Весь день пробирались они лесами в направлении реки Ришелье. Шли гуськом: впереди Эймос Грин, за ним старый моряк, потом женщина, замыкал шествие де Катинат. Молодой охотник ступал осторожно, то и дело останавливаясь и приглядываясь и к упавшему листу, и к примятому мху, и к сломанной ветке. Он видел и слышал то, чего не замечали другие. Путь их большей частью пролегал по открытым прогалинам посреди величественных сосновых лесов, ноги утопали в густой траве, пестреющей белыми цветками молочая, желтыми соцветиями золотарника, красными дикими астрами. Иногда, однако, стволы словно смыкались перед ними, и тогда приходилось двигаться в полутьме, едва ли не ощупью, или продираться сквозь заросли сассафраса и сумаха, покрытого алыми цветами. Потом кустарники вдруг расступались, открывая болото, поросшее диким рисом и усеянное купами низкорослой черной ольхи. Обходить топкие затхлые воды было куда менее приятно, чем шагать мимо молчаливых лесных озер, чья темно-синяя гладь, окаймленная у берегов ярко-красными, малиновыми, бордовыми цветами, была испещрена тенями от деревьев. Нередко дорогу путникам преграждали ручьи, одни чистые, журчащие прозрачной струей, изобилующие форелью и носящимися над ними зимородками, другие мутные, зловонные, вытекающие из стоячих болот. Они переходили эти ручьи, утопая по колено и перенося Адель на руках. Целый день шли беглецы по лесным дебрям и нигде не обнаружили никаких следов человека.

Зато живая природа давала о себе знать бесконечным жужжанием, щебетом, щелканьем, треском, несущимся со всех сторон из бегущих потоков и сонных прудов, из кустарников и непроходимой чащи. То путникам попадался барсук, спешивший при их приближении укрыться в нору, то вдали меж стволов мелькал коричнево-серый наряд оленя. Один раз они заметили длинную цепочку отпечатавшихся на мягкой земле стоп, обращенных внутрь, – характерный медвежий след, а через некоторое время Эймос Грин поднял из-под куста рога, сброшенные лосем около месяца назад. С ветки на ветку, цокая, скакали белки, а из листвы каждого раскидистого дуба неслись немыслимые птичьи концерты. Проходя краем озера, они видели и серых аистов, хлопающих большими крыльями, и диких уток, косяками взмывающих в голубое небо, слышали жалобные крики гагар из зарослей тростника.

На ночь беглецы сделали привал в густой рощице, и Эймос Грин сразу же разложил костер, так как их убежище невозможно было разглядеть с расстояния в дюжину шагов. Пока они располагались, брызнул легкий дождичек, и бывалый следопыт из ветвей вяза и липовой коры быстро соорудил два небольших шалаша – один для де Катината с женой, другой для Эфраима и себя. Подстреленный молодым охотником дикий гусь и остатки сухарей послужили им ужином и завтраком одновременно.

На другой день в полдень они набрели на небольшую поляну со старым кострищем посередине. Эймос долго разглядывал утоптанную площадку, уголья, каждую веточку на земле и, когда партия двинулась дальше, поведал спутникам целую повесть. Примерно три недели назад здесь разбили лагерь трое: один европеец, один краснокожий и одна индианка-скво, и шли они с запада на восток. Других следов человека, как и накануне, беглецам больше не попалось, но ближе к вечеру, когда они пробирались сквозь чащобу, Эймос вдруг остановился и приложил руку к уху.

– Слышите? – воскликнул он.

– Ничего не слышу, – откликнулся Эфраим.

– Я тоже, – добавил де Катинат.

– А я слышу! – радостно объявила Адель. – Колокольный звон! В это время в Париже тоже звонят!

– Вы совершенно правы, мэм! Звонят к молебну Пресвятой Деве – так это называется у католиков?

– Да-да, теперь я тоже слышу! – воскликнул де Катинат. – Птицы так раскричались, что заглушили звон. Но откуда в канадской глуши колокола?

– Мы выходим к поселкам на реке Ришелье, а звонят, наверно, в церкви из форта.

– Форт Сен-Луи! – обрадовался де Катинат. – Значит, мы совсем недалеко от сеньории моего знакомого.

– Тогда мы там и переночуем, если ты ему доверяешь.

– Вполне! Хотя у него свои странности, и вообще он большой оригинал.

– Прекрасно. Мы пройдем к югу от форта и двинемся к его дому. Погоди, что-то там птицы заволновались… Ага, вот и шаги! Давайте-ка спрячемся за кустами, посмотрим, кто это разгуливает по лесу.

Все четверо притаились в зарослях сумаха и принялись наблюдать за поляной. Несколько минут его спутники тщетно вслушивались в тишину, стараясь различить шаги, которые уловил острый слух молодого зверолова, и наконец совсем близко захрустели сухие ветки, и на поляне появился человек такого странного, несообразного обличья, что даже Эймос Грин воззрился на него с изумлением.

Роста он был невысокого и наружностью – обветренным, темным лицом – вполне мог сойти за краснокожего, если бы не походка и не одежда, каковые решительно не походили на индейские. На голове у него была широкополая шляпа, такая потрепанная и выгоревшая, что ничего нельзя было сказать о ее первоначальном цвете. С тощих плеч свисала какая-то хламида, кое-как скроенная из звериных шкур, ноги были обуты в высокие кавалерийские сапоги, но такие же грязные и рваные, как и остальная одежда. На спине он нес тяжелый парусиновый мешок, из которого торчали две длинные палки, под мышками были зажаты то ли картины, то ли что-то еще.

– Нет, не индеец это, – прошептал Эймос, – и не лесной охотник. Я такого пугала вовек не видывал.

– Да, это не бродяга, не солдат и не траппер, – подтвердил де Катинат.

– Он, похоже, запасную мачту на горбу носит, а под мышками фок и грот поставил, – добавил капитан Эфраим.

– Как бы то ни было, один он, можем и окликнуть, опасности никакой.

Они вышли из засады, и человек сразу же увидел их. Другой на его месте растерялся бы, повстречав в дикой глуши группу незнакомых вооруженных людей, но этот безбоязненно пошел им навстречу. Пока пришелец пересекал поляну, издали снова донесся колокольный звон, и путник быстро скинул с головы шляпу и молитвенно опустил голову.

Не только Адель, но и все ее спутники разом вскрикнули от ужасного зрелища, какое предстало их глазам.

Голова незнакомца являла собой нечто невообразимое: на ней не было ни единого волоса, ни единого кусочка кожи – только страшная, бугристая, неопределенного цвета поверхность, окаймленная ярко-красной линией, протянувшейся по надбровью и уходящей за уши, на затылок.

– Клянусь небом! – воскликнул Эймос. – С него сняли скальп!

– Боже мой! – вторил ему де Катинат. – Посмотрите на его руки!

Незнакомец воздел руки в молитве. Вместо пальцев на кистях торчали два или три обрубка.

– Всякие фигуры на носу кораблей видывал, но чтобы такую… – пробормотал капитан Эфраим.

Они приблизились к незнакомцу и застыли: лицо его было обезображено до такой степени, что невозможно было различить черты, лицо человека без возраста и национальности. Одно веко сморщилось и обвисло, под ним не было глазного яблока. Зато другой глаз светился веселым задором и добродушием, какие бывают только у баловней судьбы. Щеки и подбородок у него были покрыты какими-то отвратительными багровыми пятнами, нос сворочен набок и расплющен, видимо, сильнейшим ударом. И тем не менее, несмотря на такую страшную внешность, было что-то поистине благородное и в осанке незнакомца, и в постановке головы, и в общем выражении лица, которое – как аромат от примятого каблуком цветка – угадывалось за уродливой наружностью. Даже не склонный к сантиментам старый пуританин был поражен.

– Добрый вечер, дети мои, – обратился к путникам незнакомец, подняв с земли свои картины. – Вы, как я понимаю, из форта? Хотя позволю себе заметить, что лес сейчас – не самое лучшее место для прогулок дам.

– Мы направляемся в усадьбу Шарля де Лану в Сент-Мари, – сказал де Катинат, – и надеемся скоро быть в безопасности. Но мне больно, сударь, видеть, что с вами сделали. Кто эти негодяи?

– Ах, вы заметили причиненные мне небольшие увечья! Нет, они не негодяи, просто неразумные, бедняги. Как малые дети – в душе добрые, но озорные до крайности. Смешно, однако, сказать, до чего униженное тело наше укорачивает дух человеческий. Возьмите меня, я исполнен воли шагать вперед, но то и дело вынужден присаживаться на поваленную лесину, чтобы дать отдых ногам. Эти проказники изрешетили мне икры.

– Изрешетили икры ног? О боже! Какие варвары!

– Не надо судить их строго. Нет, это было бы не по-христиански. Бедняги неразумны, кроме того, их наущает князь тьмы! Они положили мне на ноги щепотки пороха и подожгли его. Теперь уж я не такой ходок, как прежде. А в свое время быстр был. Когда в школе занимался, в Туре это было, меня Змеем прозвали. И в семинарии тоже был Змеем.

– Однако кто вы, сударь, и кто эти люди, что так надругались над вами?

– Я – человек скромный. Зовут меня Игнатий Морат, я принадлежу к Обществу Иисуса. Что до людей, которые грубовато обошлись со мной, что ж… Когда идешь к ирокезам, на особые церемонии рассчитывать не приходится. Но я не жалуюсь. Знали бы вы, что они сделали с отцом Жогом, отцом Бребёфом и многими другими, – я их всех могу перечислить. Не скрою, было время, когда я надеялся на мученический венец, особенно когда они сочли, что у меня чересчур маленькая тонзура, – так они в шутку говорили. Но очевидно, я оказался недостойным его, впрочем, я действительно недостоин такой чести. Как видите, все кончилось небольшими повреждениями.

– И куда же вы теперь путь держите? – спросил Эймос, с удивлением выслушавший рассказ священника.

– В Квебек. Пока я не получу аудиенцию у епископа, у меня связаны руки. Я ничем никому не могу помочь.

– То есть вы попросите епископа освободить вас от миссионерства? – спросил де Катинат.

– Попросил бы, если бы распоряжался собой. Вы не представляете, до чего я труслив. Трудно поверить, что служителя Бога может охватывать такой ужас. Однажды мне довелось перенести не очень приятную процедуру: мне тыкали в лицо горящими сосновыми щепками, вы видите эти отвратительные рубцы. С тех пор при одном виде огня я весь сжимаюсь от страха. Однако долг перед орденом – превыше всего, члены ордена не прекращают трудиться во славу Иисуса из-за подобных пустяков. Но беда в том, что законы Святой Церкви запрещают увечному совершать обряды. Поэтому я должен получить у епископа специальное дозволение продолжать свои обязанности, иначе я ни на что не годен.

– Допустим, вы получите дозволение. Что потом?

– Как что? Вернусь к своей пастве.

– К ирокезам?!

– Да, там моя обитель.

– Эймос, – обратился к другу де Катинат, – я видел много храбрецов, однако такого, кажется, не встречал.

– Я тоже повидал достойных людей, – вторил ему Эймос, – но этот человек, честное слово, самый достойный. У вас утомленный вид, святой отец. Позвольте предложить вам холодной гусятины и немного коньяку – у меня, кажется, осталось во фляге.

– Ах нет, сын мой, благодарствую. Я ем только самую простую пищу. От сытой ленивым делаюсь, как та змея.

– Но у вас ведь нет ни ружья, ни запасов каких. Чем же вы питаетесь?

– Путник, который довольствуется малым, найдет в этих лесах щедрое пропитание. Господь дал этим местам дикую грушу и дикий виноград, орехи, клюкву и, кроме того, настоящее угощение – tripe-de-mère[146], я их собираю на скалах.

Услышав наименование этого деликатеса, молодой охотник состроил гримасу.

– По мне, уж лучше горшок клея, – сказал он. – Тысяча извинений, у вас такой нагруженный мешок…

– У меня там как бы походная церковь. Палатка, алтарь, стихарь – словом, все, что нужно для богослужения. Сам-то я не осмелюсь совершить обряд без особого дозволения, но, как я понимаю, этот почтенный муж принадлежит к духовному сану, и с его благословения мы вознесем благодарственную молитву Всевышнему.

В глазах у Эймоса заиграл веселый огонек, и он перевел предложение священнослужителя Эфраиму, который выслушал его, сцепив огромные красные ручищи и бормоча что-то про пустую похлебку папскую. К счастью, быстро вмешался де Катинат, сказав, что все они миряне и что им пора отправляться в путь, если они хотят до темноты достичь цели.

– Вы совершенно правы, сын мой, – согласился коротышка-иезуит. – Эти бедняги уже покинули свои хижины и через несколько дней заполонят леса. Впрочем, я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из них уже пересек Ришелье. Не могли бы вы оказать мне небольшую услугу?

– Разумеется! Что я должен сделать?

– Дело в том, что у отца Ламбервиля в Онондаге хранится составленный мною ирокезско-французский словарь. У него же находится описание медных копей у Великих озер, где я побывал два года назад, а также движущаяся модель небесного свода в северном полушарии, показывающая помесячное расположение звезд, наблюдаемое с этого меридиана. Если с отцом Ламбервилем или со мной что-нибудь случится – а миссионеры в здешних краях не отличаются долголетием, – пусть другие воспользуются плодами моих скромных трудов.

– Я сегодня же скажу об этом моему другу, – заверил нового знакомца де Катинат. – Святой отец, позвольте полюбопытствовать: что это за картины и зачем вы носите их с собой? – С этими словами он повернул холсты лицом. Его спутники сгрудились вокруг.

Картины были выполнены неумело: чересчур яркие краски, грубые мазки. На первой была изображена горная гряда, на ней восседал улыбающийся краснокожий с короной на голове, держа в руках не то арфу, не то лиру. На другой – полдюжины бесенят колотили такого же краснокожего палками и кололи копьями, и он голосил во всю глотку от боли.

– Это душа спасенная и душа проклятая, – объяснял отец Игнатий Морат, глядя на картины с явным удовлетворением. – Видите, как парит на облаке благословенный дух, вкушающий все радости рая? Неплохо исполнено, правда? Только эта картина не производит должного впечатления, так как художник не догадался нарисовать курительную трубку и бобра. Индейцы – как дети малые, неразумные. Бедняг приходится учить наглядно, на все их чувства воздействовать. А вот вторая лучше. С ее помощью я уже обратил в христианскую веру нескольких воинов и скво. Следующей весной я «Спасенную душу» с собой не возьму, а с этой велю снять четыре копии, чтобы по одной картине каждому из Пяти племен. С дьяволом надобно бороться всеми средствами… Ну а теперь, дети мои, вам пора в путь. Позвольте мне благословить вас!

Такая красота и величие души светили сквозь мерзкие туманы догм, что едва он воздел руку, как свершилось почти что чудо: подогнулись протестантские колени и все в поклоне припали к земле. Даже у старого Эфраима смягчилось и потеплело сердце, когда он, склонив голову, внимал малопонятным словам увечного, полуслепого патера.

– Прощайте же! – сказал он, когда они поднялись с колен. – Да осветит вас сияние святой Евлалии, да оборонит вас святая Анна ото всякой опасности.

Путники двинулись дальше, а он остался один, странный, нелепый и вместе героический подвижник, бродящий в лесной глуши со своей палаткой, со своими картинами и со следами перенесенных мук. Если Римскую церковь ожидает погибель, то произойдет она из-за слабости высших иерархов, самого уязвимого звена любой церкви, или из-за того, что она навязывает узкое, упрощенное толкование многосложного мира, или по какой-либо иной причине, но никак не из-за рядовых ее служителей, ибо не было еще на земле людей, которые так бескорыстно и так безыскусно жертвуют собой ради дела.