боевые действия в Тихом океане.

Великий кораблестроитель Алексей Николаевич Крылов, которого считают «отцом» теории непотопляемости кораблей, неоднократно утверждал, что все идеи, на которых базируется эта теория, были высказаны не кем иным, как Степаном Осиповичем Макаровым. Да и как могло быть иначе, если Макаров еще в юности написал:

«Тот, кто видел потопление судов своими глазами, хорошо знает, что гибель корабля не есть простая гибель имущества; ее нельзя сравнить ни с пожаром большого города, ни с какою другою материальною потерею. Корабль есть живое существо, и, видя его гибель, вы неизбежно чувствуете, как уходит в вечность этот одушевленный исполин, послушный воле своего командира. Корабль безропотно переносит все удары неприятеля, он честно исполняет свой долг и с честью гибнет, но не к чести моряков и строителей служат эти потопления, за которые они ответственны перед своей совестью. Корабль может и должен быть обеспечен от потопления».

А остальные изобретения Макарова – минные катера, вооруженные самодвижущимися минами (прообраз грозных торпедных катеров будущего); малые подлодки, доставляемые к месту действия на большом корабле; траление акватории от мин; параваны; снаряды, начиненные не пироксилином, а мелинитом; бронебойные «колпаки», позволяющие шестидюймовым снарядам прошивать десятидюймовую броню – да если бы все это было внедрено накануне русско-японской войны (а возможности для этого были), то что бы осталось от японцев при первом же боевом столкновении? Разве это «кабинетные» изыски?

Макаров являл собой совершенно новый тип командующего, обогнавшего свое время на две мировые войны. Это уже после Второй мировой начнут говорить:

«…флагман второй половины XX в. – это прежде всего высочайший профессионал, его познания, интеллект и уровень образования стоят неизмеримо выше, чем у адмиралов «эры Фишера» (начала ХХ века – Авт. ). Современный флотоводец, как правило, не видит своего противника непосредственно. Экраны радаров высвечивают цель и хладнокровно отсчитывают дистанцию, ракеты уходят за горизонт. Ему нет нужды стоять на мостике под градом вражеских снарядов на виду у всех. Он абстрагирован от убийств, он не видит палуб, заваленных трупами и скользких от крови… Ему нужны незаурядные дипломатические способности для переговоров со своим гражданским начальством, с командирами соединений союзных стран, с которыми он взаимодействует. Его отношения с подчиненными деловые и основаны не только на дисциплине, но и на взаимоуважении».

Макаров, конечно, не располагал современными средствами обнаружения и поражения противника. Но и он уже умел воевать, «не видя противника» (при перекидной стрельбе на дальних дистанциях), он собственным примером демонстрировал необходимость обладания познаниями, интеллектом и уровнем образования в качестве залога победы, он умел строить отношения с подчиненными именно на взаимоуважении – все, что сегодня берется за основу флотоводческого профессионализма, было заложено именно в его флотоводческой концепции. Без Макарова не было бы ни Джона Фишера, ни Джона Джеллико, ни Дэвида Битти, ни Альфреда фон Тирпица, ни Эриха Редера, ни Джона Тови, ни Николая Эссена, ни Александра Колчака, ни многих других флотоводцев, сочетающих в себе умение командовать с умением мыслить.

А полярные исследования на ледоколе «Ермак»? Только на взгляд недоумка они не имеют отношения к военно-морским проблемам.

Во-первых, Макаров прекрасно знал проблему незамерзающих портов – Россия, великая морская держава, расположенная на берегах трех океанов, не имела ни одного незамерзающего порта с выходом на океанские просторы. Кроме того, проблема переброски сил из Атлантики в Тихий океан держала нас за горло и как раз в русско-японской войне сыграла роковую роль. Располагая такими ледоколами, как «Ермак», можно было бы перебрасывать любые эскадры с Балтики в Берингово, Охотское и Японское моря в любое время года в кратчайшие сроки. Кроме того, Северный морской путь пролегает исключительно вдоль наших берегов, и никаких отношений с «липовыми союзниками» по дороге улаживать не надо. Если бы Вирениус шел Северным путем, он был бы на Дальнем Востоке задолго до войны, и Рожественский успел бы до капитуляции Порт-Артура. Да и сам-то Порт-Артур с его «бутылочным горлышком» и прочими чудесами при наличии мощных ледоколов вовсе бы не был так уж нужен как военно-морская база. Если бы…

А «нейролингвисты» вопят: Макаров потерпел неудачу с достижением Северного полюса на ледоколе!

Да Северный полюс – это сугубо побочная задача, которую Макаров выдвигал якобы «на первый план» специально для «шпиц-императорских» дураков! Адмирал Макаров всегда помнил войну.

Вернувшись с Дальнего Востока, Макаров привез с собой картины вмерзших в лед гавани Владивостока кораблей, при которых пыхтел жалкий ледокольчик, неспособный взламывать лед толще каких-нибудь 10 см. Он хорошо запомнил также панораму Охотского моря, где льдины плавали даже летом. Холодное течение Ойя-Сио устроило из Охотского моря чуть ли не Заполярье! Потрясающий факт – заполярный Мурманск благодаря теплому Северо-Атлантическому течению не замерзает, а Владивосток, чья широта почти совпадает с Черноморскими берегами Крыма и Кавказа, скован льдом три, а то и четыре месяца в году. Откуда, позвольте вас спросить, господа «нейролингвисты», взялся российский императорский флот Ледовитого океана, в советское время именуемый просто Северным флотом? Ведь до Макарова ни одной военно-морской базы нашего флота на берегах северных морей не было! Что бы вышло из знаменитых полярных конвоев времен Второй мировой, если бы с подачи Макарова не появился зародыш будущего советского океанского Северного флота? Ведь все основные боевые действия против флота фашистской Германии велись именно Северным флотом, потому что и Балтийский, и Черноморский флоты были, в сущности, выведены из игры.

Адмирал Макаров и в полярных экспедициях опередил свое время на две мировые войны.

А г-ну Вихрову все равно угодно заявлять: у Макарова был провал с идеей достижения Северного полюса на ледоколе.

Это в мозгах Вихрова и К^о явный провал, а Макаров-то здесь при чем?

Но деятельность Макарова, связанная с ледоколом «Ермак», заслуживает более подробного рассмотрения по той причине, что здесь опять возникает фигура Сергея Юльевича Витте. Того самого, да-да.

По возвращении с Дальнего Востока, в начале 1897 г., Макаров обратился с письмом к старшему брату своего бывшего начальника, адмиралу Тыртову, сидевшему теперь в кресле Управляющего морским министерством. Он разворачивает целую программу освоения Северного морского пути. Заключается записка следующим: «Полагаю, что содержание большого ледокола на Ледовитом океане может иметь и стратегическое значение, дав возможность нам при нужде передвинуть флот в Тихий океан кратчайшим и безопаснейшим в военном отношении путем».

Подпись: вице-адмирал С. Макаров.

Это высокое звание было присвоено Макарову совсем недавно – что-то вроде подарка ко дню рождения. Для вице-адмирала 48 лет – совсем молодой возраст. Два орла на погонах нисколько не изменили жизненной позиции Макарова. Обращение к П.П. Тыртову, по всей видимости, проистекало из того, что недавняя совместная служба на Дальнем Востоке с его младшим братом и фактическая передача С.П. Тыртовым Макарову командования флотом должны вызвать положительную реакцию Управляющего министерством на предложение о фактическом создании военного флота на северных морях.

Увы! Уже на следующий день записка Макарова украсилась следующей его резолюцией: «Может быть, идея адмирала и осуществима, но так как она, по моему мнению, никоим образом не может служить на пользу флоту, то и Морское министерство никоим образом не может оказать содействие адмиралу денежными средствами, ни тем более готовыми судами, которыми русский флот вовсе не так богат, чтобы жертвовать их для ученых, к тому же проблематических задач».

Ответ, как видно, был не только категорически отрицательный, но и довольно-таки язвительный. Почему же так? Ведь именно П.П. Тыртов прекрасно знал о гигантском потенциале Макарова, и наверняка одобрил присвоение ему вице-адмиральского звания!

Эх! Ведь младший-то Тыртов был для Макарова начальником по линии управления действующим флотом и тем самым представлял сам флот, а старший был самым что ни на есть «паркетным» моряком и представлял «шпиц»! А Степан-то Осипович обращался к нему как товарищу по службе. Вот и нарвался.

Но полагать, что подобные трудности остановили бы Макарова – значило бы опошлять его облик. Вот где он вспомнил о том, что он не только моряк, но и исследователь. Если непосредственное начальство проявило явную тупость (что ж, это не впервой), то пойдем более длинным путем, но к той же цели.

Макаров начинает действовать по гражданской линии. Действовал он, по обыкновению, энергично и решительно. Уже 24 января в Географическом обществе (РГО) состоялось обсуждение его доклада «Об использовании Ледовитого океана». Собрался цвет отечественной науки: Ю. М. Шокальский, И. В. Мушкетов, К. И. Михайлов, А. И. Вилькицкий – выдающиеся русские географы, гидрографы, знатоки Арктики. Присутствовал и вице-адмирал П. Н. Назимов, начальник Главного гидрографического управления, и М. П. Боткин – известный художник и искусствовед, которому любовь к искусству не мешала заниматься весьма широкой практической деятельностью, он был ни много ни мало, как председателем совета Русского общества пароходства и торговли.

Ученые специалисты – люди осторожные. Да, интересно, но надо продумать, попробовать, посмотреть… Но в целом все одобрили идею.

В течение февраля состоялось еще несколько встреч со специалистами, и постепенно их осторожные возражения слабели, а «за» становилось все тверже. Решающую роль сыграла поддержка главы РГО П.П. Семенова-Тян-Шанского и Д.И. Менделеева. Благодаря им на протяжении всей полярной эпопеи Макаров пользовался поддержкой ученого мира России. Парадоксально, но именно Менделеев лучше всех адмиралов прочувствовал именно стратегическое значение Северного морского пути. Менделеев писал Макарову (2 мая 1897 года): «По моему мнению, Ваша мысль блистательна и рано или поздно неизбежно выполнится и разовьется в дело большого значения не только научно-географического, но и в живую практику».

Менделеев, несмотря на то, что из-за своего энергичного характера (очень, кстати, похожего на макаровский) он не был избран в Академию наук (это Менделеев-то!) в любых случаях оставался Менделеевым, то есть человеком, чье мнение ценилось очень высоко. И не только в ученом мире, но и в правительственных сферах: его часто привлекали в качестве консультанта, эксперта и т. п. Его увлекла идея освоения русского Севера (он и сам, кстати говоря, был коренным сибиряком).

Поддержка Менделеева сыграла решающую роль после выступления Макарова в Академии наук 12 марта 1897 г. Присутствовали не только академики и ученые, но и множество заинтересованных лиц самого различного рода и звания – идея покорения Арктики увлекла многих. Теперь Макаров выступал уже не перед узким кругом специалистов РГО. И он произнес не строгий специальный доклад, а речь-призыв, речь-обращение. И сказал ее горячо и напористо. Вот фрагменты его выступления:

«– Россия природой поставлена в исключительные условия – почти все ее моря замерзают зимой, а Ледовитый океан покрыт льдом и в летнее время. Между тем туда впадают главнейшие реки Сибири, и туда мог бы идти весь сбыт этой богатой страны. Если бы Ледовитый океан был бы открыт для плавания, то это дало бы весьма важные выгоды. Теперь Ледовитый океан заперт, но нельзя ли его открыть искусственным путем?…

– Ни одна нация не заинтересована в ледоколах столько, сколько Россия. Природа заковала наши моря льдами, но техника дает теперь огромные средства, и надо признать, что в настоящее время ледяной покров не представляет более непреодолимого препятствия судоходству…

– Дело ледоколов зародилось у нас в России. Впоследствии другие нации опередили нас, но, может быть, мы опять сумеем опередить их, если примемся за дело…»

В заключение доклада Макаров, как настоящий практик, сформулировал поэтапные цели, которые следовало ставить по мере освоения Северного Морского пути: 1) исследование Ледовитого океана, 2) регулярное пароходное сообщение с Обью и Енисеем в летнее время, 3) открытие зимней навигации в Петербурге.

Сейчас по прошествии ста с лишним лет, ясно, что цели, поставленные Макаровым, были вполне технически осуществимы, экономически и стратегически выгодны. Осуществились же они только в советское время.

Кстати, он вовсе не выпячивал на первый план достижение Северного полюса на ледоколе – это уже работа тогдашних газетчиков, которые ничем не отличались по своей сути от современных «представителей второй древнейшей профессии». Не вредно и это знать тем, кто претендует на «позицию ученого» на самом деле, а не с «нейролингвистическими» целями.

Доклад Макарова имел шумный успех. Текст доклада был сразу же издан Академией наук в виде отдельной брошюры. Она появилась под несколько академическим названием: «Об исследовании Северного Ледовитого океана». Потом, правда, она была переиздана под тем самым названием, которое в дальнейшем сослужило плохую службу Макарову: «К Северному полюсу – напролом!».

Тем же успехом сопровождались выступления Макарова в Географическом обществе и в Морском собрании. Словом, общественную поддержку он получил, ученые одобрили его идею. Дело оставалось «за малым»: нужно было построить хотя бы один мощный ледокол. Увы, собрать полтора миллиона рублей русские ученые не смогли (а именно в такую сумму обошлось впоследствии создание знаменитого «Ермака»).

Вот здесь-то и возник Витте. В самом деле, выручить могла только государственная казна. Менделеев, пользуясь определенным весом в глазах министра финансов (Витте неоднократно прибегал к его услугам в качестве эксперта), смог заинтересовать его макаровским проектом.

29 мая встреча с Витте состоялась. В течение двух с половиной часов Макаров давал пояснения. При этом он ни словом не помянул о намерении покорить Северный полюс, а делал упор на практические выгоды освоения морских сообщений с Сибирью.

Витте принял Макарова любезно, сказал несколько одобрительных слов, но – это вам не организация Русско-Китайского банка! Осторожный и опытный делец, он желал осмотреться, выждать, оценить выгоды предприятия. Единственным практическим результатом встречи Макарова с Витте было то, что в распоряжение адмирала предоставили небольшой пароход «Иоанн Кронштадтский» с разрешением провести кратковременную экспедицию к устьям сибирских рек.

Что ж, и это неплохо – Тыртов-то вообще не пожелал ничего выделить, ни денег, ни судов. А тут – все-таки хоть калоша, но идти можно.

Макаров развивает бурную деятельность – параллельно с подготовкой пароходика к экспедиции он совершает поездку в Скандинавию, знакомится со знаменитыми полярниками, всемерно вникает в их опыт, совершает на норвежских кораблях несколько коротких плаваний в северных водах, ухитряется даже забраться на Шпицберген. Здесь он знакомится с лейтенантом К.Ф. Шульцем – молодым минером, братом будущего командира крейсера «Новик» М.Ф. Шульца. З1 марта 1904 г. Желтое море поглотит лейтенанта Шульца – в ту пору уже капитана 2 ранга – вместе с Макаровым…

Наконец, 14 июля 1897 года из норвежского порта Хаммерфест Макаров повел свой пароходик в Карское море. Цель – устье Енисея. Экспедиция проходила в обстановке, необычайно удачной для движения судов: в навигацию 1897 года условия плавания в арктических морях были на редкость благоприятны, льды отступили далеко на север, и за очень короткий срок «Иоанн Кронштадтский» без всяких помех дошел до устья Енисея. Но Макаров был, видимо, единственным человеком среди всех участников плавания, которого удручало подобное течение дел. И понятно: никакого опыта прохождения через ледовое пространство он не приобрел.

Путешествие через Северный Ледовитый океан завершилось для Макарова походом по великой сибирской реке Енисей от устья до Красноярска. В путевых заметках он привез много ценной информации о богатствах Сибири и достоинствах ее жителей.

Тем временем общественное движение в пользу освоения Северного морского пути приобрело в России поистине общенациональный размах. Об этом писала пресса, множество граждан со всех концов страны сообщали Макарову или в редакции газет о своей поддержке. Скромная сибирская экспедиция Степана Осиповича, о которой также много говорилось и писалось, еще раз подтвердила: нельзя медлить с освоением этого богатейшего края.

И вот 14 ноября 1897 года Витте доложил Николаю II об ассигновании трех миллионов рублей на строительство мощного ледокола. Согласие царя было дано.

Заказ на создание нового мощного ледокола пришлось отдать известной британской судостроительной фирме «Армстронг и Уитворт». Почему? Да очень просто, почему – по части военного судостроения мы тогда могли дать еще и кое в чем очко вперед надменным британцам, вся проблема упиралась в недостаточные мощности верфей. А вот с гражданским дело было похуже. Англия уже длительное время жила по колониальным законам – вся ее экономика питалась исключительно многочисленным и мощным торговым флотом. К тому же специфика островного государства накладывала свой особый отпечаток. Россия только вступала в эпоху империализма, и для нее все это еще было внове.

В канун нового, 1898 года Макаров выехал в Ньюкасл. Переговоры завершились быстро и на благоприятных для заказчика условиях. 28 декабря 1897 года Макаров подписал договор на строительство ледокола. Название ледоколу было дано «Ермак» – в честь знаменитого казака, покорителя Сибири. Название было выбрано, разумеется, не случайно – в соответствии с программой освоения Северного морского пути Сибирь предстояло завоевывать снова. Только теперь – с моря.

В процессе постройки ледокола Макаров, как добродушно шутили его сподвижники, «обмел бородой» все важнейшие детали и механизмы корабля. Не довольствуясь имевшимся у него опытом, он зимой 1898 года отправился в командировку для изучения ледокольного дела, посетив за один лишь месяц Германию, Швецию, Данию и Соединенные Штаты.

Макаров учел новейшие достижения в области ледокольной техники и, возвратившись в Ньюкасл, предъявил фирме «Армстронг» новые жесткие требования улучшить конструкцию корабля, а также испытать качества различных механизмов. Между Макаровым и представителями фирмы нередко возникали споры, и порой весьма острые, обе стороны поочередно угрожали друг другу разрывом, но вот что интересно – все английские сотрудники русского адмирала относились к нему не только с уважением, но и с большой симпатией. Все прекрасно понимали, что бранился-то он во имя дела, а не из дурного характера.

Потрясающе – во враждебной к нам Англии это понимали, а у нас «под шпицем» это понять были нипочем не в состоянии! С англичанами Макарову ладить было значительно проще, чем со своими – все время возникали перебои с оплатой работ, причем порой по самому идиотскому поводу. Например, хлебные магнаты обеспокоились, что регулярное пароходное сообщение с Сибирью может снизить цены на хлеб. Через своих людей в Министерстве финансов они принялись чинить препятствия переводу денег. Пришлось Макарову снова обращаться к Витте – это по такой-то причине! И это только один из многочисленных эпизодов.

Вот выдержка из одного из писем Макарова Витте: «Человеку моего положения подобные мелкие отказы, безусловно, оскорбительны и действуют на меня удручающим образом в тот самый момент, когда требуется вся моя энергия, чтобы успешно окончить начатое дело». А речь-то шла об ассигновании каких-то четырех тысяч рублей – сумма ничтожная сравнительно со стоимостью ледокола.

Макарову в Англии приходилось демонстрировать не только деловые и инженерные способности, но и дипломатические. Он ни на минуту не забывал, что он – прежде всего военный моряк, что Англия помогает Японии строить флот против нас и что раскрывать свои далеко идущие планы перед англичанами ни в коем случае не следует. Вот сохранившийся текст одного из выступлений Макарова на банкете английских судостроителей (тех самых, которые строили японский броненосный флот):

«– Джентльмены! Я был совершенно неожиданно приглашен на заседание, поэтому не приготовился что-нибудь говорить такому почтенному обществу, среди которого нахожусь теперь. Как иностранец, я нахожу, что вы очень странный народ: после того, как накормили и напоили за пятерых человек, заставляете еще говорить (смех), а при таких обстоятельствах это – довольно трудная вещь. Хотя я и адмирал русского флота, но в Ньюкасл приехал с мирными целями. Я должен построить не военное судно для войны с какой бы то ни было державою, но для битв со льдами (аплодисменты).

Когда я впервые приехал в Ньюкасл, то я должен был что-либо сделать с судостроителями. Я изложил им свои требования, которые показались им очень трудными. Они уже знали, как трудно вести какие-либо дела с изобретателем, а я-то именно и был этим самым изобретателем (смех). Я предполагаю, что предпочтительнее иметь тещу в доме, чем одного изобретателя в городе (смех). Я, конечно, надоел фирме, но они… всегда находили пути исполнять мои желания единственно потому, что их знания и практика стоят значительно выше всяких воображений (аплодисменты)».

Эта застольная речь, опубликованная в английской газете 21 июля 1898 года (Макаров свободно владел английским языком и, как видно, еще и английским юмором), являет собой характерный пример дипломатического искусства нашего адмирала. Кстати – о тех качествах, которыми должен владеть современный флотоводец и которые предвосхитил Макаров более ста лет назад… А нам господа «нейролингвисты» вкручивают, что он вообще не годился во флотоводцы!

За время пребывания в Англии Макаров побывал на боевых кораблях британского флота, встречался с морскими офицерами, выступал с докладами на различные темы. В итоге Степан Осипович сделался весьма популярной в Англии фигурой.

Нет оснований сомневаться в том, что его воззрения на то, каким должен быть военно-морской флот, повлияли и на точку зрения Джона Фишера – будущего создателя дредноутного флота и великого преобразователя всей военно-морской доктрины Англии. Как раз в 1899 г. Фишер был назначен на пост командующего британской Средиземноморской эскадрой. Он, конечно же, прекрасно помнил и о скандале с броненосцем «Виктория», и о сногсшибательной макаровской демонстрации с ее моделью, и о грандиозном военно-морском параде 26 июня 1897 г. в честь 60-летия правления королевы Виктории, где мощь британского флота из 165 (!!) военных кораблей казалась на первый взгляд абсолютно несокрушимой. Но только на первый взгляд.

Фишер уже тогда задумался о том, что подавляющее большинство этих внушительных на вид кораблей были морально устаревшими и уязвимыми для новых орудий. Снаряды этих орудий пробивали броню, которой был защищен тогдашний флагман Королевского флота «Ринаун», словно бумагу. А что же до остальных кораблей, если таким был лучший из них? А проблема непотопляемости кораблей, которая так выпукло обозначилась в скандале с «Викторией» и в которой так существенно продвинулись русские (а русский флот для Фишера олицетворял прежде всего Макаров)… В общем, когда Джон Фишер сел в кресло Первого лорда Адмиралтейства в 1905 г., у него уже был готов обширный план модернизации флота. Первым делом он потребовал представить ему список находящихся в строю кораблей. Получив желаемое, он крупно начертал поперек списка из 154 наименований: «На переплавку!» Суть программы Фишера выражалась достаточно кратко: «Первейшей обязанностью флота является постоянная готовность нанести удар по врагу, достичь каковой можно лишь путем концентрации сил в кораблях, чья высокая боеспособность не вызывает сомнений». Без сомнений, он не забыл встреч с Макаровым, у которого то же самое выражалось еще более кратко и четко.

Друг и биограф Макарова Ф.Ф. Врангель с горечью писал: «Вообще англичане – приятно и стыдно сказать – интересовались адмиралом Макаровым больше, чем его соотечественники русские…»

19 февраля 1899 года Макаров поднял на ледоколе коммерческий флаг России. «Ермак» был причислен к министерству финансов и в состав военно-морского флота не входил.

Предстояло первое испытание: 21 февраля «Ермак» вышел на родину, в Финском заливе его ждал сплошной лед. В ту зиму лед на заливе был необыкновенно тяжелым, толщина его местами доходила до метра.

Утром 1 марта Макаров, стоя на мостике «Ермака», с волнением наблюдал, как приближается кромка сплошного льда. Не ошибся ли он в расчетах? Сможет ли «Ермак» выполнить свою задачу? Хватит ли сил у машин? Выдержит ли корпус? И вот – легкий толчок – и могучий корабль плавно продолжил свое движение среди ледяного покрова.

Над ледоколом разнеслось громовое «Ура!» – как будто наблюдали накрытие корабля противника залпом главного калибра. Но уже здесь, в Финском заливе, «Ермак» встретил и такой лед, преодолеть который он не смог – районе острова Гогланд ледяное поле, оказалось слишком тяжелым. Пришлось обойти это труднопроходимое место. Лишь потом, набравшись опыта, Макаров и экипаж «Ермака» поняли, что подобный маневр отнюдь не должен быть расценен как неудача, что существуют столь мощные напластования льда, которые не в силах преодолеть никакой ледокол.

Теперь, через столько лет, мы можем анализировать опыт работы атомных ледоколов в арктических льдах, и несомненно одно – даже атомоход не может идти «напролом» через любые торосы. А тогда это был первый опыт прохождения сплошного ледяного поля!

Три дня подряд «Ермак» двигался через Финский залив к Кронштадту. И чем ближе он подходил, тем больше его рейс напоминал общенациональное торжество. Многочисленные рыбаки бросали свои снасти и бежали следом за ледоколом по нескольку верст – чудо-то какое, пароход по льду идет! Рота Каспийского полка во главе с самим полковником вышла из Кронштадта на лыжах и устроила что-то вроде марш-броска навстречу «Ермаку». Под крики «Ура!» и общие восторженные поздравления всю роту взяли на борт. Вообще крики «Ура!» сопровождали «Ермака» почти на всем пути через Финский залив.

А в Кронштадтской гавани было черно от людей, высыпавших на лед. Корабль окружили толпы народа: многие выехали на лед на санях, а некоторые энтузиасты даже на велосипедах. В кают-компании «Ермака» стало тесно от большого числа важных гостей. Как всегда в подобных случаях, нашлись люди, непреклонно убежденные, что для успеха дела следует немедленно же наполнить рюмки. Макаров умолял гостей воздержаться, по крайней мере, от победных тостов, пока «Ермак» не станет у стенки: мало ли что может еще случиться… Но ничто не испортило торжества. «Ермак» уверенно вошел в гавань, оставляя за собой ровную полосу темной воды, покрытую кусками разбитого льда.

За двести лет существования Кронштадта «Ермак» был первым судном, которое вошло в гавань в это время года. В порту гремели оркестры, не смолкало «Ура!». Макаров в этот день – 4 марта 1899 года – записал в дневнике: «Все благополучно и эффектно…»

И это было действительно эффектно. Вышедшая на следующий день кронштадтская газета «Котлин», рассказывая о восторженной встрече «Ермака», писала, что «…в каждом из присутствующих невольно поднималось чувство гордости за нас, русских». Эта общая гордость выражалась в многочисленных телеграммах, которые в те дни поступали в Кронштадт со всех концов России.

Вот одна из них: «Лед, запирающий Петербург, Вы победили, поздравляю, жду такого же успеха в полярных льдах. ПрофессорМенделеев».

Макаров собирался сразу же следовать в столицу, но ему срочно пришлось менять планы. Неожиданно поступило тревожное известие: в районе Ревеля одиннадцать пароходов затерты льдами и терпят бедствие. Помощь требовалась немедленно. Снялись с якоря утром 9 марта. «Ермак» с Макаровым на борту вновь пересек замерзший Финский залив, на этот раз в обратном направлении. Ледокол за полчаса освободил корабли из плена и вошел в Ревель, ведя за собою, как на параде, все одиннадцать спасенных пароходов. И вновь толпы восторженных людей, оркестры, депутации…

4 апреля в два часа дня «Ермак» стал около Николаевского моста. (В октябре 1917 г. в том же самом месте станет крейсер «Аврора» и нацелится на Зимний). Все окрестные набережные были буквально забиты людьми – казалось, весь Петербург вышел встречать Макарова. И опять «Ура!», опять музыка… Первым по трапу поднялся на борт ледокола представительный господин в дорогой шубе и шапке: Сергей Юльевич Витте самолично явился поздравить Макарова (и заодно погреться в лучах его славы: я, мол, всегда за все прогрессивное, передовое…). Толпы репортеров осаждали Макарова и весь экипаж «Ермака». Расспрашивали, брали интервью.

Пресса широко разнесла по России весть об успехах ледокола. В честь Макарова устраивались многочисленные приемы. Появились знаменитые стихи:

В общем, весной 1899 г. Макаров переживал триумф. Однако уже тогда во всем этом звоне слышались явно фальшивые ноты. Восторженные надежды доходили порой просто до абсурда. Пресса вопила, что теперь можно будет плавать из Архангельска во Владивосток через Северный полюс по прямой, как по железной дороге между Москвой и Петербургом. Советовали отправлять во Владивосток письма… с «Ермаком». Так, дескать, дойдут быстрее. Газетчики разухабисто вещали: до Северного полюса рукой подать, «Ермак» все сможет…

Эти безответственные восторги в дальнейшем очень повредили как самому Макарову, так и всему делу освоения Арктики. Когда выяснилось, что путь к полюсу еще очень труден, а «Ермак», естественно, не в состоянии выполнить невозможного, те же самые газетчики в погоне за новой сенсацией стали писать о ледоколе уничтожающие статейки. «Взыскательные критики» ударились в «либерализм»: «Ах, вот куда пошли народные деньги – на адмиральскую авантюру? И зачем вообще народу, страдающему от плохих дорог и всяких там суеверий, освоение этого самого Северного полюса?»

Ну-с, сто лет прошло, и что же изменилось у господ «нейролингвистов»? Да ровным счетом ничего. Как были представителями «второй древнейшей профессии», так и остались. Как были тогда политиканы, пользовавшиеся чужими заслугами для «раскрутки» своих персон, так и остались. А по-настоящему честный и по-настоящему выдающийся человек – Степан Осипович Макаров, пытаясь решать задачи государственной важности, в итоге нарвался на очередные издевательства со стороны ничтожеств. Встретив пинок «из-под шпица», он проделал гигантскую работу, чтобы реализовать свой проект не через военные, а через гражданские каналы. Первые, еще незначительные успехи тут же стали преподноситься той самой прохиндейской «братвой» как фантастический триумф. Именно фантастический – потому что настоящая работа по реализации проекта еще только начиналась. И «стричь купоны» всей этой «братии» было еще не с чего. А очень хотелось!

Предстояли полярные экспедиции. Макаров, охлаждая восторги, писал (имея в виду экспедицию Норденшельда вдоль берегов северных морей):

«Экспедиция «Ермака» по тому же маршруту будет не легче, а опаснее, ибо корабль слишком велик для плавания в прибрежных водах, где летом льда гораздо меньше, а напор его слабее, чем в открытом морском пространстве».

Приведя целый ряд аргументов такого же характера, адмирал указал еще на одно существенное различие уже морально-психологического свойства:

«Если бы Норденшельд бросил свое маленькое судно и сошел с экипажем на берег, то его встретили бы, как героя; если же я брошу «Ермак», то меня за это не поблагодарят».

И в итоге счел «маловероятным», чтобы его ледокол смог в одиночку пробиться за одну навигацию к Беринговому проливу.

Макаров предвидел, что для успешной борьбы с тяжелыми льдами необходимы совместные действия нескольких ледоколов. Точнее, нужен ледокольный флот.

Ну, и где же, господа Вихров и К°, авантюризм Макарова на предмет Северного полюса? Исключительно в измышлениях «придурков от прессы» и ваших. Но ни в коем случае не в планах самого Макарова! Адмирал и здесь, как и в вопросах стратегии и тактики, опередил на полвека свое время , и советский ледокольный флот ходил по его маршрутам.

Но тогда, разумеется, его предостережений никто не слушал. Витте и К^о очень были не прочь и дальше погреться в лучах славы Макарова, а «под шпицем» злорадно дожидались его первых неудач, чтобы спустить на него собак и немедленно найти общий язык с Витте – ведь ему-то нужны были только гешефты!

А проблемы не заставили себя ждать. Прежде всего, еще до выхода в полярные широты, возникла размолвка с Менделеевым. Дмитрий Иванович, явно преувеличив свою роль в проекте (его помощь в плане влияния на Витте, конечно же, была неоценимой; но оттеснять Макарова на второй план – это безусловный перебор), пожелал возглавить научное руководство экспедициями. Но намерениям Макарова это никак не соответствовало. Он привык доводить затеянное им дело до конца сам. И вот – первый тревожный сигнал – Макаров и Менделеев не смогли договориться. Результат: Менделеев отказался участвовать в экспедиции, в которую вложил столько сил и надежд. Мало того, он написал обиженное письмо Витте:

«Покорнейше прошу ваше высокопревосходительство уволить меня от экспедиции в Ледовитый океан, предначертанной на сей год. Причиною моего отказа служит требование адмирала Макарова, чтобы я и избранные мною помощники во все время экспедиции находились в его полном распоряжении и исполняли не те научные исследования, которые заранее мною задуманы, а приказания г. адмирала, как единственного начальника экспедиции».

Правда, далее в Менделееве характер крупного государственного человека взял верх над уязвленным самолюбием, и это позволило ему закончить свое письмо так: «Ледокол «Ермак» может, по моему мнению, под руководством адмирала Макарова выполнить уже многое, важное как для изучения области полярных льдов, так и для славы России…».

Эх, Дмитрий Иванович! Разве можно было отправлять такое письмо Витте! Да ему было в высшей степени плевать и на славу России, и на изучение полярных льдов! Он, вероятнее всего, не дочитал письмо до конца, и уяснив, что Менделеев и Макаров поссорились, уже начал жалеть о том, что решил поддержать проект. В его намерения «погреться в чужой славе» вовсе не входило «вникать в чужие проблемы»!

В итоге – проиграли все. Менделеев лишил себя возможности стать исследователем Арктики – и кто знает, сколько бы новых открытий он мог сделать, и каких открытий! Макаров остался без помощи крепкого организатора и выдающегося ученого – быть может, все экспедиции «Ермака» на север от этого оказались менее успешными, чем они могли бы стать. Проиграла наша наука. Проиграла наша Родина.

Конечно, «себестоимость» конфликта между Менделеевым и Макаровым с точки зрения последствий оказалась очень велика. Но ведь и здесь, будь это в другой системной обстановке, ничего страшного бы не случилось. Да, Макаров и Менделеев проявили определенную недальновидность, не сумев договориться о распределении ролей в экспедициях. Но если бы над ними не стояла прогнившая система, представляемая Витте, то возникшие трудности вполне можно было бы преодолеть «в рабочем порядке». А так – насколько истошно-восторженными были вопли при встрече «Ермака» в Петербурге, настолько издевательскими были санкции, примененные к Макарову после неудач полярных экспедиций. И то, и другое не соответствовало, да и не могло соответствовать реальному положению дел.

Дальнейшее – известно. Первый же выход «Ермака» в полярные широты привел к повреждению в носовой части и необходимости возвращения в Ньюкасл на ремонт. После месячного ремонта в доке ледокол снова отправился на север, в район Шпицбергена. Второй выход во льды был более продолжительным, чем первый, был собран обширный научный материал, но ледокол снова получил пробоину в носовой части и дальше продвигаться на север не смог. Пришлось снова возвратиться в Ньюкасл.

Макаров сообщил Витте обо всех трудностях полярного плавания. Немедленно последовала телеграмма: оставаться в Ньюкасле, ждать комиссии. С необычной быстротой прибыла и сама комиссия. Во главе ее стоял «паркетный» адмирал А.А. Бирилев, давний и откровенный враг Макарова.

В эти дни Степан Осипович с нескрываемой душевной болью сообщал Ф. Ф. Врангелю: «Вы пишете, что я не люблю сознаваться в своих ошибках. Боюсь, что это, к сожалению, не так. Говорю, к сожалению, ибо эта откровенность мне теперь повредила… Мне бы послать телеграмму: «Ермак» отлично разбивает лед, подробности везу лично». Это было бы подло, но умно, потому что моей телеграммой я дал моим врагам случай организовать комиссию, и теперь еще вопрос, как я с ней рассчитаюсь».

Опасения Макарова оправдались. В заключении комиссии скрупулезно перечислялись недостатки «Ермака». Нельзя не признать, что многие из них были указаны справедливо: слабость корпуса, конструкция носа корабля и пр., но весь следственный тон этого документа отличался крайним пристрастием и недоброжелательностью. Заключение комиссии было написано так, как если бы Макаров грубо нарушил, к примеру, правила обучения гардемаринов во время плавания учебной эскадры. А то, что разбиралась уникальная, первая в истории экспедиция ледокола к полярным широтам, вообще не отразилось в заключении комиссии. Ничего удивительного! Бирилев и его присные ставили своей целью не помочь арктическим исследованиям, а навредить Макарову. Мотив тот же, что уже упомянутый нами, при дебильном глумлении: «А еще шляпу надел!».

Напакостить Макарову удалось. «Ермак» был отозван в Балтийское море. В либеральных изданиях появились бойкие «разоблачения» Макарова и его корабля. Как и положено в «дерьмократической» прессе, одни и те же писаки сначала – всего полгода назад! – вопили о том, что на Северный полюс пора покупать билеты, как на трамвай, а теперь – что Макаров, дескать, всех ввел в заблуждение, его пора «вывести на чистую воду». Сей пошлый каламбур применительно к экспедиции ледокола, видимо, приводил «нейролингвистов» того времени в буйный восторг. «Обличителями» сочинялись целые поэмы, обыгрывающие глумливую фразочку «богатырь «Ермак» нос сломал» – ах, как смешно, господа, не правда ли! – и при этом ни в грош не ставилось, что Россия получила самый мощный ледокол в мире, что был накоплен первый опыт плавания в арктических водах и собраны значительные научные материалы! Макаров оказался виноватым уже в том, что пустился в плавание на «Ермаке», а не просиживал штаны в кабинетике «под шпицем»!

В это время Макаров писал: «Говорят, что непоборимы торосы Ледовитого океана. Это ошибка: торосы поборимы, непоборимо лишь людское суеверие».

Благородный Степан Осипович употреблял достаточно мягкое слово «суеверие», хотя на язык так и просятся куда более соответствующие положению дел скотская спесь, тупость и одноклеточное глумление, а еще лучше – «ненормативная лексика»!

Но Макаров не был бы Макаровым, если бы опустил при этом руки. Он ввязался в изнурительную «бумажную» борьбу с системой, в которой у него практически не было никаких шансов спасти свой проект. Всесильный Витте в это время «прикинулся шлангом» и вообще не подавал голоса – ни на стороне Макарова, ни на стороне его врагов.

Нельзя сказать, что Макаров остался совсем в одиночестве. Нет, голоса в его поддержку звучали. Появились выступления в поддержку его исследований не откуда-нибудь, а из Скандинавии – признанной «суперавторитетной» области в части полярных дел. На его стороне выступили сами Нансен и Норденшельд. Выступили «за Макарова» и его английские «соратники» – те, кто принимал участие в постройке и ремонте «Ермака». Но решения-то принимали не они! Анекдотическая ситуация – вместе со статьями английских корабелов в защиту Макарова пришло сообщение от русского консула из Ньюкасла о том, что несколько матросов с ледокола дезертировали – ага, и в этом виноват Макаров, даже не умел команду подобрать!

Хоть «сам» Витте и не высовывался со своим мнением, но он дал указание своему «товарищу» (по-современному – замминистра) В.И. Ковалевскому подготовить подробную записку о перспективах полярных исследований. Тот подготовил, разумеется, с отрицательным заключением. Нам, дескать, далеко до Европы в этом отношении, и поэтому соваться в Арктику не следует.

Все шло к тому, что больше Макаров не взойдет на мостик «Ермака».

Но неожиданно практика одним ударом изменила ситуацию в его пользу.

В начале ноября 1899 года на Балтике неожиданно ударили сильные морозы. Финский залив замерз, множество судов безнадежно застряли во льду. Судовладельцы слали в министерство финансов и самому Макарову отчаянные телеграммы. Но это еще полбеды.

Как бы в насмешку над «шпицевиками», между Кронштадтом и Петербургом сел на мель и под давлением льдов дал течь только что спущенный на воду и проходящий испытания новейший океанский броненосный крейсер «Громобой» – тот самый, который скоро уйдет на Дальний Восток, чтобы писать летопись славы и драмы Владивостокского отряда. Ту уж все бумажки и все решения комиссий – побоку! Снова, как и в день первого прихода в Кронштадт, «Ермак» снялся с якоря и устремился на помощь.

«Громобой» удалось освободить довольно легко. Однако это было только началом. В ту зиму «адмирал Мороз» словно разъярился на русский военный флот. Не успел «Ермак» привести к стенке суперновейший крейсер, как получена новая, куда более тревожная, срочная телеграмма: у острова Гогланд на полном ходу наскочил на камни броненосец «Генерал-адмирал Апраксин».

Задача была куда сложнее «громобойской». Крейсер надо было дотащить до совсем недалекого причала, к тому же он вполне мог идти своим ходом, мощность машин огромная. Проблема была только в создании «водяного коридора». Да и ремонтные мастерские под рукой.

Остров же Гогланд – место глухое, пустынное, там не то что мастерских, и сарая-то не найдешь, где спрятаться. За каким чертом занесло туда «Апраксина» в это время года, интересно было бы спросить прежде всего «под шпицем», а потом у командира корабля. Броненосец береговой обороны, устаревшей модели, мощность машин совсем не та, что у «Громобоя». С камней стаскивать тяжеленный корабль и по чистой-то воде – проблема. В 1904 г. из-за этого крейсер «Богатырь» выйдет из строя до конца войны, и его выдающиеся боевые качества не удастся использовать – ни одна пушка ни разу не пальнет по японцам. А здесь мало расколоть лед и стащить каким-то образом корабль с камней, надо еще заделать пробоину – запас плавучести у броненосцев такого типа мал, и с затопленными отсеками его очень даже можно немедленно пустить на дно, вместо того, чтобы привести на базу.

Когда «Ермак» подошел к Гогланду, ситуация оказалась даже хуже, чем ожидал Макаров. «Апраксин» не просто сидел на камнях. Он умудрился застрять на том месте, где проходило сильное морское течение. Поэтому льды, давившие на борта и днище корабля, дрейфовали. А как потом станет ясно уже на опыте арктических исследований, именно при дрейфе льдов образуются торосы, поскольку льдины налезают друг на друга и в таком положении замерзают. Вот почему в первом рейде «Ермака» у Гогланда он напоролся на непроходимый лед. Но тогда-то это было внове!

Над тем местом, где страдал злосчастный броненосец, стоял громкий треск – казалось, что корабль вот-вот развалится на куски. Положение было критическим. Предстояла упорная и самоотверженная борьба за спасение «Апраксина».

Спасение броненосца превратилось в настоящую эпопею, продолжавшуюся почти всю зиму. «Ермак» четыре раза ходил через лед в Кронштадт и шесть раз – в Ревель: нужно было подвозить оборудование, топливо и т. п., эвакуировать больных. Наконец – успех: «Апраксина» удалось стащить с камней. Огромную пробоину кое-как заделали пластырями. И здесь пригодились идеи Макарова – пластырь был использован его системы и заводился по его методике. Но ведь рассчитан-то был пластырь на плавание в чистой воде, а не во льдах – любая острая кромка льдины могла его сорвать. От Макарова требовалось ювелирное мастерство – семь часов подряд «Ермак» предельно бережно вел тяжеленную тушу через Финский залив и благополучно привел в порт.

Успех был большой и неоспоримый. Если бы не Макаров и его «Ермак», броненосец был бы обречен на гибель. Макаров не преминул заметить по этому поводу в одном из своих сочинений: «Броненосец «Генерал-адмирал Апраксин», стоящий четыре с половиной миллиона, был спасен ледоколом «Ермак», который одним этим делом с лихвой окупил затраченные на него полтора миллиона».

Заметим, что Витте изначально выделял под строительство «Ермака» не полтора, а три миллиона. Макаров из этой суммы сэкономил половину – он всегда берег казенное имущество куда старательнее, чем личное. Нонешним «нейролингвистам» от «дерьмократии» этого, разумеется, не понять.

Власти опять сменили гнев на милость, и Макаров вместе с командиром «Ермака» М.П. Васильевым получили несколько лестных поощрений. Витте все-таки надеялся снова «погреться в лучах макаровской славы». Несмотря на брюзжание «из-под шпица» (Бирилев и К° с упорством, достойным лучшего применения, доказывали, что «Ермаку» не следует выходить за пределы Финского залива), было принято решение о продолжении полярных исследований.

Похоже, что сыграла роль и «скупость» Макарова – Витте мог и прислушаться к тому, что сэкономлены полтора миллиона. Вообще-то он привык иметь дело с совсем другого рода финансовыми операциями – будучи сам крупным «специалистом» по «использованию казенных денег не по первоначальному назначению», он ото всех ожидал липовых отчетов о якобы неизбежных перерасходах. А тут – подумать только!

Эх, как же тяжело честному и умному человеку иметь дело с дураками и жуликами! Даже и тогда, когда он во всем прав, и сам «адмирал Мороз» – на его стороне.

Но Макарову недосуг было выяснять отношения. Поскольку в «гнилой стене» удалось опять пробить брешь, он с прежним жаром принялся за дело. Опыт прошлых экспедиций показал, что ледокол нуждается в некоторых конструктивных усовершенствованиях. Постановили укрепить носовую часть, а также удлинить ее (предполагалось, что так будет легче раскалывать тяжелые ледяные поля). Специальная комиссия утвердила эти предложения. Летом 1900 года «Ермак» вновь пришел в Ньюкасл для соответствующих переделок. Объем работ оказался достаточно большим – только в феврале следующего года ледокол снова прибыл в Кронштадт.

На этот раз «Ермак» ходил в Англию без Макарова – Степан Осипович был назначен главным командиром Кронштадтского порта, и должен был заниматься неотложными служебными делами. А дел было по горло – ведь тогда главный командир Кронштадта фактически командовал всем Балтийским флотом. Ему подчинялись все флагманы.

Но, ожидая возвращения «Ермака», Макаров ни на минуту не прерывал подготовки новой полярной экспедиции, а заодно и написал новую книгу – «Ермак» во льдах». Когда он все это успевал – остается только изумляться. К тому же издал ее Макаров за свой счет – тираж в 2 000 экземпляров обошелся ему в 8 000 рублей. «Спонсоров», выражаясь современным «птичьим языком», у адмирала не было!

Маршрут новой экспедиции был утвержден следующий: надо было пройти мимо северной оконечности Новой Земли и далее через Карское море к устью Енисея и обратно. 16 мая «Ермак» вышел из Кронштадта навстречу полярным льдам.

Спустя месяц ледокол подошел к Новой Земле. На этот раз «адмирал Мороз» был против Макарова. Обычно здесь в такое время года льда почти нет, но на этот раз все было наоборот – чистой воды почти не было. Макаров ни за что не пожелал отступать, хотя даже современные могучие ледоколы, вплоть до атомоходов, идут в такие льды с известной осмотрительностью и осторожностью. В результате «Ермак» оказался затерт льдами посреди сплошного ледяного поля. Сильный ветер нес ледяные поля на северо-восток, то есть в направлении, прямо противоположном обратному движению к незамерзающему пространству океана. Положение экспедиции становилось угрожающим. Льды зажимали ледокол все сильнее. Возникла реальная перспектива раздавливания корпуса (самое страшное, что может произойти с кораблем во льдах). Работали все до одного, пытаясь как-то освободить «Ермака». Вот запись из дневника Макарова:

«Все, начиная от меня, вышли на работу с лопатами, кирками и прочими инструментами. Казалось вначале, что работа идет чрезвычайно успешно, ибо теплая вода из холодильников производила обильное течение, в то время как мы руками разбрасывали куски льда в разные стороны. После 1½ часов усиленной работы лед под нами зашевелился, и из-под низа выступили такие тяжелые глыбы, которых прежде совсем не было видно. Место, в котором мы работали, казалось заполненным льдом еще более, чем прежде. Это далеко не остановило энергии, и работы усиленно продолжались до вечера. Потом, поднявшись на ледокол, я увидел, какую ничтожную часть работы мы произвели. Очевидно, руками в Ледовитом океане много не сделаешь».

Назревала опасность зимовки во льдах. В предвидении этого был уменьшен рацион, организована группа из нескольких человек, чтобы пешком добраться до Новой Земли и передать вести о «Ермаке» на родину.

Вдруг 6 августа ветер переменился. Льды стали быстро расходиться, образовались большие полыньи, и вскоре корабль уже шел полным ходом. «Адмирал Мороз» положительно почитал адмирала Макарова своим другом! Но время было потеряно, а запас топлива в мучительных попытках пробиться через сплошной лед угрожающе сократился. И во изменение первоначального плана достигнуть устья Енисея Макаров приказал взять курс к Земле Франца-Иосифа – пустынным и малоизученным островам, куда никогда еще не заходил ни один русский пароход.

В конце августа ввиду неблагоприятной погоды экспедиция раньше срока повернула обратно. С тяжелым сердцем приближался Макаров к Кронштадту. Он знал – придется слушать злорадное брюзжанье «умников», не желающих понять, что Ледовитый океан – это не «Маркизова лужа», что материалы, собранные экспедицией, исключительно ценны, а приобретенный практический опыт сослужит огромную пользу последующим полярным плаваниям.

«Вся ответственность как за мою мысль, так и за ее исполнение лежит на мне одном», – так написал Макаров царю еще 10 июня, еще на подходе к ледяным полям.

Все неудачи экспедиции он готов был принять на себя. Ледокол? Он полностью оправдал свое назначение. Команда? Она вела себя превосходно! Люди, которых «адмирал Мороз» вроде бы уже приговорил к тяжелой зимовке, вели себя с исключительным мужеством, и на каждого из них Макаров готов был положиться как на себя самого. Позже, отправляясь на Дальний Восток он возьмет их с собой – и Васильева, и Шульца, и других – и они разделят с ним его трагическую и одновременно героическую участь.

Но теперь Макарова не хотели слушать. Слушали Бирилева – ну, как же! Он ведь предупреждал, и не он ошибся в расчетах, а главное – не он же застрял во льдах! А то, что, сидя в кабинетике «под шпицем», а не стоя на мостике «Ермака» посреди бескрайних ледяных полей, произносить «умообразные» словеса куда как проще, особливо задним числом, – это же разве под силу взять за основу принятия решений?

Достопочтенный Алексей Алексеевич Бирилев, как мы знаем, еще проявит в полной мере исключительную «вертлявость» своих спинномозговых извилин. Не кто иной, как Бирилев, кроме отказа от пересылки на Дальний Восток миноносцев и отзыва Вирениуса на Балтику (после отъезда Макарова именно Бирилев сядет на его место главного командира Кронштадтского порта), будет организовывать вместе с Рожественским отправку 2-й Тихоокеанской эскадры. Ну, а после Мадагаскара он будет писать письма на высочайшее имя с пожеланиями отозвать эскадру обратно, точно зная, что царь этого уже нипочем не сделает. Но – зато потом можно будет сказать: «Я же предупреждал, я же писал!». Это Бирилев, после неоднократных депеш Рожественского с просьбами об освобождении от командования эскадрой «по состоянию здоровья», посланных по дороге к Цусимскому проливу, будет назначен командующим эскадрой вместо Рожественского и отправится во Владивосток, дабы вступить в командование тотчас же по прибытии эскадры. Узрев два поврежденных миноносца и легкий крейсер-яхту «Алмаз» – все, что осталось от огромной эскадры в 38 вымпелов, Бирилев сделает озабоченную мину, – ну вот, видите, Ваше Императорское Величество, я же предупреждал! – сядет в поезд и отправится обратно в Петербург, под обожаемый «шпиц». И избежит всякой ответственности за гибель флота и проигранную кампанию!

Ну, а что же Витте? Ведь Сергей Юльевич был в ту пору на вершине власти.

Преподобный Витте палец о палец не ударил, чтобы помочь Макарову. Более того, он его предал самым бесцеремонным образом. Даже отказал в отпуске ничтожных трех тысяч рублей для печатания его книги «Ермак» во льдах», о которых тот, будучи, как обычно, стесненным в средствах, у него попросил.

Все отношение «либерал-временщика» к Макарову объясняется самым очевидным образом. Купец с замашками местечкового еврея ясно виден и здесь. Пока можно было «погреться в лучах» макаровской славы, Витте демонстративно – так, чтобы это было всем видно – «покровительствовал» ему. Но вот начались трудности – отчасти случайные, отчасти неизбежные. И тогда Макаров стал не нужен. Зачем же связывать себя с человеком, который не приносит непосредственной политической прибыли? А что до освоения северных областей России… это не к спеху…

Десять лет спустя незадачливый «великий реформатор» будет проживать государственный (весьма приличный) пенсион на заграничных курортах и пописывать свои пресловутые мемуары. Что там проваленная дальневосточная политика, позорный мир с Японией, надсадные работы по «выпрямлению» Транссиба и воссозданию флота, что там потрясенная революционными событиями страна, жуткая свирепая реакция и т. п.! Сергею Юльевичу не до того. Он старательно изображает, какие хорошие дела делались под руководством и при участии себя, любимого.

Не обошел он своим вниманием и Макарова. Как же у него это выглядит? А вот как: «…был по моей инициативе заказан ледокол «Ермак», ближайшей целью ледокола была уменя та мысль, чтобы…» и т. д.

Моей… У меня… Блеск! Да кто же это пишет?! Тот самый Витте, от которого в свое время с таким трудом удалось добиться поддержки макаровского проекта (мы уже видели, как именно он его поддерживал).

Дальше – больше. Оказывается, во всех трудностях полярных плаваний виноват один покойный адмирал, поэтому-де «те проекты, которые я имел в голове, не осуществились…».

Он «имел в голове» проекты исследования Арктики! Он, а не кто-нибудь другой… Что там какой-то Макаров, какой-то Менделеев, какой-то Тян-Шанский – кто это, собственно, такие? Не помню, чтобы они что-то путное предлагали…

Вот так вот. Разумеется, в мемуарах ни слова не сказано, что это именно он, Витте, наслал на Макарова комиссию Бирилева, что именно он подал на подпись царю проект указа, фактически отстранивший адмирала от участия в работе по освоению Северного морского пути. В общем, Витте как Витте.

13 октября 1901 года, после возвращения Макарова из третьей полярной экспедиции, министерство финансов распорядилось:

«1) ограничить деятельность ледокола «Ермак» проводкою судов Балтийского моря;

2) передать ледокол в ведение Комитета по портовым делам с освобождением вице-адмирала Макарова от лежащих на нем ныне обязанностей по отношению к опытным плаваниям во льдах…»

И все. Ни благодарности, ни признания заслуг.

Смерть помешала Макарову продолжить борьбу за освоение Арктики. Он не успел даже издать материалов третьего полярного плавания. Его унизительно отставили от им же начатого дела. А главное – само-то дело забросили.

Через несколько лет, после несчастного исхода русско-японской войны, Менделеев с горечью скажет: «Если бы хоть десятую долю того, что было потеряно при Цусиме, было затрачено на достижение полюса, эскадра наша, вероятно, пришла бы во Владивосток, минуя и Немецкое море, и Цусиму».

Дмитрий Иванович после этого подлого указа помирился с Макаровым. Ни тот, ни другой при всей вспыльчивости и стремлении к самостоятельности в решениях, не были мелочно-злопамятными. Даже в Порт-Артуре Макаров помнил о юбилее Менделеева, а Менделеев всю оставшуюся жизнь отстаивал правильность идей Макарова об освоении Северного морского пути. Но дело освоения Арктики затормозилось надолго.

В 1916 г. будет принято решение об организации военной флотилии Ледовитого океана. Взоры «из-под шпица» обратятся в ту же сторону, куда когда-то так пристально смотрел Макаров, отправляясь на «Ермаке» в Баренцево море. В качестве флагмана будущей океанской флотилии в Мурманск придет выкупленный из японского рабства легендарный «Варяг». Его встреча превратится в триумф. Всем, высыпавшим на берег моря, покажется, что времена величия российского флота возвращаются. Стихийно, разметая полярную ночь, вспыхнет тысячеголосый хор: «Врагу не сдается наш гордый «Варяг»!». Может быть, кому-то из собравшихся померещится, что на мостике крейсера, преодолевшего гигантский путь из Тихого в Ледовитый океан, стоят рядом Всеволод Федорович Руднев и Степан Осипович Макаров…

Но – это только мечты, иллюзии. Годы рабства не прошли даром, «Варяг» вынужден будет уйти на ремонт в Англию, откуда он уже не вернется. Протирая глаза (может, от холода, может, от слез), все увидят, что на мостике нет ни Руднева, ни Макарова. И только сполохи полярного сияния провожают уходящий в небо луч боевого прожектора навсегда исчезающего в холодном море легендарного крейсера…

Детище Макарова – ледокол «Ермак» – надолго пережил своего создателя. Уже за первые 12 лет он провел через льды Балтики около 1000 судов.

Под красным флагом Советской Родины «Ермак» покрыл себя новой славой. В 1918 году во время знаменитого Ледового перехода он вывел боевые корабли из Гельсингфорса в Кронштадт, предотвратив захват нашей эскадры кайзеровскими войсками. После революции он уже мог не исполнять царских указов о запрете выхода за пределы Балтики. В 1938 году «Ермак» снимал со льдины экипаж первой в мире станции «Северный полюс». Хоть сам «Ермак» до полюса не дошел, но станция-то дрейфовала к «Ермаку» именно с полюса! Так что Северный полюс сам пришел к «Ермаку», Макаров и тут оказался пророком.

Во время Великой Отечественной ветеран нашего ледокольного флота проводил через льды корабли полярных конвоев. И в своих полярных предначертаниях Макаров в самом буквальном смысле опередил свое время на две мировые войны! Его дипломатия в Англии, где он c бокалом в руке уверял английских корабелов, что он, военный моряк, строит сугубо мирный корабль, была предельно дальновидной. «Ермак», хоть и не нес на гафеле военно-морского флага, воевал! Он мог бы нести этот флаг с полнейшим на то основанием.

В 1949 году страна отмечала 100-летие Макарова. Тогда же полвека исполнилось «Ермаку». В виде достойного признания заслуг корабля старейший наш ледокол был награжден орденом Ленина.

Сегодня «Ермака», к сожалению, не существует – он отдан на слом. А, между прочим, зря – он мог бы с почетом встать на вечную стоянку где-нибудь в Мурманске или Североморске, подобно легендарной «Авроре». Ведь по возрасту-то они – ровесники!

Может быть, ответ на мерзостную «псевдошимозную» бомбу насчет «провала идеи Макарова о достижении Северного полюса на ледоколе» оказался длинноват, но будем надеяться, что он достаточно исчерпывающий. И в этой «бомбе» никакой «шимозы» нет, одна вонь. И брошена-то она мимо цели!

Осталась одна, но особенно «благоухающая» бомба из информационного «залпа» г-на Вихрова – это «глубокомысленные» рассуждения стратегического характера об абсолютной необходимости прихода эскадры Рожественского и следующих отсюда перспективах сухопутных операций.

Во-первых, то, что было сосредоточено в Порт-Артуре, «флотом» не называлось и называться не могло. Флот – это соединение кораблей, способное контролировать определенную акваторию, и по этой причине два флота одной и той же страны в одной акватории существовать не могут. Флот – это все корабли, находившиеся в Тихом океане на период военных действий либо направляющиеся туда для таковых. Поэтому рассуждения о том, что один флот стоит в Порт-Артуре, второй – во Владивостоке, а третий формируется и скоро двинется к Порт-Артуру – это полная безграмотность. Можно говорить об эскадрах и отрядах, как на самом деле все и именовалось.

Во-вторых, представлять себе некое соединение из Порт-Артурской эскадры, эскадры Рожественского и Владивостокского отряда можно только чисто теоретически, поскольку предвоенная ситуация и непомерно растянутые коммуникации не позволяли реализовать это практически. Любой, кто в состоянии представить себе, что означает введение в строй большого корабля, не примет всерьез заявление о том, что «заканчивается строительство 4-х новейших броненосцев, и вскоре большой флот двинется на Дальний Восток». От окончания строительства корабля до ввода в строй должно пройти время в пределах года – именно столько времени необходимо на освоение корабля экипажем и приобретение им должной боеготовности. Из этих самых «четырех новейших броненосцев» были относительно боеспособными только два – «Суворов» и «Александр III». Да и то, не принимая участия ни в каких боевых действиях, они могли считаться только прошедшими испытания (показавшие, кстати, что они не реализуют своих проектных технических показателей). Следовательно, даже эти два броненосца нуждались в доделках и регламентных работах, т. е. в бой идти еще не могли. Что же до «Орла» и «Бородино», то эти корабли вообще не прошли еще должных испытаний, и посылать их в бой против сильного и – главное! – накопившего большой боевой опыт противника означало просто избавляться от них. Остальные корабли эскадры Рожественского представляли собой сущую «вавилонскую смесь», считать которую реальной силой было бы, мягко говоря, странно.

И вот это все называется «большим флотом», прибытие которого на Дальний Восток – залог победы? Ни по времени, ни по пространству изображаемая ситуация «российский флот после соединения эскадр будет обладать господством на море» не является осуществимой. Столь же «убедительно» можно было бы представить себе присоединения к Тихоокеанскому флоту еще и эскадры из Черного моря – подумаешь, турки не пускают через проливы наши корабли! А вот возьмем и «проанализируем стратегическую ситуацию» с переходом еще и Черноморского флота на Дальний Восток, да еще и добавим, что это надо сделать «во что бы то ни стало». Вот где получится преимущество-то!

В-третьих, вожделенное для Вихрова представление о сосредоточении в Маньчжурии миллионной армии за счет сосредоточения трех эскадр – чепуха. К лету 1905 г. на границах Маньчжурии и так сосредоточилась миллионная армия, несмотря на все предыдущие поражения и гибель флота. И стратегических резервов у Японии уже не было. Так почему же не выиграть войну в той не воображаемой, а реальной ситуации, которая имела место? Ведь, как мы уже констатировали, броненосцы по суше не ходят!

Итак, вся якобы «тщательно проанализированная» стратегическая ситуация ничего общего с реальностью не имеет. Объединение эскадр – фикция, и, кроме того, необходимым условием сосредоточения в Маньчжурии сухопутных сил, достаточных для разгрома японцев, сие объединение, даже если предположить эту фикцию как осуществленную, не является. То есть, наезд на Макарова даже и с этой стороны не есть настоящая бомба, а чистейший «мыльный пузырь»!

Полную собственную безграмотность г-н Вихров показывает и по части проблемы разнородности кораблей 1-й эскадры Тихого океана, поскольку морально устаревшие «Севастополь», «Полтава» и «Петропавловск» были однотипными, а «Пересвет» вместе с «Победой» были отнесены к эскадренным броненосцам исключительно по «шпиц-императорской» дурости – проектировались и строились они как тяжелые океанские броненосные крейсера. Но об этом речь пойдет ниже.

Вдобавок нашему «ученому» полезно знать некоторые вещи из области флотской терминологии, незнание которых является позором даже в судомодельных кружках для детей.

Дадим ему в помощь цитату из автобиографической повести Валентина Пикуля «Мальчики с бантиками» о школе юнг на Соловецких островах, работавшей во время Великой Отечественной.

«– Морская миля, – рассуждал вслух Зайцев, – есть длина одной минуты дуги земного меридиана. В нашей стране она равняется тысяче восьмистам пятидесяти двум метрам. Точнее – с тридцатью сантиметрами. Такую же длину имеет и узел, служащий на флоте мерою движения корабля. Они равнозначны. Но миля означает расстояние, а узел – скорость. Нельзя сказать: «Мы шли со скоростью десять узлов в час». Эта фраза архибезграмотна, ибо само слово «узел» означает расстояние, пройденное кораблем за часовой отрезок времени. Моряки говорят: «Даем (или – делаем) десять узлов». Вот это правильно! Морская миля, в свою очередь, делится на кабельтовы. В миле их десять. В каждом по сто восемьдесят пять метров и двадцать сантиметров. Плюс еще три сантиметрика, но эта ерунда редко учитывается».

И еще добавим к ликбезу Валентина Саввича: моряки не говорят: «Столько-то кабельтоВ», но «кабельтовЫХ». Так что «60 кабельтов» между кораблями – это то же, что и «десять узлов в час».

А слово «мАтелот» (не мОтелот, бедолага Вихров) означает «соседний в строю корабль СВОЕЙ эскадры», посему «сосредоточить огонь на мателоте противника» никак невозможно, независимо от наличия или отсутствия пресловутой «палочки над Т».

Приемлемо только для героев «Кондуита и Швамбрании», у которых гордый «Бренабор» тянул сто узлов в час, но они-то не претендовали на «позиции ученых»… Но даже и они, легкомысленные юные гимназистики, умели отличать военную кАмпанию от кухонной или подзаборной кОмпании.

У великого «дедушки» Ивана Андреевича Крылова все-таки Моська, лаявшая на Слона, имела куда больше оснований для своей пропагандистской деятельности, чем наш «лауреат» подозрительной премии «Russo-Japanese War Research Society», взявшийся «развенчивать» Степана Осиповича Макарова. Кроме собственного пошлого ничтожества, он ничего не продемонстрировал. А заодно и те «нейролингвистические» идеологи, которые стоят у него за спиной, чтобы утверждать означенные выше мифы стараниями ему подобных.

Так что же, получается, что даже Макаров ничего не мог предложить, чтобы исход русско-японской войны был иным?

Мог. И предлагал. Но вот суть его предложений до тех, кто мог и должен был их реализовать, не дошла.

А что должно было получиться, мы рассмотрим в следующей главе.