Плавание в мирное время есть школа для войны.

Прежде, чем вслушиваться в залпы главного калибра кораблей и страшные взрывы мин, нельзя не задуматься: как же так получилось, что героический и легендарный в своей непобедимости российский военный флот оказался бессильным в столкновении с флотом скороспелого агрессора – Японии – и надолго списал Россию со счетов как мировой военно-морской авторитет?

Среди причин, вызвавших почти непрерывную цепь неудач российского флота, особое место принадлежит причинам, связанным с человеческим фактором – людьми, которые сражались на море «за веру, царя и Отечество».

Военно-морские силы России в конце XІX-начале XX века представляли собой своеобразное «государство в государстве», т. е. гораздо более самостоятельную и автономную, чем теперь, организацию, объединяющую (почти без преувеличения) избранных людей из всех сословий. Образно говоря, моряки сами строили или заказывали корабли, принимали их и готовили к боевым действиям, сами потом на этих кораблях шли в бой, сражались, гибли, уничтожали корабли после боя, а иногда – и без боя (как, например, наши черноморские знаменитые адмиралы во время Крымской войны). Потом сами свои корабли ремонтировали, поднимали, расследовали обстоятельства событий, судили, оправдывались, искали пути к устранению недостатков, намечали пути возрождения и обновления флота. И сами друг друга награждали и наказывали, хотя здесь последнее слово оставалось за государем императором. Традиции военно-морского флота, заложенные еще при Петре Великом, сохранялись почти 200 лет. Некоторый отход от них наметился после Крымской войны, хотя и во время этой, несчастной для России, войны, наш флот не потерпел ни одного поражения в непосредственных столкновениях с врагом. Но уже тот факт, что главные силы Черноморского флота пришлось затопить, не принимая боя с подавляюще превосходящим противником, породил новые тенденции. На флот пришли пар, броня и нарезные орудия, сделавшие паруса, тараны и абордаж достоянием прошлого. Новая техника властно требовала и новых людей.

К началу XX в. личный состав российского флота включал строевых чинов корабельной службы: нижних чинов и кондукторов, флотских обер- и штаб-офицеров, адмиралов. Кроме лиц этих категорий, на кораблях служили судовые инженер-механики (носители специальных званий, а не чинов, но морских мундиров), медики, священники (только на кораблях 1 ранга), гражданские чиновники-содержатели различного имущества. Все они находились на положении офицеров.

На положении строевых чинов находились и гардемарины Морского кадетского корпуса, и воспитанники Морского инженерного училища во время практических плаваний на кораблях, но они не принимали присяги и на войну с японцами не посылались. Исключение составляли немногочисленные юнкера флота (дублировали офицеров), очень редкие волонтеры и офицеры других родов службы.

На берегу служили многочисленные офицеры по Адмиралтейству, инженер-механики и корабельные инженеры, медики и прочие классные чиновники. Под управлением военных состояла целая армия вольнонаемных мастеровых казенных заводов и верфей. Среди корабельных нестроевых нижних чинов были писари и музыканты. Допускалось принимать на корабли также штатских капельмейстеров и рестораторов. В походах на госпитальных судах участвовали также женщины – сестры милосердия и жены офицеров. Так что западный принцип – «женщина на корабле – к несчастью» – в русском военном флоте не работал. Иные самоотверженные дамы даже сопровождали своих мужей в плаваниях, перемещаясь параллельно эскадрам на коммерческих судах регулярных линий и посещали корабли в портах. Русско-японская война дала свои примеры героизма русских женщин, но это – предмет отдельного исследования.

Важнейшей особенностью семи лет, предшествовавших русско-японской войне, было значительное увеличение количества личного состава, вызванное массовой постройкой новых боевых кораблей. Уже в 1897 г. ежегодный план набора нижних чинов превысил 10 тыс. человек, в 1899 г. было призвано 14040, а в 1904 г. – 15642 новобранца. Общая численность нижних чинов в 1900–1903 гг. увеличилась с 48,7 тыс. до 61,4 тыс. человек (второе место в мире после британского флота). Набор призывников во флот с 1898 г. стал осуществляться во всех губерниях России (кроме «окраин»), а не только в приморских, как ранее. Для морской службы в первую очередь отбирались люди, знакомые с техникой, в том числе промышленные рабочие. В 1899 г. грамотные призывники составили около половины пополнения Балтийского флота. К 1905 г. среди нижних чинов насчитывалось около 50 % призванных из крестьян и около 30 % – из рабочих.

Рост грамотности и сознательности матросов настоятельно требовал изменения методов воспитания и совершенствования системы стимулирования служебной активности. Однако офицерский корпус и судовые священники оказались совершенно к этому не готовыми. В основном придерживались традиционных установок, основанных на незыблемости веры и заведомом превосходстве барина над крестьянином. Между тем некоторые матросы не без влияния революционных идей в своем политическом развитии оставили позади не только служителей церкви, но и большинство офицеров. Объективными поводами для недовольства матросов российского флота были также низкий уровень жалования, исполнение вестовыми обязанностей денщиков при офицерах, различные ограничения прав, которые можно было расценивать как унижающие человеческое достоинство. Для командного состава флота, привыкшего смотреть на «нижние чины» как на некую безликую массу, предъявление матросами не только «экономических», но и политических требований на пороге и во время революционных событий 1905–1907 гг. явилось полной неожиданностью.

В 1900–1901 гг. учебные отряды на Балтике и на Черном море были расширены и преобразованы в самостоятельные части, выведенные из состава флотских дивизий. Во главе отрядов поставили постоянных начальников в чинах контр-адмиралов.

Учебно-артиллерийский отряд Балтийского флота готовил артиллерийских офицеров и квартирмейстеров, а для Балтики и Сибирской флотилии – также комендоров и гальванеров. Он объединял Артиллерийский офицерский класс, Артиллерийскую школу для нижних чинов и судовые команды приписанных к отряду трех старых броненосцев, крейсера «Минин», минного крейсера «Воевода» и канонерской лодки «Гроза». Штат переменного состава Артиллерийской школы довели до 920 учеников старшего класса и до 1000 вновь поступивших из новобранцев. Учебно-минный отряд Балтийского флота, объединивший Минный офицерский класс, Класс минных механиков, Минную школу для нижних чинов и судовые команды 8 кораблей различных классов, готовил для всего флота минных офицеров и механиков, минных и минно-машинных квартирмейстеров, а для Балтики и Сибирской флотилии – еще минеров и минных машинистов. Штатом Минной школы предусматривалось обучение 675 учеников старшего класса и 650 человек нового набора. С 1900 г. Учебно-минный отряд готовил также минеров, обученных радиотелеграфированию.

В летних кампаниях все учебные отряды дополнялись броненосцами, крейсерами и миноносцами из боевого состава. Ученики отдельных школ – машинных, строевых квартирмейстеров и других – практиковались в основном на устаревших кораблях. Появление новейшего специализированного учебного судна «Океан», лучшего для практики машинистов и кочегаров, открывало перспективы наиболее рационального подхода к подготовке специалистов. Однако эта перспектива в отношении артиллеристов и минеров была отчасти реализована только после войны.

Возраставшие потребности эскадры Тихого океана вызвали появление новых учебных подразделений. Так, в декабре 1899 г. во Владивостоке была создана постоянная Школа строевых квартирмейстеров с 6-месячным зимним курсом обучения. В 1903 г. по ходатайству контр-адмирала В.К. Витгефта крейсер 1 ранга «Дмитрий Донской» отправили на Дальний Восток в качестве учебно-артиллерийского корабля.

Достаточно высокий уровень развития системы подготовки нижних чинов позволил в военное время успешно обучить многочисленных новобранцев и направить их на корабли. Дополнительные потребности покрывались призывом 6,6 тыс. запасных матросов и унтер-офицеров, которые на кораблях 2-й эскадры Тихого океана составили от 15 до 23 % общей численности нижних чинов. Так что многочисленные заявления военно-морских историков о том, что «против монолитно-спаянных» экипажей Того действовали неумелые новобранцы, совершенно не соответствуют действительности и должны быть отнесены к той же «нейролингвистике», о которой мы уже говорили во введении.

Опасности войны не вызвали возрастания дезертирства, что свидетельствует о достаточно высоком моральном духе рядового состава флота. Немногочисленными «нетчиками», как и до войны, оказывались матросы «дурного поведения», зачастую из разряда штрафных, т. е. бывших под судом. Даже в исключительно тяжелом и длительном походе 2-й Тихоокеанской эскадры на театр военных действий «нетчиков» были единицы. Так, по свидетельству обер-аудитора этой эскадры В.Э. Добровольского, среди нижних чинов (почти 16 тыс. человек!) был зафиксирован всего один побег – с крейсера «Адмирал Нахимов» в Малаккском проливе. Беглец был подобран иностранным судном и вернулся на эскадру.

Случаи рукоприкладства офицеров по отношению к матросам не были правилом, хотя и имели место.

В боях нижние чины, как правило, сражались храбро и самоотверженно. Многие раненые оставались в строю. Даже в безнадежных условиях люди до конца оставались на боевых постах, выполняя завет русского флота: «Погибаю, но не сдаюсь!». Эта традиция, ставшая «визитной карточкой» русских моряков, воспроизводилась снова и снова. Она не была прописана открытым текстом в Морском уставе, но выполнялась как нечто само собой разумеющееся.

Качество специальной подготовки (профессионализм) матросов и унтер-офицеров в начале XX в. было достаточно высоким. Достижение его обеспечивалось экстенсивным путем – за счет увеличения сроков обучения. Неоправданно много времени тратилось на теоретический курс и строевую подготовку. В практическом обучении комендоров не применялись береговые тренажеры, зато во время практического плавания стремились к освоению всех систем артиллерийского вооружения, количество которых из года в год возрастало. Так, в кампании 1900 г. ученики-комендоры старшего класса проходили 21 урок стрельбы из различных орудий, имевшихся на кораблях учебно-артиллерийского отряда, в том числе из новейших патронных, а также из совершенно устаревших образца 1867 г.

Нижние чины сверхсрочной службы и кондукторы появились в российском флоте в 90-х гг. XIX в. по примеру некоторых западноевропейских флотов. Число сверхсрочников (оставшихся на службе свыше 7 лет) из-за ничтожного жалования и одинакового положения с чинами «срочной» службы было ничтожным. Мало было и чинов сравнительно привилегированной категории – кондукторов и старших боцманов флота, которые имели свои «кают-компании», особые каюты на кораблях и носили форму одежды наподобие офицерской. Комплектование кораблей кондукторами и старшими боцманами затруднялось отсутствием специальной системы их подготовки при достаточно сложном экзамене и малыми размерами жалования. Жалование кондуктора на берегу составляло 45–55 руб. в месяц – т. е. столько, сколько мог заработать квалифицированный мастеровой, не стесненный к тому же строгими требованиями военной службы.

В боях кондукторы и старшие боцманы, по существу будучи избранными из лучших нижних чинов, вели себя храбро, руководили устранением повреждений, иногда заменяли офицеров. Об этом свидетельствуют их почетные места в списках награжденных. Так, из очень немногих моряков, получивших за Порт-Артур 1-ю степень Знака отличия Военного ордена, были старший боцман Лукьян Полынкин («Баян»), кондукторы Павел Попов («Севастополь») и Андрей Черных («Новик»).

События войны показали, что при обеспечении грамотного управления и личной примерности офицеров нижние чины флота были вполне на уровне требований, предъявляемых боевой обстановкой.

Так в чем же было дело?

Вопрос был поставлен ребром уже в марте 1905 г. Развязка драмы еще не наступила. 2-я Тихоокеанская эскадра упорно шла вперед, навстречу своей гибели. Царь и «чины из-под шпица» строили – все еще строили! – планы разгрома Японии, хотя позади уже был потерянный Порт-Артур вместе с 1-й Тихоокеанской эскадрой, Ляоян и Мукден. Многие участники обороны Порт-Артура и боя в Желтом море вернулись в Россию. Управляющий Морским министерством адмирал Ф.К. Авелан обратился с секретным письмом к Главному командиру Кронштадтского порта А.А. Бирилеву. Старая лиса Авелан очень хорошо почувствовал запах жареного и дискомфорт своего кресла.

Исключительно озабоченный тем, что «об обороне Порт-Артура имеется крайне мало документов», Авелан просил Бирилева обязать всех офицеров, имевших «отдельное командование», представить описание событий, непосредственными участниками которых они являлись. Заметим, что ни Авелан, ни Бирилев «непосредственными участниками» событий на Дальнем Востоке не являлись, но посылка 2-й и 3-й Тихоокеанских эскадр навстречу неминуемому разгрому была их прямым делом.

Лицемерно изображая высшую объективность, Авелан писал: «Было бы желательно особенно подробно изложить все морские события с указанием возможных причин и следствий, а также выводов, которые могли бы служить к наилучшему освещению специальных вопросов, дабы всецело воспользоваться уроками текущей войны. Критика действий других лиц, по вполне понятным причинам, не может быть допущена в этих описаниях». Причины, вполне понятные Авелану, были очевидны и для Бирилева. На кого же еще спихивать ответственность за потерю Порт-Артура, как не на самих участников обороны крепости?

И это при всем том, что Порт-Артур держался с фантастическим упорством, будучи отрезан с суши и заблокирован с моря, до декабря 1904 г., хотя японцы приглашали на торжественный прием по случаю взятия крепости всех военных атташе еще аж на 16 марта того же года.

Бирилев, не менее хитрая лиса, чем Авелан, издал приказ, обязующий всех офицеров, вернувшихся с Дальнего Востока, представить описания в месячный срок. Однако ответов от офицеров было получено крайне мало. Большинство участников событий находилось в плену, а те, кто этой участи избежал, отнюдь не горели желанием сыпать соль на раны. Слишком велики были моральные и материальные потери, слишком остры переживания, и к тому же влезать в прокрустово ложе установленных Авеланом ограничений было крайне унизительно. Спихнуть ответственность на боевых офицеров господам «шпицевикам» не удалось!

После окончания войны началась коренная реорганизация высших органов военно-морского управления, и Авелан был отправлен в отставку. А ведь он вполне заслужил место на скамье подсудимых рядом со Стесселем, Рожественским, Небогатовым и другими «провинившимися», поскольку виноват был не меньше, если не больше них. Бирилев же ухитрился не только избежать ответственности за Порт-Артур и Цусиму, но даже получить повышение – после реорганизации он стал первым морским министром (до войны такой должности не было). Однако и после войны стремление разобраться в причинах столь тяжелых поражений не исчезло. Назначались все новые комиссии, призываемые дать объективную и беспристрастную оценку с выводами на будущее.

Вновь созданный Морской Генеральный штаб возглавил уже не «паркетный» (меткое определение «чинов из-под шпица», данное С.О. Макаровым), а настоящий моряк – Л.А. Брусилов, шагнувший в кабинет начальника МГШ с мостика крейсера «Громобой» – самого мощного из российских броненосных крейсеров, с честью прошедшего всю войну и вернувшегося в Либаву под Андреевским флагом и при полном вооружении. Тон его обращения к офицерам – ветеранам войны – был уже разительно отличным от лицемерно-витиеватых посланий Авелана и Бирилева. Он не приказывал, а просил участников войны предоставить любые материалы МГШ во временное пользование «ввиду чрезвычайной важности всякого такого материала для описания минувших военных действий». Брусилов просил также принять во внимание, «…что только возможно-точное и искреннее изложение фактической и идейной стороны войны поможет правильной критической оценке событий, даст возможность сделать из них ряд беспристрастных и научных выводов и тем извлечь пользу для русского флота из его последнего столкновения на море».

Одновременно Брусилов обратился ко всем губернаторам с просьбой бесплатно опубликовать его воззвание в местных официальных и частных газетах. Кроме того, были отпечатаны персональные обращения МГШ к ветеранам войны с просьбами о присылке исторических материалов. Всего с июля 1907 г. по январь 1908 г. было отправлено 144 письма капитанам 1-го и 2-го рангов и 464 – лейтенантам и мичманам.

Теперь уже реакция адресатов была иной. В течение года материалы прислали 76 человек, половина из которых были порт-артурцами. Эти материалы легли в основу официальных многотомных трудов по истории русско-японской войны на море и хранятся в Российском государственном архиве ВМФ (фонд 763). Особый интерес представляют записки старшего артиллерийского офицера броненосцев «Севастополь» и «Пересвет» лейтенанта В.Н. Черкасова и командира броненосца «Севастополь» капитана 1-го ранга Н.О. Эссена (впоследствии адмирала, командующего Балтийским флотом в годы Первой мировой).

Последнее заключение официальной Исторической комиссии было опубликовано в 1917 г., уже после победы Февральской революции. Правда, сама Комиссия, возглавляемая адмиралом И.М. Диковым (сменившим Бирилева в 1907 г. на посту морского министра), дала свое заключение значительно раньше, в 1912 г., а в 1917 г. оно было рассекречено. Самого адмирала Дикова к тому времени уже не было в живых.

Попробуем разобраться в выводах авторитетной Исторической Комиссии.

Обобщая все известные материалы, Комиссия указала прежде всего на неблагоприятную стратегическую обстановку, сложившуюся к началу войны (разъединение сил между двумя базами, значительно удаленными друг от друга и плохо взаимодействующими; плохом оборудовании Порт-Артура как базы для больших кораблей – отсутствие дока для броненосцев, невозможность выхода их в море во время отлива; плохом сообщении Порт-Артура с Главной квартирой действующей армии – очень может быть, что телеграммы Главнокомандующего сухопутными и морскими силами на Дальнем Востоке адмирала Е.И. Алексеева достигали штаба адмирала Того едва ли не раньше, чем командующего артурской эскадрой).

Такое решительное осуждение стратегической обстановки, данное весьма авторитетными людьми, все же не может не вызывать вопросов.

Да, отсутствие броненосных крейсеров в Порт-Артуре очень сильно ощущалось. Единственный броненосный крейсер эскадры – «Баян» – служил затычкой ко всем бочкам и явно не справлялся с возложенными на него задачами. Как легкий крейсер он был недостаточно быстроходным, а как броненосный – не обладал достаточной огневой мощью (только два восьмидюймовых орудия). Последнее явилось основной причиной, по которой он не был переведен во Владивосток накануне войны вместе с «Россией», «Громобоем» и «Рюриком».

Но Владивостокские крейсера не стояли на приколе, они действовали весьма активно и нагнали дикую панику на всю Японию, заставив противника отказаться от перевозок грузов через акваторию Японского моря и постоянно держать в Корейском проливе мощную эскадру адмирала Камимуры.

А что такое отказ от морских перевозок для островного государства, комментировать излишне. Поднимая в Цусимском сражении сигнал «Судьба империи зависит от этого боя», адмирал Того не просто повторял лозунг адмирала Нельсона. Он очень точно, может быть, сам того не желая, выразил состояние экономики Японии, находящейся на грани обвала. Во многом этому способствовали смелые рейды Владивостокской эскадры, в ходе которых были уничтожены 18 и захвачены 5 транспортных судов противника, причем до самого сражения 28 июля адмирал Камимура никак не мог настигнуть наши крейсера. Владивостокская эскадра в японском деловом мире и общественном мнении получила прозвище «эскадры-невидимки», а адмирал Камимура за неуклюжее командование своей армадой подвергся столь решительному осуждению, что стал жертвой своеобразной «карательной акции» – взбешенные дельцы сожгли его дом в Токио.

Так что безусловным стратегическим минусом раздвоение дальневосточных баз и образование Владивостокской эскадры крейсеров считать, вообще говоря, нельзя.

Плохое оборудование Порт-Артура как базы для больших кораблей сомнению, конечно, не подлежит. Однако легко видеть, что ремонт поврежденных кораблей велся ударными темпами с использованием спроектированных на месте деревянных кессонов, так что они возвращались в строй раньше, чем поврежденные японские корабли, хотя у противника с базами было все в образцовом порядке (целых три, и все близко друг от друга и от района военных действий).

Так, после боя 28 июля наши броненосцы были отремонтированы в течение месяца, хотя имели многочисленные серьезные повреждения, а японские не появлялись на горизонте чуть ли не до конца осады Порт-Артура, где основные боевые действия были перенесены на сушу. Блестящая российская инженерная мысль компенсировала ранее сделанные недоработки и явные прохиндейства, вроде казнокрадства и нецелевого использования выделенных средств.

Вот с сообщением действительно было дело плохо. Но ведь это прямая глупость руководства, в первую очередь «чинов из-под шпица» и самого наместника Е.И. Алексеева.

Далее Комиссия сетует на неустойчивость планов морских операций, с одной стороны, требовавших от флота активных действий, с другой – постоянной поддержки сухопутных сил, заключавшейся в систематическом снятии с кораблей орудий и людей. Это опять солидный камень в огород прежде всего Е.И. Алексеева, который постоянно командовал «в раздрай».

Комиссия отмечает недостаточность боевой подготовки эскадры. Но этот недостаток также следует отнести прежде всего на счет Е.И. Алексеева и вице-адмирала О.В. Старка, командовавшего Артурской эскадрой до 24 февраля, когда его сменил на этом посту С.О. Макаров. За месяц с небольшим, до гибели Макарова 31 марта на броненосце «Петропавловск», боевая подготовка совершенно преобразилась.

Японская блокада стала чисто символической – наша эскадра так энергично выходила на внешний рейд, что броненосные суда противника спешили исчезнуть с горизонта. Боевой дух офицеров и матросов, обожавших своего командующего, возрастал с каждым днем, и уверенность в решительной победе стала нормой настроения всего личного состава кораблей. Так что заявление Комиссии о том, что пробел в боевой подготовке «не мог быть пополнен с началом войны», нельзя признать бесспорным. Вот талантливых адмиралов на тот момент явно недоставало, это как раз бесспорно. Комиссия в следующем пункте своего резюме именно об этом и говорит, правда, в довольно смягченном виде, как об «отсутствии самостоятельности» у адмиралов. Правда, это «отсутствие самостоятельности» интерпретируется как «установившийся обычай командовать эскадрами с берега», что и было презрительно охарактеризовано Макаровым – «паркетные моряки». Видите ли, Старк не счел возможным принять меры к приведению эскадры в должную боеготовность без разрешения Алексеева.

Во многих источниках обыгрывается версия о «дне Марии» – торжественной вечеринке в честь именин супруги адмирала Старка с 26 на 27 января 1904 г., на которой присутствовал весь командный состав эскадры вместе с самим наместником. Отсутствие командования якобы явилось главной причиной нанесения японцами внезапного удара по нашей эскадре, стоявшей на внешнем рейде Порт-Артура без паров, противоминных сетей и без надлежащего дозорного охранения.

Эта версия опровергается еще большим числом историков русско-японской войны, ссылающихся на воспоминания офицеров флота – никакой вечеринки не было, а отсутствие большинства командиров кораблей на эскадре объясняется экстренным военным советом, собранным Старком на флагманском броненосце «Петропавловск» вечером 26 января в связи с разрывом дипломатических отношений с Японией и только что прошедшим совещанием в ставке Николая II. Якобы Старк планировал утренний выход в море, но – вот незадача! – японцы его опередили, начав боевые действия без объявления войны.

Как бы там ни было, «день Марии» обошелся дороговато – повреждения лучших броненосцев и крейсера «Паллада» пришлось устранять почти до лета. В первые дни войны были потеряны также «Варяг» и «Кореец» в Чемульпо, минный заградитель «Енисей» и крейсер 2-го ранга «Боярин» в Талиенванской бухте. Получилось так, что все дальнейшие действия нам пришлось вести как борцу «в партере». Даже успех постановки мин 1 мая минным заградителем «Амур», в результате которой в этот и на следующий день пошли ко дну два японских броненосца и крейсер (а ведь неплохо отметили наши моряки день международной солидарности трудящихся!), не мог быть развит. У нас в тот момент можно было вывести в море только два броненосца, один из которых был устаревшим («Полтава»). К тому же руководство эскадрой было возложено на контр-адмирала Витгефта, который не имел никакого опыта руководства соединениями кораблей и сам откровенно заявлял: «Я не флотоводец». Тем не менее Алексеев назначил командовать эскадрой (пускай временно) именно его, хотя на такой сверхответственный пост был крайне необходим совсем другой человек. Но такого человека в поле зрения не было.

Сам Алексеев тоже был «паркетным моряком», контр-адмирал князь П.П. Ухтомский явно не тянул на роль выше «младшего флагмана», а больше никого в Артуре назначить было нельзя. Увы! Второго Степана Осиповича Макарова не нашлось. Вице-адмирал Н.И. Скрыдлов, назначенный на место Макарова, не смог добраться до осажденного Порт-Артура, а из Владивостока настоящего командования артурской эскадрой вести было невозможно.

Что же такое произошло в нашем флоте, из-за чего оказалось некому командовать?

Для этого снова придется вернуться к довоенному времени.

Офицеры и адмиралы российского флота в начале XX в. в подавляющем большинстве являлись воспитанниками привилегированного учебного заведения – Морского кадетского корпуса (в 1867–1891 гг. именовался Морским училищем). Судовые инженеры-механики готовились в более демократичном Николаевском морском инженерном училище (до 1898 г. – Морское техническое училище). Перспективы развития флота в 1898 г. вызвали увеличение штата Морского кадетского корпуса до 600 воспитанников. Кроме того, было разрешено ежегодно принимать по 50 человек в младший специальный класс из других военных и гражданских учебных заведений – в основном из реальных училищ и гимназий. Ежегодный выпуск с 52 человек (1898 г.) увеличился до 128 (1904 г.) – т. е. более чем в два раза. Всего в 1898–1905 гг. Морской кадетский корпус выпустил во флот 794 мичмана. Такой количественный рост, однако, не сопровождался соответствующим улучшением обучения и воспитания. Директора корпуса в 1896–1901 гг. контр-адмирала А.Х. Кригера воспитанники видели только на парадах или в театре, заботы его ограничивались некоторым улучшением материальной базы. Между тем естественный процесс развития техники приводил к перегрузке учебных программ специальными дисциплинами, а военно-морской подготовке гардемаринов уделялось явно недостаточное внимание. Так, курс морской тактики, изданный для Морского корпуса в 1898 г. лейтенантом Н.Л. Кладо, даже не был вынесен на выпускные экзамены. Дисциплина вообще оставляла желать лучшего, а осенью 1898 г. двое воспитанников покончили самоубийством. После А.Х. Кригера несколько месяцев в 1901–1902 гг. Морской корпус возглавлял контр-адмирал A.M. Доможиров, командир крейсера «Россия» и участник войны в Китае, имевший репутацию одного из выдающихся офицеров флота. Скоропостижная смерть помешала ему провести намеченные преобразования. Сменивший A.M. Доможирова контр-адмирал Г.П. Чухнин (1902–1904 гг.) все свое внимание сосредоточил на дисциплине, лучшим средством укрепления которой он считал различные наказания. Противоположностью педантичному Г.П. Чухнину был контр-адмирал Н.А. Римский-Корсаков (1904–1906 гг.), известный заботливостью и сердечным отношением к воспитанникам. Им обоим не суждено было приблизить подготовку флотских офицеров к реальным потребностям войны на море. И это при наличии сильного состава преподавателей, в числе которых были такие офицеры, как А.Н. Крылов, В.М. Сухомель, А.П. Шершов, Н.О. Эссен, Н.Л. Кладо и другие.

Важным событием в жизни Морского корпуса стало празднование его 200-летнего юбилея, состоявшееся в январе 1901 г. с участием императора, генерал-адмирала и о. Иоанна Кронштадтского. Корпус получил новое знамя и особый нагрудный знак. В параде участвовал взвод кадет, одетых в исторические формы одежды. Памятник основателю Навигацкой школы Петру Великому торжественно открыли в Столовом зале, где состоялся бал с участием 6000 гостей. Многочисленные питомцы старейшего учебного заведения страны и гардемарины, принимавшие участие в торжествах, всего через три года оказались в водовороте трагических событий, стоивших жизни десяткам морских офицеров. Война, в свою очередь, вызвала патриотический порыв молодежи: в 1905 г. на 40 вакансий младшего специального класса было подано 300 заявлений. Из ста человек, прекрасно выдержавших экзамены, особым распоряжением в корпус зачислили семьдесят.

В сентябре 1898 г. 100-летний юбилей отмечало и Морское техническое училище императора Николая I, которое в этом месяце было переименовано в Морское инженерное училище с сохранением «императорской принадлежности». Старшим на сравнительно скромных торжествах в Кронштадте оказался вице-адмирал П.П. Тыртов. Штат училища был доведен до 240 воспитанников и впервые предусматривал должности ротных командиров. Училище испытывало постоянные трудности с набором, так как лучшие выпускники – реалисты и гимназисты – предпочитали гражданские учебные заведения. Сказывалась известная неопределенность служебного положения инженеров-механиков и кораблестроителей во Флоте. Ежегодный выпуск специалистов в 1900–1905 гг. вырос с 28 до 42 человек. Новый начальник училища (с 1900 г.) – генерал-майор А.И. Пароменский, ранее бывший инспектором классов, приложил много усилий к пополнению материальной базы и реальному улучшению обучения и воспитания. Особое внимание он уделял становлению немногочисленных преподавателей, среди которых выделялись кораблестроитель Г.Ф. Шлезингер, инженеры-механики А.И. Погодин, К.М. Келпш и Г.Н. Пио-Ульский.

С 1900 г. было повышено береговое денежное содержание офицерского состава флота. По новому положению мичман на берегу на Балтийском и Черноморском флотах получал от 76 до 106 рублей в месяц (в заграничном плавании – от 129 до 144), старший инженер-механик на большом корабле – 183 рубля в месяц (310), командир корабля 1 ранга – 317 (685) и вице-адмирал, командующий эскадрой – 600 (1527).

Увеличение выпусков Морского кадетского корпуса и Морского инженерного училища оказалось недостаточным для искоренения возраставшего некомплекта флотских офицеров и инженеров-механиков. Штаты офицеров строевого состава и инженеров-механиков флота, утвержденные в декабре 1903 г., предусматривали 22 вице-адмирала, 35 контр-адмиралов, 451 штаб-офицеров, 1677 обер-офицеров (в т. ч. 777 мичманов), 11 флагманских инженеров-механиков, 140 старших инженер-механиков и 377 помощников старших и младших инженеров-механиков. Для заполнения штатов не хватало сотен обер-офицеров и младших инженеров-механиков. Так, к лету 1904 г. в списках флота состояли всего 1229 лейтенантов и мичманов – около 74 % штатной численности. Не лучше обстояло дело и с инженерами-механиками. К началу войны проблему некомплекта не удалось разрешить даже на эскадре Тихого океана: в январе 1904 г. на кораблях 1 ранга недоставало по 4–5 строевых офицеров на каждом.

Таким образом, сохранение сословной обособленности Морского корпуса и неопределенное положение Морского инженерного училища не позволили привести выпуск офицеров и инженеров-механиков в соответствие с потребностями растущего флота. В военное время для укомплектования кораблей были призваны прапорщики запаса по морской и механической частям, которые на броненосцах 2-й эскадры Тихого океана составили до 14 % всех офицеров и инженеров-механиков. В незначительной степени флот пополнился также мичманами, произведенными из юнкеров флота, и инженерами-механиками – выпускниками гражданских высших технических учебных заведений. В Минном офицерском классе с 1900 г. стал изучаться радиотелеграф – именно минным офицерам было доверено заведование корабельными станциями беспроволочного телеграфирования. Вопросы же тактики применения оружия оставались второстепенными как в программах всех офицерских классов, так и в Николаевской морской академии. Артиллерийский офицерский класс из-за перегрузки Учебно-артиллерийского отряда стрельбами учеников-комендоров и недостатка штатных офицеров не обеспечивал практической подготовки слушателей к управлению стрельбой. Курс военно-морских наук, созданный в 1895 г. в Николаевской морской академии, ежегодно выпускал до 14 офицеров, однако не давал никаких преимуществ по службе (как в Академии Генерального штаба) и не служил необходимой ступенью образования для занятия высших командных или штабных должностей. Большинство адмиралов и командиров относились к самому курсу и его выпускникам довольно скептически. Правда, под влиянием великого князя Александра Михайловича в Николаевской морской академии прочное место заняла ежегодная военно-морская игра. К сожалению, результаты проведенных игр почти не находили отражения в практике строительства и подготовки флота.

В начале XX в. лица с академическим образованием составляли до 6 % офицерского корпуса флота. Большинство «академиков» – гидрографы (штурмана), кораблестроители, инженеры-механики – получили чисто научно-техническую подготовку, весьма далекую от непосредственного военного дела. Сухопутная Михайловская артиллерийская академия также не учитывала специфики флота. Пренебрежение военной стороной морского дела являлось характерной чертой офицерского образования и привело к трагическим последствиям в ходе войны с Японией.

Недостатки в подготовке офицерского состава флота усугублялись, а в значительной степени и являлись следствием сложившейся к началу XX в. системой прохождения службы. Последняя определялась «Положением о морском цензе» (1885 г.) и несколькими частными положениями 1886 и 1891 гг.

«Цензовая» система была создана по инициативе управлявшего Морским министерством в 1882–1888 гг. адмирала И.А. Шестакова, героя русско-турецкой войны 1877-78 гг. Шестаков совершенно справедливо возмущался существовавшим до 1885 г. избытком штаб-офицеров, которые зачастую управляли портовыми буксирами, и наличием в списках адмиралов, никогда не командовавших боевыми кораблями 1 ранга. Положение 1885 г. родилось в результате тщательной проработки вопроса специальной комиссией вице-адмирала П.А. Перелешина, героя еще Крымской войны.

В основу новой системы Шестаков положил принципы штатной дисциплины и строгого отделения строевой корабельной службы, офицеры которой становились полноценными специалистами минного, артиллерийского и штурманского дела, от береговой и инженерно-технической. Обязательными условиями для обычного (по линии) производства флотского офицера или инженера-механика в следующий чин (звание) стало не только «удостоение начальства» (представление), но и выполнение им морского ценза – определенного количества месяцев плавания. Производство осуществлялось только при назначении на соответствующую чину свободную вакансию (должность). Например, мичман (X класс Табеля о рангах) мог стать лейтенантом (IX класс) только после 40 месяцев плавания (в том числе и в Морском корпусе). Чин капитана 1 ранга (VI класс) присваивался только после 12 месяцев плавания старшим офицером на судах 1–2 ранга и 12 месяцев – командиром судна 2 ранга. Для производства в капитаны 2 ранга (VII класс) лейтенант должен был иметь не менее 98 месяцев плавания, в том числе 58 месяцев – в чине лейтенанта. Даже для производства в контр-адмиралы (IV класс), что предусматривалось только «за отличие» (т. е. по особому выбору), требовался четырехлетний стаж командования судном 1 ранга, включавший 4 месяца внутреннего или 8 месяцев заграничного плавания.

Для большинства чинов (званий) устанавливался предельный возраст, по достижении которого офицер (инженер-механик) увольнялся в отставку. Он составлял от 47 лет (лейтенант) до 60 лет (контр-адмирал). Мичман (младший инженер-механик) подлежал увольнению после пребывания 10 лет в чине. Для получения полного оклада пенсии обер-офицеру полагалось отслужить не менее 30 лет, штаб-офицеру и адмиралу – 35 лет. Высший чин петровского табеля о рангах – генерал-адмирал (I класс) – еще известными указами Екатерины II, Павла I и Николая I был фактически превращен в «звание» для лиц императорской фамилии, назначаемых для управления флотом. Действующим высшим чином оставался чин адмирала (II класс), который присваивался только по усмотрению императора. Для адмиралов не устанавливалось ни штатного состава, ни предельного возраста, что означало пожизненную службу, а на практике – пожизненное пребывание в списках флота на какой-либо почетной должности, часто – в «синекуре». Для получения адмиральского чина, кроме прочих заслуг, надо было обладать таким важным качеством, как долголетие. Хотя этот чин и мог быть присвоен на четырех действующих должностях (управляющий министерством, начальник ГМШ, главные командиры Черноморского флота и Кронштадтского порта), но обычно стать адмиралом успевал только управляющий министерством и некоторые вице-адмиралы при назначении их в Государственный или Адмиралтейств-советы или при увольнении в отставку.

Список из 12 адмиралов российского флота (не считая генерал-адмирала и германского императора Вильгельма II) в 1904 г. возглавлял почтенный 73-летний Н.М. Чихачев. Ни он, ни другие адмиралы, кроме Е.И. Алексеева (2-й по списку), не занимали командных должностей, т. е. не играли заметной роли в управлении флотом. В списке из 25 вице-адмиралов пятым был С.О. Макаров, самый молодой по возрасту и самый старший в чине из тех, кто находился на командных постах. Возраст вице-адмиралов (III класс) колебался от 55 лет до 71 года (предельный по положению – 65 лет). Во время войны оказалось, что из их числа вовсе не просто избрать кандидатов на должности командующих флотами или эскадрами.

Война выявила и трудности с назначением младших флагманов, хотя в списках состояли 35 контр-адмиралов (IV класс) в возрасте от 51 года до 57 лет. Естественными преемниками флагманов в военное время были старшие штаб-офицеры, командиры кораблей 1 ранга, флотских экипажей и начальники отрядов. К этой категории относились 99 капитанов 1 ранга (в возрасте от 44 до 54 лет). Старшими офицерами крупных кораблей, командирами судов 2 ранга и эскадренных миноносцев были 300 капитанов 2 ранга (39–46 лет). Последних недоставало до штатной численности 49 человек, поэтому некоторые из указанных должностей исполняли старшие из лейтенантов, часть которых получала штаб-офицерские оклады (по чину капитан-лейтенанта, упраздненного в 1885 г.). Возраст таких лейтенантов лежал в пределах от 34 до 40 лет. Они же были старшими флаг-офицерами и флагманскими специалистами в штабах начальников эскадр.

Такова была краткая количественная характеристика состава флагманов, командиров и следующих за ними флотских офицеров, игравших главные или важные подчиненные роли в руководстве боевыми действиями и в подготовке к ним отдельных кораблей и флота в целом. Казалось, что применение цензовой системы позволяло обеспечить должную избирательность для высших назначений и получить высококачественный в целом состав командиров и флагманов. Однако в реальной жизни российского флота все сложилось иначе, так как прогрессивные в целом положения 1885–1891 гг. получили совершенно искаженную практику применения.

Новая система вскоре после ее введения свелась к поочередному отбыванию офицерами морского ценза, после чего многие из них просто ожидали вакансий для производства в следующий чин. «На деле вышло так, – писал впоследствии современник действия цензовой системы В.И. Семенов – что начальство оказывалось обязанным дать офицеру следующее назначение, раз только минимум требований был им выполнен». В результате на ответственные командные должности зачастую назначались недостаточно подготовленные, но «отбывшие ценз» офицеры. Командиры кораблей, отрядов и начальники эскадр регулярно сменялись, освобождая дорогу другим для отбывания морского ценза. Последнее служило и главным основанием для частой смены обер-офицеров, переходивших с корабля на корабль, находящийся в кампании или в заграничном плавании. Необходимость таких перемещений усугублялась и известным некомплектом офицеров, вызванным на рубеже XIX–XX вв. быстрым ростом корабельного состава флота.

В основе причин таких отрицательных явлений лежали как глубинные особенности российской действительности того времени, так и действия высших органов политического и военно-морского руководства, а также внешние обстоятельства.

Во-первых, само по себе применение цензовых правил осуществлялось на определенном социальном уровне, затрагивая интересы российского дворянства. Флотские офицеры были особой кастой в составе этого дворянства и, неся службу царю и Отечеству, считали себя вправе требовать положенного им по закону продвижения в чинах, связанного с ростом жалования и другими привилегиями. Напомним, что в 1896 г. производство в офицеры из нижних чинов, весьма редкое и ранее, было отменено, а Морской кадетский корпус был практически закрыт для детей «простолюдинов».

Во-вторых, морская служба, трудная и опасная во все времена, требовала определенных стимулов и отличий. Тем более что в те времена по закону офицер мог выйти в отставку и вернуться в строй по личной просьбе («домашним обстоятельствам»).

В-третьих, лица императорской фамилии, стоявшие во главе страны и флота, сами имели привилегии по рождению, в подчиненных они ценили прежде всего личную преданность и ставили превыше всего показную сторону военной (и военно-морской) службы.

В-четвертых, со времен императора Александра I в службе российского морского офицера было узаконено преобладание «берегового элемента». Это преобладание обеспечивалось подразделением всего личного состава флота на флотские экипажи – береговые части, аналогичные стрелковому батальону. Каждый такой экипаж во время кампании, как правило, укомплектовывал командами один корабль 1 ранга, один – 2 ранга и несколько мелких судов. На Балтике и на Черном море флотский офицер обычно из 12 месяцев в году только 4 проводил в плавании, а остальные 8 служил на берегу, обучая своих матросов строевым приемам. Наконец, длительное мирное время исключало внеочередные производства в чины «за отличия в делах против неприятеля». Ветераны и герои войны 1877–1978 гг. в лучшем случае уже были заслуженными адмиралами (Макаров, Скрыдлов, Дубасов, Шестаков, Нилов и др.), а в худшем – ушли из жизни или флота. Опыт же войны в Китае (1900–1901 гг.) носил ограниченный характер, а отдельные подвиги и награды офицеров не меняли общей картины. На первый план выдвигались такие качества, как хорошая выправка, умение поставить строевое обучение и личная преданность начальству.

Изучение послужных списков офицерского состава показывает, что до капитана 1 ранга, т. е. до командира большого корабля, мог дослужиться каждый выпускник Морского корпуса. Условиями были желание служить и плавать, элементарные навыки в организации береговой и корабельной службы, понятие о безопасности кораблевождения и известная осторожность, а также здоровье, так как в те времена количество конкурентов сокращалось ранними смертями от болезней. Конечно, при этом надо было «выплавать ценз» и желательно иметь определенную поддержку родственников или начальства. Несомненными достоинствами российских морских офицеров были верность долгу и присяге, сравнительно высокий уровень образования, в том числе и специальной подготовки. Знания и служебное рвение ценились начальством, но в мирное время если и влияли на продвижение по служебной лестнице, то в пределах своего выпуска из Морского кадетского корпуса. Корпоративность и товарищеские отношения, характерные для офицеров российского флота, имели и положительное значение. Соблюдение кодекса чести и стремление отличиться в целом высоко ставились в офицерской среде, так же, как и личная храбрость.

Надо признать, что присвоение казенных денег (растрата) и использование служебного положения офицерами и адмиралами не были особо редкими явлениями. Наиболее серьезные случаи заканчивались судом или отставкой с погашением долга и иногда приводили к самоубийству виновника, пытавшегося таким образом смыть с себя позорное пятно.

Русско-японская война богата примерами личной и коллективной храбрости офицеров, которые в своем большинстве показывали подчиненным примеры доблести и готовности умереть за Отечество. Гораздо хуже обстояло дело с умением командовать кораблями в боевой обстановке и добиваться победы в столкновениях с противником на море. Мирное цензовое прохождение службы вело и к формализму в боевой подготовке, что впоследствии было названо В.И. Семеновым (автор известной «Расплаты») «отбыванием номеров» различных учений.

Сам Семенов, правда, ничем выдающимся себя на войне не отметил, но зато написал несколько книг, чем и прославился. Судьба оказалась милостивой к Семенову, который, будучи старшим офицером крейсера «Диана», после сражения 28 июля попал в Сайгон, где корабль был разоружен до конца войны, а Семенов полулегально (чтобы не давать клятв о неучастии в боевых действиях до конца войны) вернулся в Петербург. Затем он состоял при штабе Рожественского, участвовал в походе 2-й эскадры и Цусимском сражении и в числе немногих штаб-офицеров был спасен с гибнущего флагманского броненосца «Суворов» вместе с раненым командующим. Благополучно попал в плен и был освобожден из оного после окончания войны. Так что Семенов, ничем героическим не отличившись, присутствовал при всех основных событиях русско-японской войны на море и смог написать целое собрание сочинений как участник.

Формальная отработка боевых упражнений без тактического фона и сложного маневрирования, которое цензовые командиры справедливо полагали опасным, приводила к тому, что командиры кораблей, начиная с эскадренных миноносцев, не имели правильного понятия о действительности оружия и способах его применения.

На флоте преобладал тип «миролюбивого» командира, терявшегося в боевой обстановке и мало способного не только к активным действиям, но и беспомощного в простом маневрировании. Это показали первые же дни войны на море.

Один из лучших до войны командиров эскадры Тихого океана капитан 2 ранга В.А. Степанов (минный заградитель «Енисей») повел корабль задним ходом к своему же минному заграждению, где тот и подорвался. Сознавая свою вину, Степанов отказался покинуть гибнущий корабль и разделил его судьбу.

Капитан 2 ранга В.Ф. Сарычев (Георгиевский кавалер за бой при Таку в 1900 г.), наоборот, поспешно покинул вместе с командой крейсер «Боярин», оставшийся на плаву после подрыва на мине, и убыл на миноносце в Порт-Артур, даже не убедившись в уничтожении корабля. То же самое сделал и командир миноносца «Сторожевой» капитан 2 ранга А.П. Киткин, дважды безуспешно стрелявший по неподвижному «Боярину» минами Уайтхэда. Рядом был другой миноносец, но Киткин, будучи старшим, не использовал его, чтобы подорвать крейсер, и оба миноносца ушли в Артур, а «Боярин» сначала сдрейфовал на вторую мину, а потом его выбросило на камни.

Между прочим, крейсер «Боярин», будучи однотипным с крейсером «Новик» и уступавший ему всего 2 узла хода за счет более надежного бронирования, относился к лучшим в мире легким крейсерам класса ближних разведчиков, и в условиях огромного превосходства противника по крейсерам и миноносцам его потеря носила катастрофический характер для артурской эскадры. Как мог командир «Боярина», уже имеющий боевой опыт и награды, так повести себя? Внятному объяснению это не поддается.

Впрочем, и другие командиры словно забывали, что их корабли вооружены пушками и минными аппаратами. Так было на дежурных миноносцах «Расторопный» и «Бесстрашный», посланных в дозор для охраны эскадры в роковую ночь нападения японцев. Командир первого из них капитан 2 ранга Сакс позднее в следственной комиссии показал, что у него мины в аппаратах не были приведены в боевое положение, а командир «Бесстрашного» капитан 2 ранга Циммерман не помнил, готовились ли минные аппараты к выстрелу. Вот так боевые командиры!

В ночь на 29 января на входе в Порт-Артур «Стерегущий» лейтенанта Кузьмина-Караваева 2-го не смог разойтись с «Боевым» капитана 2-го ранга Елисеева. В результате столкновения на последнем миноносце залило водой машину через пробоину в правом борту, и он вышел из строя для аварийного ремонта. «Стерегущий» же погнул форштевень и потерял ход, что в дальнейшем сыграло роковую роль. В этом случае никакого противника рядом не было.

Когда же появились японцы, то получалось еще хуже. Командир «Внушительного» лейтенант Подушкин 12 февраля 1904 г. вблизи Порт-Артура был застигнут крейсерами адмирала С. Дева. Вместо прорыва в гавань он направил свой миноносец на берег в Голубиной бухте, где тот и был расстрелян противником.

Известно, что вице-адмирал Макаров, прибыв в Порт-Артур и разобравшись в обстановке, был крайне недоволен большинством командиров крупных кораблей и миноносцев. После столкновения двух броненосцев он сместил командира «Севастополя» капитана 1 ранга Н.К. Чернышева и назначил на его место командира «Новика» Н.О. Эссена, бывшего 121-м (!) в списке капитанов 2-го ранга. Макаров же собирался назначить капитана 2 ранга М.П. Васильева на «Цесаревич» и капитана 2 ранга Н.А. Кроуна на «Пересвет». Эти офицеры, хотя и были старше Эссена по времени производства, все же «переходили дорогу» более «достойным» кандидатам. По поводу назначения командира «Цесаревича» между адмиралами Макаровым и Алексеевым возник конфликт, который, однако, не успел разрешиться. И Васильев, и Кроун погибли вместе с Макаровым на «Петропавловске».

Командующий флотом планировал и замены командиров миноносцев, из которых он заметно выделял только лейтенанта В.И. Лепко и капитана 2-го ранга М.Ф. Шульца, назначенного вскоре вместо Эссена на «Новик». Макаров успел назначить шесть новых командиров: капитана 2-го ранга Ф.В. Римского-Корсакова («Беспощадный»), лейтенантов Н.Н. Азарьева («Бурный»), А.С. Максимова («Бесшумный»), Лукина («Сторожевой»), М.К. Бахирева («Смелый») и Тыркова 2-го («Разящий»). Он также поставил во главе 2-го отряда миноносцев капитана 2-го ранга М.В. Бубнова, минный транспорт «Амур» поручил капитану 2-го ранга Ф.Н. Иванову, миролюбивого Киткина 1-го списал на разоруженный старый крейсер «Разбойник» и перевел на берег ряд других цензовых командиров.

Назначенного из Петербурга командиром «Страшного» лейтенанта К.К. Юрасовского Макаров знал по лихим учебным атакам еще в кампании 1898 г. на Балтике, когда тот на своем миноносце ночью врезался в броненосец «Адмирал Ушаков». Но именно Юрасовский (28 марта он стал капитаном 2 ранга) своими действиями осложнил обстановку, которая привела к гибели «Петропавловска». В ночь на 31 марта 1904 г. командир «Страшного» отстал от своего отряда и пристроился к японцам, которых ошибочно принял за своих. Позднее говорили, что капитан Юрасовский страдал слабостью зрения. Этот довод выглядит смехотворно, поскольку в распознавании обнаруженных в видимости кораблей всегда принимают участие сигнальщики и рулевые – матросы, отличающиеся особо острым зрением. Либо Юрасовский не пожелал спросить своего сигнальщика, что за отряд кораблей перед ними, либо не поверил тому, что сказал «нижний чин». Тем более, что к этому времени вся эскадра уже прекрасно знала, что японцы любят маскировать свои миноносцы под наши с помощью фальшивых труб.

Так или иначе, утром 31 марта «Страшный» геройски погиб в неравном бою вместе со своим командиром, а поспешивший ему на выручку командующий флотом чуть позже попал на выставленное японцами минное заграждение. На «Петропавловске» в числе 600 с лишним погибших моряков были и лучшие флагманские специалисты нашего флота – артиллерист капитан 2-го ранга А.К. Мякишев и минер – капитан 2-го ранга К.Ф. Шульц, (брат командира «Новика» М.Ф. Шульца), которых Макаров ценил очень высоко.

Гибель Макарова произвела деморализующее впечатление на большинство флагманов и офицеров флота Тихого океана. Минобоязнь и стремление остаться в осажденной вскоре японцами крепости стали преобладающими «тактическими приемами» артурских командиров. На совещаниях флагманов и капитанов у контр-адмирала В.К. Витгефта в мае-июне все командиры больших кораблей, кроме Н.О. Эссена, почти единогласно высказывались против выхода в море и сражения с японским флотом, чем озадачивали даже самого адмирала, также считавшего невозможной победу над японцами в морском сражении.

Известно, что один в поле не воин. Справедливости же ради надо сказать, что сторонниками выхода в море были и назначенный Витгефтом начальником своего штаба контр-адмирал Н.А. Матусевич (произведен по ходатайству Макарова), и флагманский штурманский офицер лейтенант Н.Н. Азарьев, не успевший принять задержавшийся в ремонте миноносец «Бурный». Последнего сам Витгефт очень ценил. Однако степень реального влияния Матусевича и Азарьева (погиб на «Цесаревиче» 28 июля 1904 г.) на управление была невелика, так как они постоянно находились при «временно командующем» эскадрой.

Старшинство командиров распределялось следующим образом: Э.Н. Щенснович («Ретвизан»), В.М. Зацаренный («Победа»), В.А. Бойсман («Пересвет»), B.C. Сарнавский («Паллада»), И.П. Успенский («Полтава»), Р.Н. Вирен («Баян»), Н.М. Иванов («Цесаревич»), К.А. Грамматчиков («Аскольд»), Н.О. Эссен («Севастополь») и капитан 2-го ранга А.А. Ливен (назначен Витгефтом на «Диану»). Таким образом, Эссен, ставший капитаном 1-го ранга только 7 июня 1904 г., занимал почетное девятое место в списке возможных преемников командующего, не считая адмиралов П.П. Ухтомского и Н.К. Рейценштейна. Учитывая настроения последних, близкие к настроениям восьми старших капитанов, и изоляцию Артура от России, уже в июне 1904 г. можно было предвидеть: эскадра обречена на пассивность и не застрахована от бесславной гибели в гавани.

Неважно в целом обстояло дело и с командирами миноносцев, которые часто сменялись по разным причинам (на «Решительном» за полгода сменились пятеро). Ни один из миноносцев, после героически погибшего «Стерегущего», отправившего в своем последнем бою на дно вражеский миноносец, за все время войны так и не удосужился поразить миной боевой корабль противника. Относительный успех выхода миноносцев в море 25–26 февраля (отряд миноносцев под командой Н.А. Матусевича, вышедший на поиск «Стерегущего» и «Решительного», тоже вступил в бой, в ходе которого был потоплен японский миноносец – минной атакой) был первым и последним успехом. Миноносные силы, как и броненосные, постепенно таяли без нанесения вреда неприятелю.

В мае при ночном поиске на камнях погиб «Внимательный», шедший во главе отряда под брейд-вымпелом капитана 2-го ранга Елисеева. Вскоре выяснилось, что брошенный корабль даже не смогли как следует уничтожить.

«Вот и делай дела с такими начальниками – записал в дневнике адмирал Витгефт – а он считался из лучших еще». Эта запись, кстати, весьма красноречиво характеризует Витгефта как командующего эскадрой – вместо того, чтобы немедленно сместить негодного командира, который не заслуживал командовать не то что отрядом миноносцев, но даже и одним миноносцем, он не предпринимает ничего, зато размазывает сопли на страницах своего дневника. Такая «мягкость» командующего оказалась фатальной и для него самого – Елисеев продолжал командовать отрядом миноносцев и в сражении 28 июля, где решительная атака миноносцев могла обеспечить победу, но Витгефт, видимо, помня майский инцидент и свою унылую запись в дневнике, не отдал ему никакого приказа.

Ко времени капитуляции крепости в составе эскадры уцелело всего шесть миноносцев. Во главе отряда был поставлен лейтенант М.К. Бахирев, в будущем известный балтийский флагман Первой мировой войны. Бахирев, бывший при Макарове одним из самых молодых командиров, возглавил успешный прорыв миноносцев в нейтральные порты. Кстати, этот прорыв был осуществлен вопреки приказу тогдашнего командующего эскадрой Р.Н. Вирена о затоплении всех кораблей.

Конечно, Порт-Артурская кампания навсегда останется в памяти и примерами выдающейся храбрости морских офицеров, многие из которых сложили головы в тяжелых боях на берегу, бросаясь в контратаки во главе своих матросов. Но на море инициатива отдельных молодых офицеров практически не увенчалась успехом, хотя лейтенанты Рощаковский и Лепко, мичмана Рейнгартен и Дмитриев смело рисковали жизнью в ночных поисках на примитивных катерах. Лейтенант М.С. Рощаковский, занимающий особое место в истории нашего флота, назвал свой катер «Авось», что отчасти характеризовало не только сам маленький кораблик, но и всю подготовку России к войне. В первом же походе «Авось» погиб на камнях.

Адмирал Витгефт поручил лейтенанту не совсем исправный миноносец «Решительный» и послал его на прорыв из крепости в Чифу с важным донесением – сообщением о выходе эскадры 28 июля из Порт-Артура и попытке прорыва с боем во Владивосток. Рощаковский выполнил задание и, действуя в полном соответствии с правилами интернирования, разоружил «Решительный» вплоть до сдачи стрелкового оружия. Надеясь на лояльность нейтральных китайцев, он обратился с просьбой предоставить возможность ремонта корабля. Командир рассчитывал после ремонта прорваться в Сайгон, откуда дорога на родину была значительно «ровнее», чем из Чифу, поскольку Аннам (Вьетнам) был территорией, подвластной Франции.

Увы! Китайские власти в лице дацуна (губернатора) и адмирала Цао, командующего китайской эскадрой, и слушать не захотели ни о каком ремонте. Когда Рощаковский попытался заявить адмиралу Цао, что при входе в Чифу он салютовал не Японии, а Китаю, то услышал, что Цао имеет указание адмирала Того разоружать все русские корабли, оказавшиеся на рейде Чифу. Наш офицер выразил недоумение: кто, собственно, старший на китайском рейде: Цао или Того?

Цао угостил Рощаковского чашечкой чая, изобразил умильную улыбочку и затем заявил: «На ваш миноносец я сразу же посылаю китайских матросов с карабинами». В самом деле, практически одновременно с Рощаковским на «Решительном» оказались несколько десятков вооруженных матросов Цао, занявших рубки и переходы, вставших около люков в машины и кубрики. Вместе с этой демонстрацией Рощаковский получил записку от русского консула, сообщающую о безрезультатности переговоров с дацуном – как видно, и этот канал был полностью «схвачен» японцами. Слушая от китайских матросов ломаную русскую речь в духе «Россики чики-чики бум! Капитана чики-чики, у-у-у! Сабак помирай!», Рощаковский ясно понял, что китайцев на борту «Решительного» скоро сменят японцы.

Акция была обставлена предельно по-хамски: в три часа ночи китайцы дружно погрузились в шлюпки и с исключительной быстротой покинули корабль. В предрассветном сумраке обозначились подкрадывающиеся с моря два японских истребителя, за которыми скользила тень крейсера.

Рощаковский, наблюдая с мостика за их действиями, сказал стоявшему рядом мичману Петрову: «Явились… господа положения!».

Петров – кавалер ордена святой Анны с надписью «За храбрость» – несмотря на молодость, уже неоднократно проявлял удивительную рассудительность: война делает юношей мужчинами с поразительной быстротой. Он элегантным жестом открыл портсигар и ответил: «Кажется, повторяется история с «Варягом».

Рощаковский, искоса взглянув на юного товарища, согласился: «Ситуация схожа, тем более, что Чифу и Чемульпо – порты нейтральные. Но между нашим «Решительным» и «Варягом» все-таки имеется разница: нам не приходится рассчитывать на чью-либо помощь, как Рудневу, и мы безоружны».

«И все-таки…» – начал было Петров и замолчал, наблюдая, как от бортов японских кораблей отваливают шлюпки, похожие на ежей от торчащих во все стороны штыков.

За него договорил Рощаковский: «И все-таки мы будем драться!»

Рощаковский распорядился немедленно готовить миноносец к взрыву. Минер Волович козырнул: «Есть!».

Матросы спешно вооружались подручными средствами: гаечные ключи, вымбовки, свайки – все подряд. Кочегар Звирбулис даже достал из малярки банку с краской: «Как плесну в рожу – вовек не отмоются, чертовы япошки!»

Рощаковский дал команду Воловичу взрывать корабль, судя по обстановке на палубе. Петров хотел немедленно поднять спущенный уже было русский флаг, но Рощаковский – нет, не приказал, а попросил! – не нарушать пока что условий интернирования.

Командующий десантом японцев офицер Тарасима уверенно ступил на палубу и на хорошем русском языке заявил, что моряки флота священного микадо явились на русский корабль ради переговоров.

Рощаковский ответил, оправдывая название своего корабля:

«Какие могут быть между нами переговоры? Все должные формальности нами выполнены, и я не приму никаких претензий от вас в условиях нейтрального порта и города!»

Тарасима улыбнулся и предложил сдать корабль, а из-за его спины выступил унтер-офицер с полотнищем японского флага в руках. Увидев это, Петров развернул Андреевский стяг.

«Мы не сдаемся» – отвечал Рощаковский.

Тарасима продолжал ласково улыбаться.

«Уважая тишину и спокойствие жителей нейтрального города, я имею счастье предложить вам в этом случае сейчас же выйти в море и сразиться с нами в рыцарском бою».

Мерзавец был отлично осведомлен и о разоружении «Решительного», и о настроениях китайских властей!

Рощаковский оглядел своих матросов. Все вокруг него были преисполнены решимости умереть, но не сдаваться.

«Хорошо!» – согласился он. – «Мы готовы принять бой. Но прежде укажите адмиралу Цао, чтобы на время сражения он вернул нам замки от пушек, минные ударники и личное оружие моего экипажа».

Улыбка на лице Тарасимы стала шире, чем сама физиономия.

«Простите, но мы не властны вмешиваться во внутренние дела Китая».

Рощаковский понял, что все возможные слова исчерпаны. На борт «Решительного» уже вовсю лезли японские матросы, тут же пуская в ход приклады. Петров был сбит с ног и затоптан, потому что не выпускал из рук флага.

Рощаковский крикнул – наверно, было слышно даже на берегу: – «Ребята! Делай, как я!»

Кулак Рощаковского врезался в ненавистную улыбочку Тарасимы. Японец повис на леерах, но успел все же вцепиться мертвой хваткой в китель Рощаковского. Оба вывалились за борт и оказались в японской шлюпке. Рощаковский подмял Тарасиму под себя и попытался схватить за горло. Забыв про джиу-джитсу, тот вцепился в руку Рощаковского зубами. Зубы у него были острые – не хуже, чем у собаки. К тому же в шлюпке у него было предостаточно помощников, и Рощаковского выбросили далеко за борт. Рощаковский вынырнул и поплыл к борту своего корабля, но по нему открыли огонь. К счастью, японцы стреляли плохо – только одна из пуль достигла цели, лейтенант был ранен в бедро. Он попытался спастись у китайских джонок, но китайцы принялись добивать его бамбуковыми палками, силясь попасть по голове. Пришлось изо всех оставшихся сил уворачиваться еще и от китайцев, и путь оставался только к берегу. Рощаковский, плывя в сторону набережной, старался разглядеть, что происходит на борту «Решительного». А там шла отчаянная драка – матросы оправдывали название корабля не хуже своего командира. В рукопашной схватке стрелять очень уж неудобно – большой риск попасть в своих или в самого себя, – поэтому подручные средства оказались весьма кстати. Японцам крепко досталось – почти весь десант оказался в лежачем положении, и поднять японский флаг никак не удавалось. Но наши-то знали, что корабль вот-вот взлетит на воздух, и, всласть измордовав японцев, матросы попрыгали за борт. По ним тоже пошла беспорядочная стрельба, и тоже не шибко меткая – после ознакомления с русскими кулаками у японцев прицел не был таким уж верным, по меньшей мере, половина глаз смотрела не туда. Все же Рощаковский был снова ранен, опять в ногу, и сильно ослабел от потери крови и от боли. С невероятным трудом, поддерживаемый матросами, он добрался до мелкого места и, уже теряя сознание, услышал два взрыва. Волович выполнил приказ ценой своей жизни, но – вот ведь незадача! – слишком добротно был построен «Решительный», и ко дну он идти не пожелал, только машина была полностью выведена из строя. Японцы утащили наш корабль на буксире. При взрыве погибло пятнадцать японцев, а у нас, кроме Рощаковского и до полусмерти избитого Петрова, были ранены еще четверо матросов. Все они попали в китайский госпиталь, а Звирбулиса японцы утащили в плен – как видно, он не одну рожу хорошо залепил ядовитым суриком. Японцы тут же официально заявили, что якобы «Решительный» не был разоружен, а «зверская банда русских первой напала на благородных японцев». Однако русский консул не подкачал, и 30 июля была заявлена нота Пекину, в которой все вещи были названы своими именами. Китайцам пришлось официально признать факт разбойничьего нападения на интернированный миноносец, а раненый Рощаковский дал интервью корреспонденту парижской газеты «Матэн», благодаря которому история «Решительного» стала известна всему миру.

Между прочим, это заставило политиков существенно пересмотреть вопрос о праве воюющих судов в нейтральных портах, что в самом ближайшем будущем сильно повлияло на судьбу многих наших моряков, укрывшихся в нейтральных портах после сражения 28 июля. Так что мужество Рощаковского и его экипажа получило достойный резонанс. Сам лейтенант, правда, нисколько не стремился преувеличивать свои заслуги: «Я только лишь дал по морде! Все остальное сделали матросы!»

Любопытно, что вместе с похвалами мужеству наших моряков в иностранной прессе российские щелкоперы высказывались в существенно ином тоне. Язвительный публицист Португалов после войны написал, что этот случай напоминает «расправу грубого мужика с рыхлой бабой». Действительно, констатировал Португалов, боевой опыт показал, что на театре военных действий торжествует право сильного.

Как видно, «дерьмократически» настроенных журналистов хватало и сто лет назад. Так и хочется через столетие задать г-ну Португалову вопрос: интересно, а какое еще право может торжествовать на войне? А заодно и предложить ему оказаться рядышком с лейтенантом Рощаковским на мостике «Решительного» и посмотреть, как он поведет себя при виде врывающихся на безоружный корабль с безоружным экипажем вооруженных до зубов японцев. Мы не располагаем портретом г-на Португалова, но по стилю писанины он вполне заслуживает пения в два голоса с г-ном Сванидзе. Очень возможно, что и физиономия у достойного сванидзевского предшественника тоже была перекошена от вранья.

Что касается миноносца «Решительный», то он сам отомстил за себя. Переименованный японцами в «Акацуки» (а свой, японский, миноносец с таким именем пошел ко дну, налетев на мину в Талиенванской бухте), корабль в составе 1-го отряда истребителей Соединенного флота участвовал в Цусимском сражении. Но, как это очень часто бывает на море, ни чужой флаг, ни чужая команда не заставили наш миноносец забыть, кто он есть. Во время ночной минной атаки новоиспеченный «Акацуки» случился на пути миноносца «№ 69», который сильно ударил его в кормовую часть, свернул себе форштевень и вскоре пошел ко дну под крики «банзай» покинувшей его команды. «Акацуки»-«Решительный» с двумя затопленными отсеками остался на плаву.

Кто знает, может быть, сам миноносец запомнил тот исторический выход в море вместе со «Стерегущим», когда из-за погнутого носа «Стерегущий» отстал от мателота и был вынужден принять бой в одиночку против пяти миноносцев и двух крейсеров. Действия тогдашнего командира «Решительного» Боссэ были оправданы С.О. Макаровым, но, похоже, сам корабль не простил себе брошенного собрата, тем более, что, уходя от японцев, «Решительный» в бою не успел причинить им заметного вреда, а «Стерегущий» потопил один из миноносцев и сильно повредил два других («Акебоно» и «Усугомо»). Теперь же, проданный в рабство, наш корабль все-таки поддержал своего погибшего товарища.

Кстати, с чего бы это японцы орали «банзай», когда их миноносец отправился на дно? Вроде бы сей вопль аналогичен нашему «ура», то есть выражает радость и торжество. Что такого радостного и торжественного в позорном потоплении своего собственного корабля, причем в ситуации, явно показывающей, что японские миноносцы были построены значительно хуже наших (при столкновении обычно идет ко дну корабль, получивший удар в борт, а не снесший себе нос), непонятно. Так или иначе, наш «Решительный» все-таки выполнил свой боевой долг, пускай под чужим флагом и лишенный своего имени.

Его бывший командир – лейтенант Михаил Сергеевич Рощаковский – в это время находился неподалеку. В бою 14 мая 1905 г. он, стоя с биноклем на крыше носовой 10-дюймовой башни броненосца «Адмирал Сенявин» и словно не замечая свистевших вокруг осколков, управлял огнем своих двух орудий по японским кораблям. Дело в том, что лейтенант вернулся в Россию и снова напросился на войну, согласившись на скромную должность вахтенного начальника на броненосце отдельного отряда адмирала Небогатова. С этим же адмиралом Рощаковский попал и в плен к японцам. Позднее на суде в Санкт-Петербурге прокурор отметил, что лейтенант в бою вел себя храбро, а в печальной памяти день 15 мая протестовал против сдачи корабля неприятелю…

Из 42 224 российских моряков, принимавших участие в войне 1904–1905 гг., 7 934 человека погибли и 6 705 получили ранения. Среди погибших только в морских боях насчитывалось 284 офицера; 428 офицеров и 13984 нижних чина оказались в японском плену.

Несомненно, что одной из важнейших причин больших потерь и самих поражений в боевых столкновениях на море была слабая военная подготовка и тактическая пассивность командного состава российского флота. Английский историк Вильсон по поводу Цусимы позднее вполне справедливо заметил: «У русских не было недостатка в храбрости, они держались до конца, но не проявили инициативы и предприимчивости».

Естественно, что выработка и проявление последних качеств зависели в первую очередь от высшего руководства флотом, которое также нуждается хотя бы в краткой характеристике.

«Лицам, обнаружившим умение справляться с серьезными трудностями профессии, часто сопряженными даже со смертельной опасностью, и выдерживать ответственность, сохраняя притом неизменное самообладание, следует отдавать предпочтение перед лицами, заявившими себя только со стороны усердия, хотя бы они и отличались своими научными познаниями, но если при этом ничего не известно об их способности выдерживать профессиональную ответственность, а вместе с тем и об их способности командовать в военное время», – такие запоздалые истины начал печатать официальный орган флота «Морской сборник» в 1905 г.

Служба российских офицеров на флоте в предвоенный период действительно превратилась в бюрократическую заботу о своевременном чинопроизводстве. Уровень подготовки офицерского звена не возрастал. Некогда было – ведь все спешили отбыть плавательный ценз (задумано было хорошо, да выполнено негодно).

Неуклонно возраставший из года в год недостаток в офицерах в 1904 г. закончился досрочным «царским выпуском» гардемаринов, сразу после начала войны. Также освободившиеся должности на кораблях вследствие «небоевых» потерь командного звена, из числа неспособных в военное время выполнить долг перед отечеством, на флоте заполнили офицерами запаса и переодеванием (а как еще назвать этот процесс?) в морскую форму специалистов, не имеющих военного образования.

В Цусимском бою погибло шесть инженеров, окончивших курс в Московском Императорском Техническом Училище (тогда еще не носившем имени Николая Эрнестовича Баумана) и работавших во флоте в качестве механиков. Правда, инженеры-механики бауманского «замеса» работали на кораблях так, что японцы после Цусимы поражались: корабли после невероятных, несовместимых с жизнью судна повреждений продолжали не только держаться на воде, но и сопротивляться.

Флагманский броненосец «Князь Суворов», весь полыхая сплошным пожаром и потеряв строй, еще держался более двух часов, не подпуская к себе японские корабли. На исходе четвертого часа боя, после нескольких эскадренных маневров, он снова попал под сосредоточенный огонь, уже не имея возможности отвечать главным калибром. Он лишился труб, мачт и большинства палубных надстроек, почти вся артиллерия вышла из строя, остались только две шестидюймовки и несколько трехдюймовок – из более чем семидесяти орудий! Пожар охватил с новой силой корабль, похожий теперь на груду металлолома, непонятно как держащегося на воде.

Японцы бросили на «Суворова» дивизион эсминцев, чтобы добить его торпедными атаками. Но, как писал А.С. Новиков-Прибой, раненый лев еще нашел в себе достаточно сил, чтобы отогнать шакалов, раньше времени покусившихся на пиршество. Управляясь только машинами (рулевое управление вышло из строя), он сумел развернуться навстречу противнику правым бортом, где еще было чем стрелять. А противник отлично понимал: в миноносец достаточно попасть одним шестидюймовым снарядом, чтобы он немедленно отправился на дно. Японцы, остервенело скаля зубы, отпрянули от искалеченного корабля и на какое-то время оставили его в покое – он двигался настолько малым ходом, что уйти никуда не мог. Броненосец, тем не менее, продолжал идти – механики восстанавливали работу машин и боеспособность пушек даже в неописуемом аду. Верхняя палуба осела настолько, что придавила батарейную – по ней теперь нельзя было пройти, можно было только проползти. Кочегары угорели от дыма и пороховых газов, затянутых вниз вентиляцией, поминутно теряли сознание и отливали друг друга водой, почти неспособной кого-либо освежить. Броневые плиты на бортах разошлись, во многих местах появились течи. Героическая команда все же сумела остановить поступление воды, выровнять крен и потушить часть пожаров. Броненосец, забытый товарищами по эскадре, продолжал держаться на плаву.

Через пять часов после открытия огня к нему снова попытались приблизиться японские миноносцы. Орудия «Суворова» уже давно молчали, машины не работали, японцы были уверены, что никого живых на корабле не осталось – он все еще горел. Но попытка выйти на удобную позицию для пуска торпед встретила вспышки выстрелов единственной уцелевшей трехдюймовки из кормовой части каземата – около нее оставался последний из живых офицеров броненосца прапорщик Курсель. Как поэтично, но с кровоточащим сердцем написал Новиков-Прибой, «умирающий зверь издал последнее рыканье». Ошеломленные японцы обогнули то, что осталось от «Суворова», и зашли в атаку с другого борта. Здесь уже встретить их было нечем, и после нескольких попаданий торпед измученный броненосец тяжело вздохнул, перевернулся и пошел ко дну.

Кроме снятых задолго до этого с борта гибнущего броненосца вместе с раненым Рожественским офицеров его штаба и нескольких матросов, успевших попрыгать на палубу миноносца «Буйный» с риском либо поломать ноги, либо промахнуться и упасть в воду (это само по себе было геройской акцией миноносца, уже переполненного спасенными моряками с погибшего броненосца «Ослябя» и сумевшего пристать к борту «Суворова» под обстрелом главного калибра японцев), с флагманского корабля Цусимской эскадры никто не спасся. Среди погибших были и механики, чья героическая борьба за живучесть корабля заслуживает не меньшего восхищения, чем беспримерное мужество таких, как прапорщик Курсель.

В середине XIX века, переживая печальные итоги Крымской войны, «флотская общественность» вела серьезную дискуссию о том, что «разделение офицеров на флотских и штурманских имеет большие неудобства и производит вредные последствия». Новые взгляды сводились к тому, что «морские офицеры должны быть равны между собой и составлять одно общество… Существование отдельного сословия штурманов, которое, несмотря на важную и трудную свою обязанность, считается гораздо ниже флотских офицеров, имеет последствием, что весьма многие флотские офицеры пренебрегают искусством кораблевождения и в отсутствие штурмана не умели бы вести корабль. Сверх того, в одной кают-компании, на одном корабле, офицеры, все лица военные, носящие эполеты, составляют разные сословия, высшее и низшее, что и несправедливо относительно низших и вредно вообще для службы…»

Их оппоненты приводили свои резоны: «Штурманская служба составляет такую специальность, которой должны заниматься исключительно лица, посвятившие себя ей, и что если назначать к должности штурмана по очереди морских офицеров, то эта должность будет исполняться дурно и число крушений наших судов увеличится…»

Если сторонники первого мнения хотели чисто «парусного» воплощения в жизнь их решения – назначением на должности офицеров по устоявшемуся принципу, где будет вакансия, – следует признать, что даже такого движения вперед по устранению различий между офицерами и повышению уровня их военно-морской подготовки, не произошло. Все осталось по-прежнему.

Деление офицеров «на чинов собственно флота и чинов специальных корпусов» (флотских штурманов, морской артиллерии, корабельных инженеров, инженеров морской строительной части, инженер-механиков) привело к тому, что выпускник единственной в России кузницы профессиональных офицеров – Морского корпуса – был лишен специальных, то есть инженерных, знаний. Система подготовки офицеров не была нацелена на дальнейшее освоение (системное или индивидуальное) новой техники. Сложилась порочная практика: не начавшись толком, учеба в таком «живом» деле, как военное, прекращалась после производства в офицеры. Организация дальнейшего прохождения службы не учитывала профессиональный рост. Сами выпускники Морского корпуса признавали свою слабую общеобразовательную подготовку:

«При обилии описательного материала и поверхностном изучении, поневоле практикуемом в настоящее время, происходит то, что офицеры, встречаясь впоследствии с новейшими техническими усовершенствованиями, привыкают не изучать их, а только оглядывать, и когда приходится обращаться с ними, то выходит очень скверно или совсем ничего не выходит. Самое важное, чтобы гардемарины знали, как надо изучать. Если спросить морских офицеров, в чем они ощущали пробелы своего теоретического образования, то большинство заявит о своей слабости в математике и полном невежестве в черчении…»

Весьма типичной в этом отношении является судьба старшего офицера крейсера «Светлана» Алексея Александровича Зурова, двоюродного брата автора книги «50 лет в строю» генерала А.А. Игнатьев

Зуров был любимцем всей аристократической семьи Игнатьевых. А ведь он не был среди них единственным моряком, и, учитывая потомственные заслуги Игнатьевых на государственной службе, военной и гражданской, заслужить такой авторитет в семье можно было действительно чем-то выдающимся.

А.А. Игнатьев пишет о нем:

«Зуров был прирожденный моряк. Нам даже казалось, что сама форма его пахла смоленым тросом и морским ветром. Загар, полученный в летнюю морскую кампанию, не сходил и зимой с его сухого скуластого лица. Говорил он короткими фразами, авторитетно, и от всей его по-морскому выправленной фигуры веяло здоровьем и силой воли. Он так отличался от своих братьев, затянутых в раззолоченные пажеские мундиры или студенческие сюртуки со шпагами!

Несмотря на блестящее окончание Морского корпуса, …Зуров сознавал, однако, недостаточность своей подготовки, и всю жизнь или плавал, или учился: окончил Морскую академию и еще какие-то специальные курсы. Как большинство флотских офицеров, он относился с некоторым пренебрежением к гвардейскому экипажу, который в мирное время обслуживал императорские яхты и придворные катера. Однако судьба подсмеялась над Зуровым – уже в чине капитана 2-го ранга он неожиданно для себя был назначен адъютантом при самом генерал-адмирале. Он и эту должность исполнял со свойственной ему добросовестностью, но из дворца великого князя Зуров уже ясно видел все тяжкие пороки нашего флота».

Зуров с иронией, скрывавшей душевную боль, рассказывал о знаменитом свидании русского и германского императоров в Киле в 1902 г., где сначала Николай опоздал на целые сутки из-за того, что его яхта «Штандарт» набрала песку при проходе через датские проливы, а затем, уже при прощании, случился грандиозный позор: лучший в мире в своем классе дальних разведчиков крейсер «Варяг», только что введенный в строй и специально выбранный для эскорта императорской яхты, не смог тронуться с места из-за аварии в машине. Пришлось кайзеру поднимать сигнал: «Всем крейсерам догнать «Штандарт» и конвоировать русского императора!». Так что на обратном пути в Кронштадт царя сопровождал не любимый им гордый красавец «Варяг», а германские крейсера. А «Варягу» пришлось остаться в Киле и ремонтироваться.

«Да, грустно! – закончил Зуров свой рассказ, – тяжело нам показываться иностранцам».

Узнав о гибели в Цусимском сражении Зурова и еще двоих своих двоюродных братьев, Дмитрия Игнатьева и Сергея Огарева – всех моряков семьи Игнатьевых, – автор «Пятидесяти лет в строю», только что сам прошедший через все маньчжурские сражения русско-японской войны, побывавший в госпитале, чудом оставшийся в живых и видевший тысячи смертей, был потрясен до глубины души. Он никак не мог представить, что его любимого брата нет: «Как живой встал он передо мной при известии о гибели «Светланы», на которой он состоял старшим офицером».

А ведь Алексей Алексеевич еще не знал подробностей гибели Зурова, которые поведал нам А.С. Новиков-Прибой. Интересно, что портрет Зурова, написанный Игнатьевым, вроде бы не должен был быть похож на тот, который встает со страниц «Цусимы». Все-таки Игнатьев и Новиков-Прибой – люди, предельно далеко стоявшие друг от друга на социальной лестнице. «Нижний чин», баталер Новиков, переведенный на броненосец «Орел» с учебной калоши, крейсера «Минин», специально для того, чтобы не вернуться назад, поскольку он состоял в неблагонадежных и находился под особым надзором – почти что обязан был изобразить Зурова как представителя класса ненавистных эксплуататоров. Тем более, что Зуров служил не где-нибудь, а на яхте великого князя, само присутствие которой на дальневосточном театре военных действий было позором для российского флота. Конечно, самого генерал-адмирала там и близко не было. Так что позор-то был двойной – гвардейский экипаж «Светланы», привыкший к парадам, а не к сражениям, обрекался на верную гибель, а изображалось это как подвиг во имя чести русского флота. Как же, его высочество отдает ради победы самое сокровенное – свою личную яхту!

Но, читая «Цусиму», мы видим вышедший из-под пера Новикова портрет несомненного героя. Он смотрится гораздо ярче, чем полный братского восхищения и любви образ, выписанный Игнатьевым. Как видно, неблагонадежный баталер, посланный на Дальний Восток умирать и отлично это понимавший, был настоящим моряком и умел видеть настоящего моряка даже на великокняжеской яхте и сквозь забор из аристократических титулов!

«Светлана», состоявшая в отряде крейсеров под командой контр-адмирала Энквиста, была «кораблем не по назначению». Те, кто строил ее во Франции по заказу великого князя, никоим образом не предназначали ее для сражений. «Светлана», выделявшаяся красотой линий и роскошью внутренних помещений, числилась крейсером 1-го ранга, но ни бронированием, ни вооружением никакому крейсерскому рангу не соответствовала. Для видимости на ней были установлены шесть шестидюймовых орудий, из которых за шесть лет плавания почти не стреляли (разве что салютуя во время парадов и торжественных встреч коронованных и родственных им особ). С началом войны ее довооружили еще четырьмя трехдюймовками и четырьмя 47-миллиметровками, но существенного изменения в боеспособность это не внесло.

Экипаж «Светланы», несмотря на военное время, продолжал действовать в духе «яхтинских» традиций, предписывавших тратить основные усилия на наведение чистоты и порядка, а не на повышение боеготовности. Зуров, как старший офицер, следил за порядком на корабле с такой тщательностью, что любой матрос, даже свободный от вахты, всегда «вставал во фронт» при его появлении. Нет, Зуров никоим образом не допускал рукоприкладства и издевательств над «нижними чинами», но его стремление к порядку доходило до фанатизма и постоянно сопровождалось различными наказаниями. Заметив какое-либо нарушение, он немедленно записывал фамилию провинившегося на своих безукоризненно чистых, накрахмаленных манжетах и затем, вызывая к себе, раздавал каждому положенное: «Ты, чертова перечница, встанешь под ружье на два часа! А ты, чертова перечница, отправишься в карцер на пять суток!». «Чертова перечница» являлась у него универсальной характеристикой всех провинившихся матросов. Матросы считали Зурова большой занудой, но уважали за бесконечную любовь к морю и за то, что требовательность к другим сочеталась у него с еще большей требовательностью к себе. Уважение к старшему офицеру укреплялось еще и тем, что команда знала о нежелании Зурова служить в гвардейском экипаже, поскольку он считал, как и большинство строевых офицеров, что придворная служба не дает возможности стать настоящим моряком. И это при всем том, что, будучи потомственным аристократом и сыном генерала, он имел все шансы на самую блистательную придворную карьеру. Впрочем, почти все офицеры «Светланы» тоже были представителями аристократических фамилий (князь Шеин, граф Толстой, князь Вырубов и т. п.).

Во время боя 14 мая 1905 г. «Светлана» получила несколько повреждений, самым серьезным из которых была огромная пробоина ниже ватерлинии в носовой части, из-за чего корабль принял около четырехсот тонн воды и получил сильный дифферент на нос. Завести пластырь в условиях постоянной угрозы минных атак в ночных условиях не представлялось возможным. Положение усугублялось тем, что ради комфорта для обитателей великокняжеских апартаментов и кают-компании все четыре динамо-машины были отнесены как раз в носовую часть и установлены в одном отсеке. Затопленные из-за пробоины помещения оставили корабль без освещения. Чудом спасся прапорщик Свербеев – тоже представитель знатного рода. Его, почти захлебнувшегося, за шиворот выволок по трапу матрос Смирнов. Едва отдышавшись, Свербеев с невероятным трудом проговорил:

– Спасибо за спасение, голубчик. Останусь жив, половину имения тебе откажу.

Увы! Этому обещанию не суждено было сбыться…

Кое-как укрепленные деревянными брусьями переборки остановили доступ воды внутрь корабля, но при сотрясениях из-за новых попаданий снарядов противника и даже залпов собственных орудий переборки могли не выдержать. Ход корабля из-за повреждений упал настолько, что «Светлана» не смогла участвовать в прорыве крейсерского отряда на юг вместе с «Олегом», «Авророй» и «Жемчугом» и осталась одна. Никаких приказаний относительно дальнейших действий командир «Светланы» Шеин ни от кого не получил, и в ночной темноте корабль продолжал в одиночку идти курсом «норд-ост 23⁰» в направлении на Владивосток. Темнота защитила крейсер от минных атак, но с рассветом в видимости возникли два неприятельских крейсера – «Отава» и «Нийтака». Израненная, потерявшая ход «Светлана» не могла избежать нового боя с противником.

Командир оставил Зурова на мостике командовать вместо себя и спустился в кают-компанию, чтобы провести военный совет. Ни один из офицеров не предложил сдаться, хотя все прекрасно понимали: принять бой – значит погибнуть. Каждый из японских крейсеров в одиночку был сильнее «Светланы», к тому же снарядов оставалось не более, чем на двадцать минут боя. Тем не менее решение было принято единогласно: сражаться до последнего снаряда, затем открыть кингстоны и затопить корабль, ни в коем случае не спуская флага.

Командир поднялся на мостик и сообщил Зурову о принятом решении, на что Зуров почти с радостью заявил:

– На «Светлане» другого решения и быть не могло!

Оба офицера отлично понимали: наступает последний день их жизни. Видя мужество старшего офицера, командир тоже почувствовал прилив сил, хотя за всю ночь не сомкнул глаз. Он обратился к Зурову уже не как командир, а как друг:

– Алексей Есандрыч, что-то Вас долго не было видно? А я здесь ужасно расстроился. Из одной трубы вырвалось пламя и посыпались такие искры, что нас могли бы из Токио заметить. Где это Вас так окатило? – только сейчас Шеин заметил, что Зуров стоит на мостике мокрый насквозь.

– Очень затянулся водяной аврал, Сергей Павлович! Матросы работали замечательно. Даже наш священник, отец Федор, и тот от начала до конца выстоял на брандспойте. Жилую палубу, слава богу, осушили. Матросы на радостях песню завели, чертовы перечницы, пришлось их приструнить. – И Зуров продемонстрировал Шеину свои исписанные манжеты.

– Не слишком ли строго, Есандрыч?

– Нельзя сейчас распускаться, вон японцы дымят. Дойдем до Владивостока, уж там напоются и напляшутся всласть…

Командир и старший офицер одновременно замолчали. Шеин отлично уловил в словах Зурова вовсе не недовольство матросским легкомыслием, а восхищение бесхитростным выполнением матросами непосильной работы перед лицом неминуемой гибели.

Шеин приказал держать курс ближе к корейскому берегу – на мелководье было больше шансов спасти команду при затоплении корабля. Японцы поняли этот маневр и на полном ходу пошли на пересечку курса «Светланы», чтобы отрезать ее от желанного берега. Видя бедственное положение крейсера, противник не спешил открывать огонь, уверенный, что «Светлана» спустит флаг. Поэтому первый выстрел прозвучал с нашего юта.

Обычным правилом русского флота было пребывание во время боя старшего офицера где угодно, только не на мостике – он обязан был вовремя узнавать обо всех повреждениях, докладывать о них на мостик и принимать самые неотложные меры по их устранению. Не так было на «Светлане» – Зуров был во всем «правой рукой» Шеина, но не потому, что командир не умел командовать, боялся принимать решения или плохо знал корабельные системы и механизмы. Просто когда рядом был Зуров, командир был совершенно уверен в том, что любое его приказание будет выполнено наилучшим образом – Зуров не только отличался исключительной требовательностью, но и настолько хорошо разбирался во всем корабельном хозяйстве, что мог подменить и старшего артиллерийского офицера, и минера, и даже врача.

Из-за крена и дифферента комендоры «Светланы» минут пятнадцать не могли пристреляться. Противник все это время не открывал огня, видимо, надеясь на сдачу корабля. Похоже, что оба японских крейсера, принадлежавших к отряду адмирала Уриу, забыли и «Варяг», и «Рюрик», и «Новик». Кроме того, японцы прекрасно знали, что «Светлана» – это великокняжеская яхта, и захват ее был предметом особой самурайской гордости. Но на борту «Светланы» не было ни одного человека, помышляющего о сдаче! Наш крейсер продолжал стрельбу и добился накрытия головного крейсера японцев «Отава». После этого японцы также открыли огонь. Уже первые залпы противника дали накрытие. «Светлана» часто меняла курс, сбивая противнику прицел. Поначалу ей удавалось избегать попаданий. Но японцы имели преимущество в ходе, и по мере сближения израненная «Светлана» стала получать новые и новые удары.

Меткий выстрел нашего орудия пришелся в самую середину корпуса «Отавы».

– Получай без сдачи! – крикнул комендор Мякотников, видя взрыв и огромное облако черного дыма, окутавшее вражеский крейсер.

Но сдача все-таки последовала – почти одновременно два снаряда разорвались в районе командирской каюты и ниже ватерлинии. Новая пробоина вызвала целый водопад, заставивший всех, кто был в состоянии, броситься ее заделывать.

Аврал снова возглавил Зуров. Пробоину забивали чем могли – койками, попавшими под руку деревянными чурками, мешками с углем. Одновременно два матроса повисли на концах с наружной стороны борта и заводили пластырь. Все это происходило под бешеным обстрелом, и все работавшие осыпались градом осколков и окуривались ядовитым «шимозным» дымом. Но пробоина была заделана, и поток воды внутрь корабля прекратился.

Перевести дух не удалось – еще один снаряд вывел из строя левую машину. Ход «Светланы» еще более замедлился. Но никто не проявлял слабости, каждый делал все, что мог, для спасения корабля, несмотря на увеличивающиеся потери.

Снаряды подходили к концу. Шеин снова обратился к Зурову:

– Алексей Есандрыч, пока мы еще живы, распорядитесь насчет секретных документов. С грузом их за борт. Легче нам будет умирать.

Зуров бросился выполнять распоряжение. В этот момент что-то случилось с корабельным гудком – видимо, осколок повредил клапан, и морские просторы огласил поразительной силы рев. Казалось, что «Светлана» кричит от боли и отчаяния и взывает о помощи. Кто-то из механиков сумел разобщить паропровод, идущий на гудок, и рев прекратился. Но как раз в этот момент кончились снаряды. Мякотников еще некоторое время продолжал стрельбу холостыми зарядами, но и их хватило ненадолго. Орудия «Светланы» замолчали окончательно. Мякотников, убитый горем, махнул рукой и ушел с верхней палубы.

Новый снаряд вывел из строя и вторую машину. «Светлана» превратилась в неподвижную мишень. Хотя японцы прекрасно видели, что наш корабль больше не отвечает и лег в дрейф, «Отава» продолжал огонь с каким-то особым ожесточением. Второй крейсер – «Нийтака» – погнался за уходящим миноносцем «Быстрый».

Шеин обратился к Зурову:

– Алексей Есандрыч, сколько у нас шлюпок уцелело?

– К сожалению, Сергей Павлович, остался невредим только гребной катер.

– Распорядитесь, чтобы его немедленно спустили на воду для спасения раненых! Поручите это лейтенанту Толстому.

– Есть!

Лейтенант Толстой (граф!), получив распоряжение Зурова, с группой матросов поспешил к рострам, где стоял катер. Но только начали спуск, как прямым попаданием снаряда катер разнесло вдребезги, а Толстой был убит на месте.

Кингстоны были уже открыты, и крейсер быстро оседал в воду. Все это видели, но никто не покидал своих мест по боевому расписанию. Паники на корабле не было!

Зуров получил команду Шеина: «Спасать людей!». Он энергично руководил разбором коек, спасательных поясов и кругов. В первую очередь этими средствами обеспечивали раненых, которых дружно выносили наверх. Ни один человек, ни матрос, ни офицер, не схватил спассредство для себя, пока не убедились, что у всех раненых они есть. И только после этого командир подал команду: «Спасаться по способности!»

После этой команды его власть над кораблем закончилась. Из всех нижних помещений корабля стали выбегать люди и выискивать удобную возможность для прыжка за борт. Только два человека никуда не торопились – командир и старший офицер.

– А как же Вы, Сергей Павлович? – обратился Зуров к командиру.

– Я остаюсь здесь, – ответил Шеин.

– Я тоже, – и Зуров отправился в свой последний обход крейсера. Забота о корабле не покидала его и сейчас, хотя «Светлане» оставалось жить считанные минуты. Казалось, он считает своей главной обязанностью отправить корабль на дно в полном порядке. Последние минуты жизни Зурова с потрясающей силой описал Алексей Силыч Новиков-Прибой, поэтому дадим слово ему:

«Палуба пустела. На ней, выискивая спасательные средства, метались последние фигуры в матросской форме. Они уже не обращали внимания на человека с адъютантскими аксельбантами и в заломленной на затылок фуражке. Зато он следил за всеми. Увидев, что комендор Фомов обвязывает вокруг себя матрац слишком низко, он бросился к нему и закричал:

– Что ты делаешь, чертова перечница? Разве так нужно пользоваться матрацем? Смотри за борт – некоторые уже вверх ногами плавают!

Зуров отхватил конец от фала и прикрепил им матрац на груди комендора.

– Ну, с богом, – сказал Зуров, показывая за борт.

Фомов прыгнул в море. Зуров спустился на батарейную палубу и заглянул в лазарет. Заметив там человека в белом халате, он строго спросил:

– А Вы почему не спасаетесь?

К нему повернулось знакомое лицо с крупным носом, с густыми и всклокоченными темно-русыми волосами. Это был старший судовой врач Карпов. Он ответил:

– Только что унесли последних раненых. Я сейчас…

Взрыв заглушил его речь. Вокруг все затрещало, и обломки лазарета завалили растерзанное тело старшего офицера. Пробиваясь сквозь дым, судовой врач убежал наверх».

А теперь снова дадим слово генералу А.А. Игнатьеву.

«Ровно через год после страшной цусимской драмы меня остановил в Париже какой-то штатский господин с бородкой, оказавшийся капитаном 1-го ранга Ширинским-Шихматовым. Я был мало знаком с ним, но он взволнованно просил меня зайти в ближайшее кафе.

Здесь он рассказал:

– Ведь вы двоюродный брат Зурова и, наверно, его любили. А у меня, его большого друга, сохранилось о нем вот какое тяжелое воспоминание: после гибели нашего корабля я очутился в холодной воде, держась за какой-то деревянный обломок. И вот вижу, на мостике «Светланы», отражающей последнюю атаку миноносцев, стоит Зуров и, сняв фуражку, машет ею нам в знак последнего привета. Солнце блестело на его лысой голове. Я почувствовал, что он одобряет нас за то, что мы не спустили Андреевского флага. Это было последним видением в моей первой жизни.

– Почему в первой? – спросил я.

– А потому, что перед потерей сознания я считал себя погибшим, а Зурова живым. Но меня вытащили японцы, а Лыски не стало, – закончил Шихматов».

Можно снова и снова приводить примеры исключительного мужества русских матросов и офицеров, проявленного в самых безнадежных ситуациях. Нет, русские моряки не забыли ни Ушакова, ни Лазарева, ни Нахимова! А вот система подготовки флота в целом, отражавшая крайнюю нелепость всей царской государственной машины, обрекала их на гибель с тем большей вероятностью, чем больше подвигов они совершали во славу Отечества. И это проявлялось тем явственнее, чем выше они стояли на флотской ранговой лестнице.

Не может быть сомнений в том, что адмиралы, участвовавшие в боевых действиях, были далеко не худшими представителями высшего офицерства. Результаты учебы в Морском корпусе это наглядно подтверждают.

Н.И. Скрыдлов закончил alma mater в 1862 г. 26-м. (Новенькие погоны в том году надели 61 человек.) О.В. Старк завершил обучение в корпусе в 1864 г. девятым из 35. П.А. Безобразов тогда был 23-м. В.К. Витгефт стоял в списке выпускников 1868 г. третьим (из 47 человек). П.П. Ухтомский в выпуске 1867 г., состоявшем из 20 человек, занимал четвертое место. Н.К. Рейценштейн был 17-м, а К.П. Иессен третьим среди 48 «молодых специалистов» 1874 г. Об их заслугах мы еще поговорим.

На фоне упадка в общем плане офицеры постепенно деградировали и в управлении кораблями. Цивилизация, как процесс разделения труда, имеет и обратную сторону: человек все меньше зависит от умения что-то сделать сам, он как бы «специализируется» на уменьшенное число «ручных операций». Для человека, постоянно ориентированного на прогресс, это является стимулом к активизации интеллекта. Для карьериста, озабоченного только поиском наиболее удобного места для сидения, – напротив, влечет за собой ограничение умственной деятельности.

На паруснике любой вахтенный начальник обязан был управлять маневрами корабля самостоятельно – от этого зависела жизнь десятков людей. В противном случае офицер обязан был уйти – срабатывал естественный отбор. Командирам кораблей старших офицеров не навязывали – они их подбирали себе лично, естественно, для «каторжной» работы.

На паровом корабле, не столь зависимом от морской стихии, офицеры не обучались управлению большими кораблями в то время, когда они на них плавали, и единственная практика, которую они имели по части обучения, состояла в том, что они иногда присутствовали при управлении командирами своего корабля. Но ведь опыта, подобного парусному, ни у кого не было и быть не могло – если управлять парусниками люди учились многие тысячелетия, то необходимость освоения управления паровым броненосным флотом возникла на протяжении одного поколения моряков! Когда «грянул гром», времени на учебу не было.

Многое, если не все, зависит от командиров кораблей. Поставленные морским уставом в исключительное положение, они фактически не руководили боевой подготовкой. Способствовало, конечно, этому и деление экипажа по вахтенному признаку. В командиры судов выдвигали всех лиц, раз только они стояли в очереди. Негодность для этой цели некоторых сознавали даже начальники эскадр, но сделать ничего не могли, раз таковой режим существовал на флоте. Для штаб-офицеров не существовало аттестаций, и только по приказанию государя императора, чуть ли не за два года до войны, стали составлять аттестационные листы на адмиралов, командиров и старших офицеров (в штаб-офицерском чине), но за этот короткий срок нельзя было ничего сделать.

Сложившийся порядок чинопроизводства, пресловутый плавательный ценз, привел к тому, что на флоте были не командиры кораблей (в полном смысле этого термина), а гастролеры. Усугублено такое положение дел было принципом строгого соблюдения старшинства при назначении на должность. Наши флотоводцы следовали привычным порядкам, и на боевую организацию эскадры исключительное влияние оказывал возраст командиров.

Эффективную систему назначения на должность начальников на конкурсной основе учредил еще Петр I. Официально ее никто не отменял. Но к началу русско-японской войны закон конкурсного замещения вакансий давно уже не действовал: флотская бюрократия его негласно упразднила. Морской корпус в Санкт-Петербурге являлся не только единственным, но и привилегированным учебным заведением, куда вход был для «черной кости» из народа закрыт.

Интересно составить небольшой перечень высших руководителей флота, имевших непосредственное отношение к русско-японской войне.

Главнокомандующий армией и флотом император Николай II (1868–1918).

Его августейший папа, император Александр III, скончался, не успев присвоить сыну генеральского чина. Николай II сохранил чин полковника, соответствующего флотскому капитану 1-го ранга. Являясь на корабли, он носил соответствующий мундир, что, естественно, не влияло на его действительное «служебное положение» и могло восприниматься как забавный маскарад, если бы не влекло за собой печальных последствий для страны. Он лично назначал высших руководителей флота, начальников его эскадр и командиров кораблей, производил в адмиральские чины, а также утверждал представления о производствах и отчасти перемещениях офицеров. Знал лично в лицо и по фамилиям многих офицеров, особенно флотских. Считал сильный флот необходимым для России и не жалел на него средств.

Однако вопросы направленности строительства флота, его сосредоточения и боеготовности в первое десятилетие своего правления Николай II «отдал на откуп», мягко говоря, не всегда компетентным помощникам, главным среди которых был его дядя – генерал-адмирал. На важнейших особых совещаниях, решавших судьбу флота и империи, зачастую отмалчивался, скрывая свою державную волю. Не любил самостоятельных людей с мнениями, отличными от его собственного, но далеко не всегда это обнаруживал. Попадал под моральное влияние германского императора Вильгельма II, своей матери и старших родственников (дяди императора). Не сумел согласовать политику и стратегию России накануне войны. Последней отнюдь не желал, справедливо считая ее «бедствием для России», но не верил в возможность военного выступления «маленькой Японии» против его огромной державы. Но события не преминули показать, что масштабам и значимости огромной державы прежде всего не соответствует его собственная персона, с чем он не желал соглашаться вплоть до 1917 года. Несет личную моральную ответственность за допущение внезапного нападения японцев на наш флот в Порт-Артуре и в Чемульпо. Любил парадную сторону военно-морской службы, не очень вникая при этом в суть дела. Тратил большие средства на личные морские походы и на содержание больших быстроходных яхт для своей семьи. Позволял подобное и своим родственникам (естественно, за счет казны), не мстил за неудачи и был милостив к верноподданным, особенно благородного происхождения. Как, однако, хорошо получается – быть милостивым государем за казенный счет! Как Верховный Главнокомандующий, больше других в ответе за то, что наш военно-морской флот, по горькому признанию офицеров, прошедших японскую войну и тяжело переживавших горечь поражения, был превращен из могучей военной силы в красивую игрушку для парадов и развлечений царской семьи.

Главный начальник флота и Морского ведомства, генерал-адмирал, великий князь Алексей Александрович (1850–1908)

Был назначен для военно-морской карьеры еще своим дедом – императором Николаем I, стал мичманом в 7-летнем возрасте (чин ему присвоил отец – император Александр II), получил домашнее воспитание и военно-морское образование под руководством адмирала К.Н. Посьета. С 10-летнего возраста участвовал в морских походах, в возрасте 23 лет стал во главе Гвардейского экипажа, а в неполных 25 лет – командиром фрегата «Светлана». В 1868 г. пережил крушение фрегата «Александр Невский» в проливе Скагеррак. За руководство действиями моряков против турок на Дунае в 1877 г. был награжден боевым орденом Св. Георгия 4-й степени. С 1880 г. – генерал-адъютант, с 1881 г. – член Государственного совета. Таким образом, Алексей Александрович «сделал» быструю карьеру, недоступную совершенно любому другому офицеру-дворянину. В июле 1881 г. своим братом, императором Александром III, был назначен главным начальником флота и Морского ведомства, в мае 1883 г. «возведен в звание» генерал-адмирала, а 1 января 1888 г. (38 лет!) получил чин адмирала. Непосредственно участвовал в разработке 20-летней судостроительной программы (1881 г.), определившей «лицо» русского флота, вступившего в войну с японцами.

Отличался красивой, представительной внешностью. Будучи холостяком, подолгу жил в Париже, а в семье Романовых имел репутацию гурмана, большого любителя охоты и красивых женщин. Делами флота занимался «по мере необходимости», зачастую попадая под влияние своих более энергичных и знающих помощников. Однако последние были надежно защищены от критики широкой спиной генерал-адмирала, дяди самого императора, и пользовались этим. Бывал вспыльчив, но быстро «остывал» и не был мстителен. Использовал в качестве личной яхты единственный в 1898–1904 гг. на Балтике новый крейсер «Светлана». Постоянно благоволил к Гвардейскому экипажу, считая себя «отцом-командиром» (в 1904 г. Гвардейским экипажем комплектовался новейший броненосец – «Император Александр III», а «Светлана» комплектовалась 5-м флотским Его Императорского Высочества генерал-адмирала Алексея Александровича экипажем). Несет личную ответственность за низкую боеготовность и невыгодное распределение сил флота к началу войны с японцами.

Накануне войны вел переговоры с Аргентиной по поводу покупки двух броненосных крейсеров новейшей итальянской постройки (типа «Гарибальди»), оснащенных дальнобойными восьмидюймовыми орудиями и способных вести эскадренный бой наравне с броненосцами. Умудрился совершенно расстроить эти переговоры, в результате чего покупка кораблей не состоялась, а крейсера (действовавшие в дальнейшем под именами «Ниссин» и «Касуга») были немедленно закуплены японцами при активном посредничестве англичан и нарушили примерное равновесие броненосных сил на Дальнем Востоке в пользу Японии.

Во время войны проявил несостоятельность, а иногда и безалаберность в решении вопросов по кругу обязанностей. Его роль в 1904–1905 гг. в основном свелась к простому утверждению поспешных и недостаточно обоснованных решений. В частности, в январе-феврале 1904 г. Алексей Александрович под влиянием мнений А.А. Вирениуса, Ф.К. Авелана и З.П. Рожественского отказался от немедленного движения на Дальний Восток подкреплений, а летом 1904 г. – под давлением министра иностранных дел и З.П. Рожественского – от крейсерской войны против Японии, доктрина которой в течение длительного времени разрабатывалась лучшими флотскими руководителями, в том числе С.О. Макаровым.

После Цусимской катастрофы Николай II был вынужден «уволить» Алексея Александровича от «управления флотом и Морским ведомством». В высочайшем рескрипте от 4 июня 1905 г. это снятие с должности было завуалировано личной просьбой, «искренней благодарностью», сохранением чинов и званий. Фальшивый тон рескрипта был вскоре пародирован в ходившем по Петербургу остром сатирическом рескрипте («самиздат») на имя балерины Е.Л. Баллета, которая «в продолжение 14 лет несла на себе всю тяжесть генерал-адмиральского тела возлюбленного дяди Нашего». В этой пародии содержался и намек на то, что туалеты и бриллианты своей подруги генерал-адмирал не стеснялся оплачивать из «отпускавшихся на флот средств». Но официальная и просто открытая печать по вполне понятным причинам воздерживалась от любой критики «дяди Нашего», который скоропостижно скончался в Париже в 1908 г.

Управляющий Морским министерством адмирал Павел Петрович Тыртов (1836–1903)

Опытный моряк, который начал карьеру еще во время Крымской войны 1853–1856 гг., блестяще окончил Морской кадетский корпус в 1854 г., участвовал в боевых действиях против англичан в Финском заливе. В дальнейшем командовал многими кораблями, участвовал в дальних походах, проведении научных исследований в Тихом океане, в январе 1886 г. назначен помощником начальника Главного морского штаба и в том же году произведен в контр-адмиралы. В 1891–1893 гг. командовал эскадрой Тихого океана. С 1896 г. до скоропостижной кончины 4 марта 1903 г. возглавлял Морское министерство. Умер почти за год до начала войны с Японией, но своей деятельностью на посту управляющего министерством заложил те принципы строительства и дислокации флота, которые роковым образом сказались в ходе боевых действий.

^{Управляющий Морским министерством адмирал Федор Карлович Авелан (1839–1915)}

Один из опытнейших моряков, определявших военно-морскую стратегию России накануне войны с Японией. Окончил Морской кадетский корпус в 1855 г., в звании гардемарина совершил длительное заграничное плавание, после чего получил звание мичмана (1857 г.). В дальнейшем вся его служба проходила на Балтике. В 1878–1890 гг. командовал многими кораблями, в том числе фрегатом «Светлана», который передал великому князю Алексею Александровичу, служившему непродолжительное время под его командованием.

Пользовался (видимо по этой самой причине) особым расположением царской семьи, обеспечившей ему быстрое дальнейшее продвижение. В 1891-93 г. занимал должность начальника штаба Кронштадтского порта, активно занимался подготовкой кадров для быстро растущего флота. В 1893–1894 гг. – начальник эскадры Средиземного моря, сыгравшей большую роль в русско-французском сближении. В 1894 г. передал командование эскадрой С.О. Макарову и был отозван в Петербург. В 1895-96 г. – помощник начальника Главного морского штаба, затем командующий отрядом новых кораблей Балтийского моря, проходящих испытания перед вводом в строй. В 1896–1903 гг. – начальник Главного морского штаба.

В 1903 г. передал управление Главным морским штабом З.П. Рожественскому и был назначен Управляющим Морским министерством. Имел солидную, представительную внешность, пользовался покровительством генерал-адмирала и императора, поддерживал С.О. Макарова, с которым его связывали дружеские отношения.

На высших должностях, однако, не проявил должных компетентности и самостоятельности, действуя в рамках ранее утвержденных, иногда коллегиальных решений. Испытывал влияние более энергичных и волевых флагманов (В.П. Верховской, С.О. Макаров, З.П. Рожественский). Во время войны фактически оказался в тени и обнаружил неспособность положительно влиять на действия флота. После Цусимы уволен в отставку.

Наместник императора на Дальнем Востоке и главнокомандующий всеми вооруженными силами, действующими против Японии, адмирал Евгений Иванович Алексеев (1843–1916).

В обществе считался внебрачным сыном наследника престола Александра Николаевича – впоследствии императора Александра II, следовательно, братом генерал-адмирала и дядей Николая II. Воспитанник Морского кадетского корпуса, который окончил в 1863 г., участвовал в кругосветном плавании на корвете «Варяг» (сразу после окончания кадетского корпуса), произведен в мичманы в 1865 г. В 1869–1877 гг. участвовал во многих дальних плаваниях, получил несколько чинов «за отличие». В 1878 г. назначен командиром крейсера «Африка», совершившим под его командой в 1880-83 гг. кругосветное плавание. С 1886 г. командовал новым крейсером «Адмирал Корнилов», на котором также совершил ряд дальних плаваний. Непродолжительное время (1891-92 гг.) был военно-морским агентом во Франции.

С производством в контр-адмиралы в 1892 г. стал помощником начальника Главного морского штаба. В 1895–1897 гг. – начальник эскадры Тихого океана. В 1898 г. командовал Практической эскадрой Черного моря. С 1899 г. в должности главного начальника и командующего войсками Квантунской области и Морскими силами Тихого океана (с 1903 г. – наместник, а с 1904 г. – главнокомандующий).

Фактически являлся «первым лицом» во всех событиях на Дальнем Востоке. Лично руководил действиями армии и флота в военном конфликте с Китаем 1900–1901 гг. Его заслуги в этой войне, в частности, были отмечены золотой саблей, украшенной бриллиантами, с надписью «Таку, Тянь-Цзинь, Пекин 1900 г.». Отличался волевым характером, всемерно заботился о престиже России. С недоверием относился к германской морской политике и внимательно следил за военными приготовлениями Японии.

Образ жизни и манеры поведения Е.И. Алексеева на Дальнем Востоке напоминали европейский двор средней руки. С подчиненными держался высокомерно, мог вспылить и накричать (многие командиры его боялись), а иногда и припомнить «проступки» против его особы. Старался избавиться от «слишком самостоятельных» и нес моральную ответственность за назначение накануне войны начальником эскадры бесцветного О.В. Старка, во всем послушного его воле. В то же время был против учреждения наместничества и еще до войны просил о назначении полномочных командующих армией и флотом на Дальнем Востоке.

Реально оценивал угрозу внезапного нападения японцев и был сторонником упреждающего удара, но при этом оказался ограниченным в средствах и полномочиях, а потом и дезориентированным Петербургом (Николай II, генерал-адмирал, министр иностранных дел). Во время войны проявил стремление вмешиваться в распоряжения ближайших подчиненных и на этой почве конфликтовал с проявлявшими собственную инициативу генералом А.Н. Куропаткиным и вице-адмиралом С.О. Макаровым. Однако он же и поддерживал все достаточно обоснованные планы и предложения последних, правда, всегда с опозданием. Некоторое время после гибели С.О, Макарова лично командовал флотом, правда, в море не выходил, ожидая окончания исправления поврежденных броненосцев.

Отъезд Е.И. Алексеева из Порт-Артура, по мнению очевидцев, напоминал бегство. Однако следует признать, что, как главнокомандующий, он поступил мудро, не желая оставаться без связи в осажденной крепости. В дальнейшем настойчиво требовал от А.Н. Куропаткина и контр-адмирала В.К. Витгефта, которому вверил судьбу флота в Порт-Артуре, активных действий против японцев. Оба командующих, к сожалению, не оказались на высоте положения и упустили представлявшиеся им возможности.

После наступившего кризиса в войне (сдача Порт-Артура, поражение под Мукденом) выехал в Петербург. Был отмечен в числе очень немногих участников войны орденом Св. Георгия 3-й степени, хотя это награждение крайне трудно признать соответствующим каким-либо успехам. В 1905 г. назначен членом Государственного совета. Известно, что Николай II очень высоко ценил Е.И. Алексеева даже после окончания войны, хотя адмирал стал объектом критики в печати, а в советской историографии был объявлен одним из главных виновников поражения.

Командующий флотом в Тихом океане вице-адмирал Степан Осипович Макаров (1848–1904)

Выдающийся флагман рубежа XIX–XX столетий, подобно французскому адмиралу Фурнье, германскому Тирпицу, английскому Фишеру и японским Ито и Того. Имел мировую известность и признание.

Воспитанник Морского училища в Николаевске-на-Амуре и адмиралов А.А. Попова, И.А. Ендогурова, П.В. Казакевича, Ф.С. Керна и Г.И. Бутакова, герой Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., благодаря своим личным заслугам и достоинствам сделал необычайно быструю карьеру и обогнал по службе не только ровесников, но и значительно более старших офицеров, многие из которых были у него в подчинении. С 1876 г. самостоятельно командовал кораблями, с 1894 г. эскадрами. Единственный из наших флагманов, который стремился проводить боевую подготовку, исходя из возможных условий действительного боя и свойств техники и оружия. Считал необходимым базировать практику плаваний и учений флота на прочной теоретической основе, создал ряд оригинальных научных трудов в области тактики, наиболее важным из которых были «Рассуждения по вопросам морской тактики» (1897).

Имел значительный флагманский опыт: младшим флагманом Практической эскадры Балтийского моря (1894) и Соединенных эскадр (факт-флота) в Тихом океане (1895), начальником эскадры Средиземного моря (1894–1895), начальником Практической эскадры Балтийского флота – в 1896 и 1898 гг. Однако в силу сложившейся практики цензового прохождения службы не смог создать передовой школы морской и тактической выучки. Поэтому понятие «ученик Макарова» является несколько условным, хотя адмирал лично знал в деле многих офицеров флота, а некоторых действительно воспитал сам и ставил очень высоко (К.Ф. Шульц, М.П. Васильев).

С.О. Макаров имел широкие научные интересы и добился результатов мирового уровня в океанологии, исследованиях непотопляемости, полярных льдов и т. п. Обладал энергичным, «беспокойным» характером, иногда бывал вспыльчив, но практически никогда не наказывал подчиненных, сам стремясь исправить их ошибки. Пользовался редкостной любовью подчиненных от адмиралов до матросов (благодаря заботе о них, справедливости и личному примеру), авторитетом и доверием у старших начальников. С редким упорством и смелостью отстаивал собственное мнение и никогда не пользовался служебным положением для личной выгоды, не говоря уже о присвоении казенных денег. В личных расходах был весьма скромен и даже скуповат.

В 1899–1904 гг. занимал пост главного командира Кронштадтского порта (старший из адмиралов на Балтике, фактически командующий Балтийским флотом). Будучи назначенным с началом войны командующим флотом Тихого океана, начал решительную борьбу с болезнями мирного времени и смело поставил боевое обучение на передовую основу. Однако не успел реализовать своих замыслов и безвременно погиб.

Учитывая совершенно особую роль С.О. Макарова во всей военно-морской истории и в русско-японской войне в частности, в дальнейшем ему будет посвящено существенно более пристальное внимание.

Командующий флотом Тихого океана вице-адмирал Николай Илларионович Скрыдлов (1844–1918)

Воспитанник Морского кадетского корпуса (1862), герой Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., где проявил исключительное мужество при атаках турецких кораблей, командуя минным катером с шестовыми минами. За первую в истории дневную минную атаку 8 июня 1877 г. лейтенант Н.И. Скрыдлов был удостоен ордена Св. Георгия 3-й степени. Командовал кораблями с 1875 г., отрядами судов с 1893 г., когда был назначен младшим флагманом Балтийского флота с производством в чин контр-адмирала. Возглавлял отдельный отряд кораблей Балтийского флота, совершивший поход в германский порт Киль в связи с торжественным открытием Кильского канала в 1895 г. Был флагманом русской эскадры на грандиозных торжествах в честь 60-летия правления британской королевы Виктории в 1897 г. В 1898-99 гг. командовал Средиземноморским отрядом судов Балтийского флота. В 1900–1902 гг. – начальник эскадры Тихого океана, на которой добился достаточно высокого уровня боеготовности для мирного времени. С 1903 г. – главный командир Черноморского флота и портов Черного моря, после гибели С.О. Макарова назначен командующим флотом Тихого океана. Был инициатором конкретных мер по срочному снаряжению подкреплений на Балтике (его предложения были почти полностью реализованы в посылке 2-й эскадры флота Тихого океана). Однако в Порт-Артур попасть не успел по причине ликвидации железнодорожного сообщения с Порт-Артуром. Командовал флотом с берега во Владивостоке. Сам в море не ходил, хотя пытался активизировать операции Владивостокского отряда и скоординировать движение Балтийских эскадр и действия кораблей на Дальнем Востоке. После падения Порт-Артура был отозван в Петербург. После окончания войны инспектировал возвратившиеся с Дальнего Востока на Балтику корабли. В 1909 г. уволен в отставку с присвоением чина адмирала.

Командующий флотом Тихого океана вице-адмирал Алексей Алексеевич Бирилев (1844–1915)

Закончил Морской кадетский корпус в 1864 г., служил в Балтийском флоте. Командовал кораблями с 1880 г. (броненосный фрегат «Адмирал Лазарев»). С 1897 г. командовал Учебно-артиллерийский отряд Балтийского флота, с 1900 – командующий Отдельным отрядом судов Средиземного моря. В 1903 г. назначен командующим силами обороны побережья Балтийского моря, в 1904 г. сменил С.О. Макарова в связи с отъездом последнего на Дальний Восток (по отношению к Макарову был известным недоброжелателем и завистником) в Кронштадте, вскоре был назначен на новую должность главного командира Балтийского флота. Занимался снаряжением 2-й эскадры флота Тихого океана, осенью 1904 г. выступил инициатором посылки вслед З.П. Рожественскому отряда Н.И. Небогатова.

Отличался большим честолюбием и увлекался коллекционированием иностранных орденов, коими был награжден даже в большем количестве, чем российскими. В мае 1905 г., будучи назначен командующим флотом Тихого океана, приехал во Владивосток принимать командование, но после Цусимы был отозван обратно и назначен первым морским министром (1905–1907 гг.). Проявил на этом посту большую заботу о назначении пенсий семьям погибших в войну офицеров. Уволен в отставку в 1907 г. с присвоением чина адмирала.

Начальник эскадры Тихого океана вице-адмирал Оскар Викторович Старк (1846–1930).

Воспитанник Морского кадетского корпуса (1864), командовал кораблями с 1874 г., долго служил на Дальнем Востоке. Ничем отличительным себя не проявил. Был известен в основном тем, что при стоянке в портах никогда не ночевал на своем корабле, а, оставив за себя старшего офицера, отправлялся на берег к сопровождавшей его жене.

В октябре 1902 г. по выбору Е.И. Алексеева с должности командира порта Артур был назначен командующим эскадрой Тихого океана. Полностью следовал указаниям наместника, который с берега инструктировал О.В. Старка даже в начале боя эскадры с противником. Есть сведения, что рапортом предлагал Е.И. Алексееву принять меры защиты от внезапного нападения японцев, еще до 27 января, но получил отказ. После внезапного нападения японцев был морально подавлен, считая, что Алексеев специально назначил его командовать эскадрой, чтобы свалить на него все провалы в подготовке к войне.

С прибытием С.О. Макарова немедленно уехал в Санкт-Петербург и вскоре был уволен в отставку. Не любил носить знаки различия отставного адмирала, работал в промышленности, скончался в эмиграции, в Финляндии.

Начальник 1-й эскадры флота Тихого океана вице-адмирал Петр Алексеевич Безобразов (1845–1906).

Воспитанник Морского кадетского корпуса, одноклассник О.В. Старка, командовал кораблями с 1885 г., с 1898 г. занимал должности начальника штаба Кронштадтского порта и младшего флагмана на Балтике и на Черном море. В 1904 г. (19 апреля) был назначен командующим 1-й эскадрой флота Тихого океана, но в Порт-Артур не попал, а прибыл во Владивосток вместе с Н.И. Скрыдловым. Фактически оказался не у дел, но был распоряжением Скрыдлова назначен командующим Владивостокским отрядом крейсеров после аварии крейсера «Богатырь» и отстранения от командования К.П. Иессена в мае 1904 г.

Возглавил рискованный и удачный поход крейсеров в Корейский пролив в мае-июне 1904 г., сумев пустить на дно под носом у эскадры броненосных крейсеров адмирала Камимуры сразу три транспорта противника – «Идзумо-Мару», «Хитаци-Мару» и «Садо-Мару», перевозившие на материк целых два полка солдат и батарею 11-дюймовых осадных орудий со всей вспомогательной техникой, вплоть до железной дороги. При этом легкие крейсера противника все время вертелись в видимости, не приближаясь на дистанцию выстрела наших восьмидюймовок, и усиленно призывали на помощь Камимуру, который в это время пребывал в Желтом море, поддерживая Того.

По возвращении из июньского крейсерства (названного позже «1-м Цусимским походом» Владивостокских крейсеров) отряд под командованием Безобразова захватил (у самых берегов Японии!) еще и английский углевоз «Аллантон» с семью тысячами тонн первоклассного кардифа, который в качестве приза был приведен во Владивосток. Авральный рейд Камимуры, на всех парах примчавшегося из Желтого моря, ничего не дал – согласно донесениям, он пытался перехватить наши крейсера у берегов Кореи, но никак не предполагал, что их надо искать у берегов Японии! Исчертив зигзагами весь Корейский пролив, Камимура так и не смог обнаружить наши крейсера, курс которых неоднократно пересекался с курсом его эскадры.

После этого похода, в котором Безобразов продемонстрировал блестящие флотоводческие качества, за нашей Владивостокской эскадрой уверенно утвердилось прозвище «эскадры-невидимки», под которым она и вошла в военно-морскую историю. Вся Япония талдычила о «крейсерах-невидимках» и потешалась над своим адмиралом. После этого похода транспортные перевозки японцев через Японское море были полностью прекращены.

Скрыдлов и Безобразов практически сразу после возвращения крейсеров предприняли новый выход к Цусиме, рассчитывая на то, что Камимура не будет ждать их так скоро и имея в виду, что эскадра Витгефта вот-вот предпримет прорыв из Порт-Артура. Но Камимура на этот раз сумел обнаружить наши крейсера, как только они прошли Цусимский пролив. Однако отрезать им путь отхода он не смог – наши крейсера безукоризненно четко выполнили поворот на 16 румбов, перестроились в строй пеленга и развили скорость 18 узлов, ведя меткий огонь из кормовых орудий. Камимура не смог их догнать, а брошенные на перехват 11 миноносцев, атаковавшие наши корабли сразу с двух бортов, встретили такой плотный заградительный огонь, что ни одна торпеда не попала в цель. А ведь миноносцы были новейшие, германской постройки, и атаковали по всем правилам, выпустив не менее 20 торпед.

Когда наши моряки перевели дух – вроде как пронесло! – они вдруг снова увидели остервенелые вспышки выстрелов на горизонте далеко за кормой, но стрельба велась не по ним. Это Камимура гвоздил по собственным миноносцам, приняв их за наши.

Но поход на этом еще не закончился. Как и в прошлом походе, на обратном пути крейсера захватили английский сухогруз «Челтенхэм» с грузами для строительства железной дороги, что опять чрезвычайно затормозило вражеские операции на материке.

Два Цусимских похода Владивостокских крейсеров убедительно доказали, что, во-первых, крейсерская война может успешно решать не только тактические, но и стратегические задачи, а во-вторых, наши адмиралы вполне могут превосходить противника в искусстве флотовождения. Вице-адмирал Безобразов показал себя в них с самой лучшей стороны. Именно после этих походов разъяренные дельцы сожгли дом адмирала Камимуры в Токио, а сам адмирал едва не сделал себе харакири.

Осенью 1904 г. Безобразов отозван на Балтику. С декабря того же года был назначен исполняющим обязанности начальника Главного морского штаба. В последние годы жизни П.А. Безобразов страдал от тяжелой болезни, от которой он и скончался 17 июня 1906 г. Очень возможно, что причиной болезни стало депрессивное состояние адмирала, вызванное гибелью российского флота.

Командующий 2-й эскадрой флота Тихого океана вице-адмирал Зиновий Петрович Рожественский (1848–1909).

Закончил Морское училище (1868) и Михайловскую артиллерийскую академию (1873). Герой русско-турецкой войны 1877–1878 гг., где отличился в бою вооруженного парохода «Веста» против турецкого броненосца «Фетхи-Буленд». Награжден орденом Св. Георгия 4-й степени (1878).

В дальнейшем командовал болгарским флотом, создаваемом после войны при активной российской помощи. С 1879 г. продолжил службу в российском флоте, совершил ряд дальних плаваний. Командовал кораблями с 1890 г., был военно-морским агентом в Англии (1892–1894), с 1894 по 1898 г. командовал кораблями 1-го ранга – крейсером «Владимир Мономах» и броненосцем «Первенец».

С 1899 по 1902 г. возглавлял Учебно-артиллерийский отряд Балтийского флота. В этот период (в летние кампании) Учебно-артиллерийский отряд представлял собой наиболее многочисленное соединение на Балтике, и З.П. Рожественский имел возможность создать на нем своеобразную школу, из которой вышли его ближайшие помощники в эпопее 1904–1905 гг. (Д.Г. Фелькерзам, Н.И. Небогатов, В.И. Филипповский, Ф.А. Берсенев), а также некоторые командиры кораблей будущей 2-й эскадры (Б.А. Фитингоф, В.Н. Миклуха-Маклай, Н.Г. Лишин).

Отличался волевым и упрямым характером, бывал вспыльчив, зачастую груб с командирами. Не стеснялся высказывать свое мнение командованию, скептически относился к способностям и личным качествам большинства адмиралов и офицеров флота. В боевой подготовке придерживался строго формальных принципов, умел показать парадную сторону выучки своего отряда, в руководстве – сторонник приказного стиля, но не злоупотреблял количеством и строгостью взысканий.

Неплохо разбирался в технических вопросах, особенно в артиллерии. После впечатляющих маневров 1902 г., где меткость стрельб, проведенных под руководством Рожественского, поразила даже кайзера Вильгельма, был отмечен царем, зачислен в свою свиту и в марте 1903 г. назначен исполняющим должность начальника Главного морского штаба. Однако при этом не смог (или не успел) организовать должной подготовки флота к войне. В начале войны растерялся, собирался сам на театр военных действий, но в то же время явно промедлил с подкреплениями.

Поставленный во главе 2-й эскадры флота Тихого океана (апрель 1904 г.), проявил энергию и известные организаторские способности. На знаменитом совещании высшего военного руководства, проведенном сразу после неудачной попытки прорыва 1-й эскадры Тихого океана из Порт-Артура и проходившем в присутствии Николая II, убежденно настаивал на скорейшем отправлении 2-й эскадры на Дальний Восток с целью разгрома японцев. Уже после выхода эскадры из Либавы в октябре 1904 г. был произведен в вице-адмиралы, утвержден в должности начальника Главного морского штаба и назначен генерал-адъютантом. В семимесячном походе заболел и, очевидно, осознал непосильность поставленной задачи, особенно после длительной стоянки на Мадагаскаре и получения известия о сдаче Порт-Артура.

В области управления создал систему, основанную на жесткой централизации и подавлении всякой инициативы подчиненных. Все вопросы «тянул сам», но в тактическом отношении оказался несостоятельным. Даже те возможности, которые предоставлялись для прорыва хотя бы части эскадры во Владивосток, не смог использовать. В сражении проявил пассивность, полностью предоставив инициативу противнику. В результате разгром, учиненный эскадре японцами, превысил все мыслимые пределы. Сам командующий фактически вообще не командовал эскадрой, за исключением первых 15 минут боя. Получив несколько ранений, был снят с борта гибнущего броненосца «Князь Суворов» миноносцем «Буйный», затем перенесен на миноносец «Бедовый», который на следующий день сдался в плен вместе со всем экипажем и адмиральским штабом.

Вернулся из японского плена в мае 1906 г. и тут же уволен в отставку «согласно прошению по болезни, от ран и контузии происходящей». Однако возмущение против бездарного руководства эскадрой как во флотских кругах, так и в широкой общественности, получившее особый резонанс в свете событий революции 1905 года, было столь сильным, что отставка не избавила адмирала от ответственности. Летом того же 1906 г. Рожественскому пришлось предстать перед специальным судом, несмотря на высочайшее покровительство. Суд оправдал Рожественского, тем не менее это не избавило адмирала от массового осуждения «де факто».

После выхода в отставку он прожил немногим более трех лет, постоянно находясь под прессом общественного мнения. В новогоднюю ночь с 1909 на 1910 г. скоропостижно скончался.

Временно командующий эскадрой в Порт-Артуре контр-адмирал Вильгельм Карлович Витгефт (1847–1904).

Воспитанник Морского училища, одноклассник З.П. Рожественского, специалист в области минного дела и военно-морской администрации. Командовал кораблями с 1885 г., отрядами – никогда. С 1899 г. – начальник Морского отдела штаба Е.И. Алексеева. Являлся автором оперативного плана Тихоокеанского флота накануне войны с Японией. При всех недостатках этого плана предположения В.К. Витгефта о разделении японских сил полностью оправдались на деле, но ему же, совершенно неожиданно для него самого, пришлось реализовывать положения плана на практике в сложной обстановке.

В конце апреля 1904 г. В.К. Витгефт был фактически поставлен Е.И. Алексеевым в Порт-Артуре во главе флота, но к этому времени он был морально подавлен неудачами, особенно катастрофой 31 марта, и не чувствовал себя флотоводцем, способным поправить положение, Избрал стиль руководства в виде совещаний флагманов и капитанов, где решение формировалось большинством голосов. Для сравнения: С.О. Макаров проводил разборы, давая высказаться каждому, но подводил итоги сам и лично ставил задачи; З.П. Рожественский собирал командиров редко и только для того, чтобы дать указания, или давал последние в письменных приказах или циркулярах; Витгефт же фактически избегал всяких руководящих указаний и давал их только при категорических приказах свыше. Критически относился к качествам большинства подчиненных, но взысканиями не злоупотреблял, хотя был скуп на награды.

Несмотря на возникавшие возможности успешных действий (крайняя уязвимость японского десанта во время высадки в Бицзыво, который можно было полностью разгромить бомбардировкой с моря; потопление сразу двух вражеских броненосцев на минном заграждении 2 мая и возможность решительной атаки ослабленной японской эскадры во время паники, возникшей на японских кораблях в этот момент), В.К. Витгефт постоянно проявлял крайнюю пассивность и тем самым создавал японцам благоприятные условия для отрезания Порт-Артура с суши и полной блокады с моря. Считал безнадежной борьбу с японцами на море и ставил судьбу флота в зависимость от судьбы крепости, хотя стратегическое значение Порт-Артура было главным образом связано именно с тем, что он являлся базой флота. Явно пренебрег боеготовностью флота, позволив свезти с кораблей много орудий.

Дважды выходил с флотом в море, но только по требованию Е.И. Алексеева, при встречах с противником проявил совершенно неоправданную тактическую пассивность, которая может рассматриваться как основная причина его собственной гибели. Пусть вполне достойной моряка – на мостике своего флагманского корабля 28 июля 1904 г. – но никоим образом не искупающей утраченных возможностей.

Учитывая исключительное значение сражения 28 июля 1904 г. между артурской эскадрой и главными силами японского флота под командованием адмирала Того, этому событию, как и роли адмирала Макарова, будет уделено особое внимание.

Командующий отрядом броненосцев и крейсеров в Порт-Артуре контр-адмирал Роберт Николаевич Вирен (1856–1917).

Самый младший из адмиралов – участников войны, воспитанник Морского училища, которое закончил в 1877 г. Произведен в мичманы в 1878 г. Успешно прошел обучение в Минном офицерском классе (1884 г.) и на Курсе военно-морских наук при Николаевской морской академии (1899 г.).

Был одним из крупнейших специалистов в области минного дела, которое преподавал брату Николая II – великому князю Георгию Александровичу – с 1891 по 1894 г. Командовал кораблями с 1896 г., с 1902 по август 1904 г. – командир крейсера 1 ранга «Баян». Привел этот корабль на Дальний Восток в образцовом состоянии, отличился в боях под Порт-Артуром 27 января и 31 марта 1904 г., став георгиевским кавалером. В августе 1904 г., в обход многих более старших по службе, был избран на замену П.П. Ухтомскому и поставлен во главе остатков флота в Порт-Артуре.

Грамотный моряк, Р.Н. Вирен, однако, оказался под тяжелым впечатлением военных неудач и избрал пассивный образ действий, ничем не улучшивший положение дел по сравнению с командованием Витгефта и Ухтомского. Все старания Вирен употребил на укрепление обороны Порт-Артура с суши, полностью поставив корабли «на прикол». Несет личную моральную ответственность за то, что японцам удалось захватить в пригодном для восстановления состоянии наши броненосцы и крейсера в Порт-Артуре. В руководстве отличался требовательностью, строгим следованием букве закона и педантизмом, который доходил до мелких унизительных придирок к подчиненным. В условиях Порт-Артура такой метод руководства нельзя не признать гибельным. Тем не менее Вирен за заслуги в обороне Порт-Артура был произведен в контр-адмиралы, награжден золотым оружием с надписью «За храбрость» и орденом Св. Георгия 4-й степени. Несмотря на то, что после возвращения из плена флотская карьера Вирена складывалась вполне благополучно (с 1909 г. возглавил Кронштадтский порт и стал военным губернатором Кронштадта), судьба обошлась с ним достаточно жестоко – он был убит восставшими матросами во время Февральской революции 1917 г.

Младший флагман, начальник Отдельного отряда крейсеров во Владивостоке контр-адмирал Карл Петрович Иессен (1852–1918)

Воспитанник Морского училища (окончил в 1874 г.). Окончил офицерские классы – минный (1881 г.) и артиллерийский (1884 г.). С 1890 г. командовал кораблями (черноморский миноносец «Адлер»). Совершил ряд дальних плаваний в период службы на крейсере «Адмирал Корнилов», военном пароходе «Нева» и крейсере «Азия» в период 1891–1897 гг. В 1898 г назначен командиром нового океанского крейсера «Громобой», на котором совершил переход на Дальний Восток и командовал до 1902 г. Накануне войны (1 января 1904 г.) произведен в контр-адмиралы, с началом войны назначен младшим флагманом эскадры флота Тихого океана в Порт-Артуре.

По прибытии С.О. Макарова назначен 25 февраля 1904 г. начальником Владивостокского отряда крейсеров вместо Н.К. Рейценштейна, показавшего себя во время бомбардировки Владивостока эскадрой Камимуры далеко не с лучшей стороны. Отличался независимым характером, порой бывал самоуверенным до упрямства. В разное время конфликтовал с непосредственным начальством (С.О. Макаровым, Н.И. Скрыдловым, А.А. Бирилевым). Возглавил несколько успешных походов отряда крейсеров, следуя принципам крейсерской войны, сформулированным в наставлении Макарова при его назначении.

В течение апреля-мая 1904 г. Иессен провел ряд учебных выходов и два успешных боевых, в ходе которых были уничтожены три транспорта с углем и военным снаряжением, в том числе «Кинсю-Мару», перевозивший на материк целый полк солдат, и 600 человек были взяты в плен. Умелое использование погодных условий (весенние туманы), перехват стратегической инициативы, заставивший Того и Камимуру существенно поменять свои планы, большие потери японского флота в начале мая (8 затонувших и 2 вышедших из строя корабля) привели к некоторой «расслабленности» Иессена как флотоводца, где и проявилась его излишняя самоуверенность. Впрочем, может быть, это лучше назвать не самоуверенностью, а нетерпением – интуиция моряка подсказывала Иессену, что еще немного, и наш перевес может быть сделан решающим. В самом деле: группировка японских войск на материке отрезана, флот в расстройстве, несколько сильных ударов – и противник разгромлен. Если бы так мыслил не только Иессен!

2 мая во время разведывательного выхода туман, который до тех пор был верным союзником Иессена, превратился во врага – в Амурском заливе, ведя в условиях почти нулевой видимости крейсер «Богатырь» с недопустимо большой для такого тумана скоростью, контр-адмирал посадил корабль на камни. Хотя в подобных ситуациях отвечает командир корабля, в данном случае Иессен взял всю вину на себя, и командир «Богатыря» капитан 1 ранга А.Ф. Стемман не был подвергнут никакому взысканию.

Новоприбывший командующий флотом Н.И. Скрыдлов немедленно отстранил Иессена от командования отрядом, назначив на его место Безобразова. «Богатырь» же, с невероятным трудом снятый с камней, простоял в доке на ремонте до конца войны. Это явилось весьма существенной потерей для малочисленного Владивостокского отряда, тем более, что бронепалубный «Богатырь», совсем недавно введенный в строй, был самым быстроходным и совершенным из всех четырех крейсеров и наиболее подходил для крейсерской войны. Он принадлежал к классу дальних разведчиков, превосходил по артиллерийской мощи однотипные с ним «Варяг» и «Аскольд» и почти не уступал им в скорости.

После удачных походов крейсеров под командой Безобразова в июне 1904 г. в Цусимский пролив был разработан план океанского похода с выходом к восточному побережью Японии. Разногласия между Скрыдловым и Алексеевым, с одной стороны, и Скрыдловым и Безобразовым, с другой стороны, привели к тому, что Скрыдлов отстранил Безобразова и назначил командовать отрядом в этом походе вновь Иессена, несмотря на отношения, далекие от дружеских.

Иессен, стремясь реабилитироваться за аварию «Богатыря», организовал подготовку к походу на самом высоком уровне, вплоть до того, что сам выход кораблей был осуществлен образцово – факт похода и его цель оставались неизвестными до самого выхода из бухты даже старшим офицерам. Крейсера появились у входа в Сангарский пролив настолько неожиданно для японцев, что успешно воспользовались японскими маяками. Попавшийся навстречу отряд японских миноносцев шарахнулся в сторону, едва не налетев на камни у своих родных берегов. Главная опасность – береговые батареи крепости Хакодате, простреливавшие весь коридор пролива фланкирующим огнем – и та была успешно преодолена. Дело в том, что все крупнокалиберные орудия метрополии японцы переправили на материк для поддержки армий Квантуна и Маньчжурии, а такого наглого рейда, какой осуществили наши крейсера – непосредственно в сердце Японии – никто не ожидал. Вот они, преимущества крейсерской войны! Быстрота и натиск – и враг в тупике.

Крейсера полным ходом прошли мимо молчащих фортов Хакодате и вырвались на простор Тихого океана. Япония, и так издававшая истошные вопли после цусимских походов, просто забилась в истерике: транспорты с грузами прекратили рейсы к западному побережью, вся надежда на восточное, и вот проклятые крейсера-невидимки появились и здесь! Радисты крейсеров перехватывали одну за другой панические депеши, из которых следовало, что японцы пребывают в полном расстройстве и не представляют себе, ни что собираются делать наши крейсера, ни что им самим делать с нашими крейсерами.

Если бы можно было собрать вместе все потопленные и захваченные в этом походе суда, то получился бы очень внушительный караван. Но дело было не только в количестве ликвидированных судов.

Наши крейсера вышли в район Токио! Политическое значение этого похода превысило все ожидания. Кроме всего прочего, была захвачена дипломатическая почта – совершенно секретная переписка между Лондоном и Токио. Только израсходование запаса угля заставило наши крейсера приостановить дальнейшие операции.

Возвращение назад представляло не менее серьезную проблему, чем прорыв в Тихий океан. И здесь риск оказался оправданным – Камимура совершенно логично предположил, что, раз пройдя Сангарским проливом мимо фортов Хакодате, русские не осмелятся идти тем же путем. Ведь только сумасшедший мог посчитать, что береговые батареи опять будут молчать. И эскадра Камимуры рассеялась вдоль побережья Японии, в расчете на то, что лучше всего ловить наши крейсера вблизи Владивостока – уж туда-то они должны прийти! В результате как раз «сумасшедший» вариант – возвращаться тем же Сангарским проливом – оказался единственно правильным.

Иессену снова помог его не самый верный, но все-таки друг – туман. Форты Хакодате опять молчали, миноносцы рыскали в отдалении, старые калоши – броненосцы береговой обороны – торчали на рейде Хакодате, не открывая огня. Крейсера проскользнули в устье Сангарского пролива подобно призракам. Все моряки напряженно вглядывались в туман, ожидая встретить на выходе из пролива эскадру Камимуры. Следом, как почетный эскорт, бурлили вражеские миноносцы. Они не открывали огня, не пытались выйти в минные атаки – это тоже упорно наводило на мысль, что Камимура «на стрёме». Но вот пролив кончился. Крейсера по команде Иессена все разом погасили огни и выполнили резкий поворот на курс «Владивосток». Камимуры не было! Миноносцы, прозевав в тумане поворот, проскочили мимо и продолжали гнаться за теперь уже исчезнувшими крейсерами, еще раз в самом буквальном смысле подтвердившими свою репутацию «невидимок». Можно только представить, что за радиограммы летели с бортов миноносцев в Японию и в адреса Того и Камимуры (да и обратно).

В Тихоокеанском походе крейсера под командой Иессена прошли за 12 суток более 3 тысяч миль. Такого крейсерства, причем под самым носом у обезумевшего от ярости противника, военно-морская история еще не знала. Даже англичане, обычно не замечающие ничьих морских достижений, были вынуждены сквозь зубы признать высокие мореходные качества кораблей и высочайшее искусство русских моряков.

Внимательнее всех опыт наших крейсеров изучал адмирал Тирпиц, который в это время – может быть, он один! – по-настоящему оценил грандиозность замыслов адмирала Макарова касательно возможностей крейсерской войны. Макарова уже не было, но его идеи воплощали, как могли, Иессен и Безобразов. Высокомерные британцы и осатаневшие японцы еще не знали, какие масштабы может принять крейсерская война, если она принимается в качестве основной стратегии. Две мировые войны были еще впереди…

Возвращение во Владивосток после Тихоокеанского похода поставило командование Владивостокского отряда перед необходимостью основательного ремонта крейсеров. Все-таки три подряд таких серьезных похода – это не увеселительная прогулка. На календаре было 17 июля – до генерального выхода эскадры под командой Витгефта из Порт-Артура оставалось всего 10 дней.

Камимура получил категорическое указание Того – ни в коем случае не допустить прорыва владивостокских крейсеров через Корейский пролив на помощь Витгефту. Для этого он не только освобождался от каких-либо задач в Желтом море, но и получал в свое распоряжение подкрепление – отряд адмирала Уриу.

Напряжение возрастало с каждым днем. Скрыдлов, ожидая в любой момент распоряжения Алексеева о выходе, приказал свернуть ремонт крейсеров. Знаменитая телеграмма Алексеева: «Эскадра вышла в море, сражается с неприятелем, высылайте крейсеры в Корейский пролив» – стала для Иессена, с одной стороны, сигналом к главному сражению жизни, с другой – обозначила конец крейсерской войны.

Сражение 1 августа 1904 г. между отрядом Иессена и эскадрой Камимуры, незаслуженно попавшее в тень трагедии Цусимы и плохо освещенное историками, следует разобрать гораздо подробнее, чем в краткой справке, поэтому сосредоточим на нем внимание ниже. Роль контр-адмирала Иессена в этом сражении оценивается достаточно разноречиво – от самых превосходных характеристик, типа того, что он диктовал Камимуре свои условия боя, до разгромных – бросил погибающий «Рюрик» и трусливо удрал. И те, и другие оценки нельзя считать справедливыми. Потери в сражении превысили 1200 человек – это значительно больше, чем потеряла вся эскадра Витгефта в бою 28 июля. Но ведь то было генеральное сражение главных сил, а здесь – встреча двух отрядов крейсеров, три против семи. Однако там после боя эскадра перестала существовать как организованная сила, а здесь, несмотря на потерю «Рюрика», отряд вернулся во Владивосток в порядке, максимально возможном для такого состояния кораблей.

Отдавая рапорт Скрыдлову о проведенном сражении, Иессен заявил: «Я буду требовать военного суда над собой!». Скрыдлов ответил: «По законам войны на море, к сожалению, всегда очень жестоким, Вы поступили правильно! Кто осмелится обвинить Вас в чем-либо? Когда погибал «Стерегущий», кавторанг Боссэ тоже отвел свой «Решительный», дабы избавить флот от лишних жертв. Покойный адмирал Макаров не осудил его».

Надо отдать должное справедливости Скрыдлова – при всей неприязни к Иессену с его излишней самостоятельностью он правильно понимал суть дела. При ужасающих потерях и тяжелейших повреждениях кораблей отряд под его командой остался отрядом, а не превратился в отдельные корабли. И для спасения «Рюрика» Иессен сделал все, что мог, даже больше – самые большие потери в людях и самые серьезные повреждения «Россия» и «Громобой» получили именно тогда, когда пытались спасти «Рюрик».

Официальная и флотская печать полностью оправдали действия Иессена. Но все равно после боя 1 августа для него настали куда более трудные времена, чем после аварии «Богатыря». Именно тогда он занялся серьезным анализом недостатков нашей подготовки к войне и причин, по которым ничтожная Япония побеждает могучую Россию. И это при всем том, что сам Иессен никак не мог считаться побежденным флотоводцем.

Слушая донесения участников боя и вернувшихся из плена моряков, он пришел к выводу, что наши фугасные и бронебойные снаряды совершенно недействительны по сравнению с японскими. Качество механизмов наведения орудий ниже всяких допустимых пределов – в бою 1 августа более половины наших вышедших из строя орудий не были повреждены японскими снарядами, а просто обрушивались при попытке придать им максимальный угол вертикальной наводки. Крошились зубья шестерен! Проведенные Иессеном показательные испытания на Русском острове убедительно все это продемонстрировали.

27 октября 1904 г. Приказом по Морскому ведомству Иессен был назначен командующим 1-й эскадрой флота Тихого океана. Это назначение фактически ничего не прибавило к его полномочиям – командовать из Владивостока тем, что оставалось еще в Порт-Артуре, было в принципе невозможно. Но сам Порт-Артур еще продолжал держаться. После же сдачи крепости 20 декабря 1904 г. Владивостокский отряд крейсеров был переименован в Отряд крейсеров в Тихом океане. Кроме «России» и «Громобоя» («Громобой» уже было отремонтировался к началу октября, но чуть ли не в первом выходе сел на камни в заливе Посьет) и приданных им вспомогательных судов, военно-морских сил у России в этом районе больше не осталось. Должность командующего флотом Тихого океана была упразднена ввиду отсутствия флота, Скрыдлов отозван в Петербург.

Командующим всем, что осталось, назначался К.П. Иессен. Непобежденный адмирал продолжал пить горькую чашу унижения великой военно-морской державы. Ремонт крейсеров, наконец, завершился, хотя возможности мастерских Владивостока были крайне ограничены. Особенно трудным оказался ремонт поврежденных орудий (а это были практически все восьми- и шестидюймовые орудия). Помня заветы Макарова, Иессен не прекращал учебно-боевой подготовки, хотя не очень понимал, к чему, собственно, он готовит личный состав кораблей. Единственное указание, полученное им из Петербурга, гласило: прекратить все крейсерские операции, сохранить крейсера до прихода эскадры Рожественского.

К середине февраля 1905 г. ремонт «России» и «Громобоя» был закончен. Крейсера увеличили боеспособность (вместо 16 шестидюймовых орудий на них теперь стояло по 22, а восьмидюймовые орудия главного калибра были усовершенствованы с точки зрения увеличения горизонтальных и вертикальных углов обстрела – теперь можно было спокойно расстреливать противника на предельных дальностях и с любого пеленга), оснащены оптическими дальномерами Барра и Струда, провели испытательные стрельбы. Был близок к завершению ремонт «Богатыря».

Определенное оживление в жизнь отряда внесло ожидание скорого прихода 2-й эскадры Рожественского. Иессен постоянно ожидал распоряжения на выход навстречу Рожественскому, тем более, что крейсера после ремонта были оснащены новыми радиостанциями фирмы «Телефункен», способными держать устойчивую двустороннюю связь на расстоянии до 100 миль, а работать на прием (из Владивостока) – до 300 миль.

Казалось столь естественным, что командование идущей впервые в бой с японцами русской эскадры из Балтийского моря должно было быть заинтересованным в подкреплении ее двумя исправными боевыми броненосными крейсерами, тем более, что в составе эскадры был всего один броненосный крейсер «Адмирал Нахимов», и его боеспособность не могла идти ни в какое сравнение с «Россией» и «Громобоем». Вспомним, как был обеспокоен адмирал Того своевременным прибытием к началу военных действий «Ниссина» и «Касуги» – они существенно перетягивали в пользу японцев соотношение броненосных сил. Теперь «Россия» и «Громобой» готовы были сыграть ту же роль, только наоборот – у Рожественского было 12 броненосных кораблей, из которых пусть 5 были устаревшими, но в огневой линии вполне могли действовать против броненосных крейсеров (Того имел также 12 броненосных кораблей, но из них 8 броненосных крейсеров и только 4 броненосца).

Присутствие двух мощных океанских крейсеров, перевооруженных и оснащенных новыми дальномерами и великолепными радиостанциями, но – самое главное! – имевших бесценный боевой опыт и сильнейшее психологическое воздействие на противника, безусловно, дало бы Рожественскому решительный перевес в броненосных силах. С «Россией» и «Громобоем» в огневой линии нерешабельная задача прорыва во Владивосток становилась вполне решабельной, как 28 июля 1904 г. для Витгефта. Но – это при условии, что эскадру вел бы соответствующий адмирал. Поменять бы местами Рожественского и Иессена в апреле 1905 г.! Однако эскадра подходила все ближе и ближе к театру военных действий, но никаких приказаний с вызовом владивостокских крейсеров не поступало. Иессена снова охватило опасное нетерпение, которое уже подвело его в прошлом году.

Иессен испросил разрешение главнокомандующего генерала Куропаткина на кратковременный выход в море к берегам Японии. Вообще-то это можно было рассматривать как нарушение приказа о сохранении крейсеров в полной исправности до прихода Рожественского, но, похоже, что Рожественский просто забыл о владивостокских крейсерах, как и Витгефт в Порт-Артуре. Разрешение Куропаткина было получено, и 25 апреля «Россия» и «Громобой» вышли в свое последнее крейсерство. Оно было коротким – всего 3 дня. Крейсера уничтожили по дороге 4 японские шхуны, браконьерствовавшие у наших берегов, и благополучно вернулись в порт.

Затем Иессен вышел в море 11 мая на крейсере «Громобой» (своем родном корабле, которым он когда-то так хорошо командовал!) для испытания новой радиостанции. Похоже, как и год назад, у него не выдержали нервы – месяц май явно был для Карла Петровича несчастливым.

В 23 милях от Владивостока справа по курсу была обнаружена плавающая мина. Крейсер застопорил машины, потом дал задний ход, чтобы спустить шлюпку и расстрелять мину. В этот момент он наскочил на вторую мину, разорвавшуюся под кочегаркой левого борта. Такое легкомыслие (если не сказать – халатность) привело к тому, что всего за 3 дня до Цусимы один из двух боеспособных крейсеров отряда снова выбыл надолго из строя, а отряд как таковой перестал существовать. «Громобой» был введен в док лишь в первых числах июля (ждал, пока не закончили исправлений «Богатыря») и стоял в нем до середины сентября 1905 г.

За этот нелепый подрыв лучшего крейсера Иессен был наказан – в июне отряд крейсеров Тихого океана был подчинен командующему Отдельным отрядом судов охраны вод Уссурийского залива и по совместительству командиру Владивостокского порта контр-адмиралу Н.Р. Греве. Боевого моряка подчинили моряку паркетному, к тому же отстраненному в свое время Макаровым от аналогичной должности – командования Артурским портом! Иессену таким унизительным подчинением явно намекнули на подачу рапорта об отставке. Тем не менее Иессен оставался на своем посту до конца войны, и даже после нее – именно он был уполномочен подписывать перемирие с японцами на море. Эта встреча описана в знаменитой книге адмирала В.Е. Егорьева «Операции владивостокских крейсеров»:

«5 (18) сентября 1905 г., уже после того, как в Портсмуте был подписан мирный договор между Россией и Японией, в открытом море близ залива Корнилова (Расин в Северной Корее) стояли с застопоренными машинами русские крейсеры «Россия» и «Богатырь», миноносцы «Бравый» и «Грозный». Вблизи от них покачивались на легкой зыби японские крейсеры «Ивате» и «Нийтака» и миноносцы «Оборо» и «Акебоно».

Совещание японского и русского адмиралов о разграничительной линии на море и других деталях перехода от военного положения к мирному происходило на крейсере «Россия». После подписания протокола о перемирии Иессен на катере отправился с ответным визитом к японскому адмиралу на «Ивате». Визит продолжался около 20 минут. Стоявший в это время на катере у трапа японского крейсера русский офицер имел возможность рассмотреть борт корабля. Он обнаружил, что между казематами кормовых 152-мм орудий и трапом оказалось 7 заделанных пробоин и одна вмятина. Четыре пробоины, по-видимому, были от 152-мм снарядов, одна от 75-мм и две от 254 или 305-мм. Позади трапа – еще одна четырехугольная заплата от 203-мм или более крупного снаряда. Так как она была заделана тщательно, «впритык», ее сначала было трудно различить. Трудно сказать, какие из обнаруженных на «Ивате» заплат принадлежали итогам боя 1 августа, а какие из них были результатом Цусимского боя, в котором этот крейсер, судя по позднейшим данным, получил 17 попаданий».

Эх! Если бы русские снаряды рвались так, как японские, пресловутый «Ивате» отправился бы на дно еще в 1904 г., а вместе с ним и парочка других крейсеров Камимуры вместе с самим адмиралом – и тогда, быть может, все пошло вовсе не так, как шло. Это на таком-то огрызке борта – и столько попаданий!

11 ноября 1905 г. К.П. Иессен вывел Владивостокский отряд крейсеров в последний поход. «Россия», «Громобой» и «Богатырь» прощались с Тихим океаном, а их командующий – с самой героической порой своей жизни. Непобежденный адмирал уходил с Дальнего Востока на Балтику.

26 марта 1906 г. отряд прибыл в Либаву. Инспектор флота Н.И. Скрыдлов учинил строжайший смотр возвратившимся крейсерам, и приказом по Морскому министерству контр-адмиралу Иессену был объявлен выговор за плохое состояние вверенных ему кораблей. Соединение было немедленно расформировано, корабли были включены в состав Балтийского флота и поставлены на ремонт, а сам Иессен фактически отстранен от дел. Осенью 1908 г. был уволен в отставку. Скончался в 1918 г. в Петрограде.

Младший флагман, начальник отряда крейсеров контр-адмирал Николай Карлович Рейценштейн (1854–1916)

Воспитанник Морского училища (выпуск 1874 г.), специалист в области минного дела, один из первых выпускников Минного офицерского класса (1877 г.) Командовал кораблями с 1889 г. (миноносцем «Нарва», канонерской лодкой и транспортом «Европа»). В 1899–1904 гг. – командир крейсера 1 ранга «Аскольд», который привел на Дальний Восток. Незадолго до начала войны с Японией назначен командовать Владивостокским отрядом крейсеров, но в феврале 1904 г. был отозван в Порт-Артур С.О. Макаровым.

В Порт-Артуре Н.К. Рейценштейн стал командующим (под брейд-вымпелом) отрядом крейсеров и заслужил высокую оценку командующего флотом за энергию и распорядительность в организации обороны рейда. Незадолго до сражения в Желтом море был произведен в контр-адмиралы. В начале сражения 28 июля 1904 г., имея флаг на крейсере 1 ранга «Аскольд», действовал пассивно, лишь уклоняясь от огня японцев. В критический момент сражения, при попытке японцев окружить дезорганизованную российскую эскадру, с крейсерами «Аскольд» и «Новик» с боем прорвался через боевой порядок японских крейсерских отрядов. Привел «Аскольд» в Шанхай, где поврежденный крейсер был интернирован и простоял до конца войны.

Первым из российских флагманов провел большую работу по обобщению боевого опыта (с привлечением офицеров-участников боевых действий), результаты ее были изложены в специальном рапорте от 1 сентября 1904 г. Впоследствии аргументированно отстаивал правильность своего решения на прорыв быстроходных крейсеров во время сражения. Однако самостоятельные действия «Аскольда», «Новика» и других кораблей объективно привели к распылению и ослаблению главных сил флота Тихого океана и получили отрицательную оценку Исторической комиссии.

Следует заметить, что все подобные «прорывы» и «отрывы» наших быстроходных крейсеров в 1904–1905 гг. (отряды Н.К. Рейценштейна и О.А. Энквиста, «Диана», «Новик», «Изумруд»), скорее напоминали поспешное отступление с боем и в лучшем случае достигли лишь сохранения самих кораблей на будущее (после войны). Поэтому действия Н.К. Рейценштейна в сражении в Желтом море вряд ли выходят из общего ряда событий, свидетельствовавших о кризисе российского военно-морского командования.

После войны Николай Карлович командовал Учебно-артиллерийским отрядом на Балтике (1907–1909), а потом состоял членом Адмиралтейств-совета, возглавив несколько особых комитетов. В 1913 г. он был произведен в адмиралы и скончался в 1916 г., вскоре после увольнения в отставку.

Командующий Отдельным отрядом судов контр-адмирал Николай Иванович Небогатов (1849–1934 (?)).

Воспитанник Морского училища (1869), командовал кораблями с 1888 г., в том числе кораблями 1 ранга – с 1896 г. В 1899–1901 гг. служил под началом З.П. Рожественского в Учебно-артиллерийском отряде, в 1903 г. был назначен начальником Учебного отряда Черноморского флота, которым самостоятельно командовал в двух морских кампаниях. В 1905 г. всего за 83 дня с кораблями своего Отдельного отряда совершил 12000-мильный переход из Либавы к берегам Индокитая, обеспечив рандеву со 2-й эскадрой флота Тихого океана. Отличался хорошим знанием морского дела, выдержанным, спокойным характером и самостоятельностью.

В бою 14 мая 1905 г. проявил личную храбрость, но не решился принять на себя командование эскадрой до окончания дневного боя, что отчасти оправдывалось незнанием действительного положения дел с преемственностью руководства и судеб старших флагманов. 15 мая 1905 г. после некоторых колебаний сдал противнику остатки эскадры – 4 броненосца, окруженные японским флотом. Приказом императора от 22 августа 1905 г. Небогатов и командиры трех броненосцев, получивших незначительные повреждения до сдачи, были лишены чинов и уволены от службы. Вернувшись из японского плена в Россию, бывший контр-адмирал заявил: «Перед моими глазами стояли 2000 семейств крестьян-матросов… Решил пожертвовать своим именем, собою, но спасти 2000 человеческих жизней… было очевидно, что мы погибли, что флот разгромлен и дальнейшие жертвы бесцельны». Действительно, многие матросы со сдавшихся кораблей искренне благодарили своего начальника за спасение, одобрили его поведение 15 мая и судовые священники. Сам Небогатов высоко отзывался о поведении в походе и бою своих офицеров и нижних чинов, которые сделали «все, что в силах».

Однако сдача остатков эскадры, несомненно, нанесла ущерб чести Андреевского флага, что и было отмечено военно-морским судом, состоявшимся в Кронштадте в ноябре-декабре 1906 г. Суд признал виновниками позора самого Небогатова, командиров кораблей – капитанов 1 ранга В.В. Смирнова, С.И. Григорьева и Н.Г. Лишина, флаг-капитана штаба капитана 2 ранга В.А. Кросса и старших офицеров броненосцев «Император Николай I», «Генерал-адмирал Апраксин» и «Адмирал Сенявин». Временно командовавший броненосцем «Орел», тяжело поврежденным в бою 14 мая 1905 г., капитан 2 ранга К.Л. Шведе был оправдан.

Небогатова и трех командиров суд приговорил к смертной казни, которую Николай II заменил десятилетним заключением в крепости. На суде Небогатов держался достойно, признавая свою единоличную ответственность за сдачу отряда. Досрочно освобожденный из крепости, бывший адмирал ушел в частную жизнь, испытывая тяжесть моральной ответственности и крайне полярное отношение современников.

Последние годы жизни провел в безвестности. Скончался в Москве в 1934 г, хотя точно дата и обстоятельства его смерти не установлены (по другим данным, он умер в 1922 г.).

Командующий Отдельным отрядом судов контр-адмирал Андрей Андреевич Вирениус (1850–1919)

Воспитанник Морского училища, однокашник Н.И. Небогатова. Специалист в области минного оружия. Имел большой опыт плаваний и стаж командования кораблями. В 1903 г., будучи помощником начальника ГМШ (З.П. Рожественского), получил задание привести на Дальний Восток Отдельный отряд судов из Средиземного моря. Задержанный неисправностями некоторых кораблей и нелепыми распоряжениями из Санкт-Петербурга, Вирениус с оставшейся у него частью отряда успел дойти только до Джибути, где его застало начало войны. Не веривший ранее в возможность военного выступления японцев, Андрей Андреевич был совершенно ошарашен первым японским успехом и предложил вернуть отряд на Балтику, опасаясь его уничтожения противником. Его предложение было утверждено руководством Морского ведомства (Рожественский, Авелан) и Николаем II вопреки настойчивым просьбам адмиралов Алексеева и Макарова. Таким образом, флот Тихого океана лишился возможности получить значительное усиление (броненосец «Ослябя», крейсера 1 ранга «Аврора» и «Дмитрий Донской», 7 эскадренных миноносцев) в первые же месяцы войны. Вирениус на «Ослябе» вернулся на Балтику и после вступления Рожественского в командование 2-й эскадрой начал временно исполнять должность начальника ГМШ. Здесь он в основном решал текущие вопросы, мало влиявшие на ход войны, хотя на совещаниях иногда высказывал здравые мысли по вопросам сосредоточения флота на театре военных действий. В 1908 г. уволен в отставку.

Младший флагман, командующий вторым броненосным отрядом 2-й Тихоокеанской эскадры контр-адмирал Дмитрий Густавович Фелькерзам (1846–1905)

Воспитанник Морского училища, которое блестяще окончил первым по списку в 1867 г., специалист в области минного дела и артиллерии. Командовал судами с 1888 г., в том числе в 1895–1899 гг. – эскадренным броненосцем «Император Николай I» в дальних плаваниях. В 1902–1904 гг. был начальником Учебно-артиллерийского отряда. Пользовался уважением подчиненных и начальства за знания и опытность в морских делах, хотя З.П. Рожественский считал его при всем этом недостаточно «твердым» начальником. Самостоятельно и успешно привел часть 2-й эскадры из Танжера к берегам Мадагаскара. В походе тяжело заболел и скончался незадолго до Цусимского сражения.

Младший флагман эскадры Тихого океана контр-адмирал князь Павел Петрович Ухтомский (1848–1910)

Воспитанник Морского училища, одноклассник Д.Г. Фелькерзама. Командовал кораблями с 1889 г., в 1896 г. сменил З.П. Рожественского в должности командира крейсера 1 ранга «Владимир Мономах». В 1901–1903 гг. был начальником штаба Кронштадтского порта – у С.О. Макарова, с которым был знаком и дружен с юношеских – гардемаринских лет. Несмотря на опытность и располагающие душевные качества, все начальники Павла Петровича на Дальнем Востоке, включая и Макарова, считали его неспособным к командованию и в той или иной форме ставили вопрос о его замене.

Младший флагман артурской эскадры, волей обстоятельств попавший в командующие после гибели Витгефта, он вообще был на флоте фигурой случайной. Оказавшись под началом С.О. Макарова, он в душе относился к своему начальнику как к «удачливому выскочке из простонародья», командовавшему им, князем, по недоразумению. Что же касается его заслуг перед флотом, то они более чем явственно прозвучали в прибаутке Макарова, цитировавшего легендарного М.П. Лазарева: «Вот этот сундук в моей каюте сделал три кругосветных путешествия, да так сундуком и остался».

В сражении в Желтом море Ухтомский принял командование эскадрой и привел большую ее часть в Порт-Артур, где вскоре был отстранен от должности адмиралом Е.И. Алексеевым, крайне недовольным исходом сражения. Обнаруженные им после сражения пассивность и «нежелание бросить вызов японцам в открытом море» были характерны и для многих других флагманов и старших командиров флота.

Уволен со службы по болезни в 1906 году. Скончался от болезни сердца в своем имении в Тульской губернии.

Младший флагман, командующий Отрядом крейсеров 2-й Тихоокеанской эскадры контр-адмирал Оскар Адольфович Энквист (1849–1911)

Воспитанник Морского училища, одноклассник Н.И. Небогатова. Командовал кораблями с 1891 по 1899 гг., после чего в море не выходил до своего назначения на 2-ю эскадру. В 1902–1904 гг. занимал береговую и отчасти даже «мирную» должность командира Николаевского порта и градоначальника г. Николаева. Возможность «отбыть ценз» младшего флагмана получил благодаря своему родству с адмиралом Ф.К. Авеланом (кузеном). По мнению капитана 1 ранга Л.Ф. Добротворского, Оскар Адольфович «…имел большое влечение к крейсерам, хотя… не решил бы ни одной разведывательной задачи и не прочел ни «Призового права», ни инструкции об осмотре судов».

Прозванный подчиненными «Плантатором», контр-адмирал Энквист почти никак не проявил себя в качестве флагмана. После боя 14 мая, отказываясь от продолжения прорыва во Владивосток и следования движению главных сил эскадры, увел на юг три быстроходных крейсера, которые отступили в Манилу (ВМБ ВМС США) и разоружились.

В показаниях следственной комиссии он мотивировал свое решение незнанием назначенного курса NO 23° и предположением о том, что эскадра отступает на юг, а также ссылался на мнения командира флагманского крейсера (Добротворского) и флагманского штурмана (капитана 2 ранга С.Р. де-Ливрона) о непригодности «Олега» к новой встрече с противником.

По возвращении в Россию Энквист пребывал в постоянной депрессии, граничащей с умственным расстройством. Практически сразу (1906 г.) вышел в отставку без повышения звания, вел затворнический образ жизни, даже не присутствовал на похоронах жены.

Судьба О.А. Энквиста, как и З.П. Рожественского, Н.И. Небогатова, Д.Г. Фелькерзама, Н.К. Рейценштейна, П.П. Ухтомского, О.А. Старка, да и всех вышеперечисленных адмиралов, весьма явственно отображает кризис высшего командования ВМФ России на рубеже XIX–XX веков.

Контр-адмиралы М.П. Молас, М.Ф. Лощинский, Н.А. Матусевич, Н.Р. Греве и И.К. Григорович во время войны находились на «вторых ролях».

Михаил Павлович Молас (1852–1904), начальник штаба у С.О. Макарова, пользовался репутацией «удивительно светлой личности». Правда, прибыв в Порт-Артур в начале войны в качестве младшего флагмана, он далеко не сразу разобрался в обстановке и своими приказаниями двинул «Боярин» в район минных заграждений, а «Амур» посылал в море без должной защиты. Погиб 31 марта 1904 г. на «Петропавловске».

Николай Александрович Матусевич 1-й (1852–1912) стал контр-адмиралом уже во время войны. Командовал отрядом миноносцев в ночном бою 26 февраля 1904 г. у Порт-Артура, где был ранен. Став начальником штаба у В.К. Витгефта, проявил себя сторонником выхода флота из крепости. В сражении 28 июля 1904 г. на «Цесаревиче» снова был ранен, потерял сознание, когда же пришел в себя, распорядился продолжать прорыв, а потом направил поврежденный корабль в Циндао. После интернирования в Циндао по высочайшему разрешению кайзера отправлен в Европу на лечение под честное слово о неучастии в боевых действиях до конца войны. После возвращения в строй в 1905 г. назначен временно командующим Практической эскадрой Черноморского флота. В 1907 г. назначен младшим флагманом Балтийского флота. В 1908 г. назначен командиром Владивостокского порта и начальником Морских сил Тихого океана. В 1909 г. уволен в отставку с присвоением звания вице-адмирала.

Михаил Федорович Лощинский (1849–1917), младший флагман 1-й Тихоокеанской эскадры, всю войну заведовал судами прибрежной обороны в Порт-Артуре, а после – достаточно подробно описал их действия в иллюстрированной книге «Русско-японская война». В.К. Витгефт во время своего командования эскадрой неоднократно отмечал нераспорядительность Лощинского, в том числе в организации тральных работ на рейде.

Командир Владивостокского порта, контр-адмирал Николай Романович Греве в 1900 г. привел на Дальний Восток «Петропавловск» (был его командиром), в начале войны был по ходатайству С.О. Макарова удален от командования портом Артур. Энергичный Макаров нашел в портовой организации много непорядка и медлительности. Адмирал Алексеев назначил Греве командиром Владивостокского порта, где тот и оставался до конца войны, имея над собой более старших начальников – адмиралов Скрыдлова и Безобразова. Точных сведений о деятельности Н.Р. Греве после 1907 г. не сохранилось.

На должность командира Порт-Артурского порта (фактически – главной базы флота) Макаров выдвинул командира «Цесаревича» капитана 1 ранга Ивана Константиновича Григоровича (1853–1930), произведенного в контр-адмиралы .

Григорович руководил портом до капитуляции Артура. После войны злые языки некоторых публицистов утверждали, что он «всю осаду просидел в блиндаже» и по этому поводу окрестили его «пещерным адмиралом». Это не помешало Ивану Константиновичу стать морским министром (1911 г.) и руководить министерством до отречения последнего императора.