Оставив по правую руку форт Сан-Луи, откуда донесся колокольный звон, беглецы зашагали быстрее, так как солнце уже садилось и тени от кустов на полянах становились такими же длинными, как от деревьев. Вдруг вдали между деревьями вместо зелени трав они увидели синеву. Перед ними бежала река. Во Франции она показалась бы могучей, широкой, но здесь их глаз привык к необозримым водным просторам Святого Лаврентия, реки, по величине далеко превосходящей Ришелье. И Эймос, и де Катинат бывали прежде в этих местах, и оба с замирающим сердцем смотрели на речную гладь, которая приведет одного в родные края, другого – в страну свободы и мира. Еще несколько дней пути, еще несколько переходов вдоль берегов озер Шамплейн и Сент-Сакрамент, усеянных бесчисленными островками, потом по подножию покрытых лесами гор Адирондак, и они достигнут истоков Гудзона. Все опасности и тяготы, выпавшие им на долю, останутся в прошлом и послужат предметом нескончаемых воспоминаний и разговоров долгими зимними вечерами.

За Ришелье начинались владения страшных ирокезов, и в двух-трех местах путники заметили, что в вечернем воздухе вьется дымок. Положившись на святого отца, утверждавшего, что ни один ирокезский отряд пока не пересек реку, беглецы шли по тропе, идущей по восточному берегу, как вдруг их сурово, по-военному окликнули. Они растерянно остановились. В трех шагах от них в кустах поблескивали дула двух нацеленных на них мушкетов.

– Мы – свои! – крикнул де Катинат.

– Откуда идете? – спросил невидимый часовой.

– Из Квебека.

– Куда направляетесь?

– Хотим навестить месье Шарля де Лану, хозяина сеньории Сент-Мари.

– Выходи, Дулут, все в порядке. Кроме того, с ними дама. Именем моего отца позвольте приветствовать вас, мадам.

Из-за кустов вышли двое мужчин, причем один из них мог прекрасно сойти за чистокровного индейца, если бы не изысканное обращение на превосходном французском. Это был высокий, стройный, темноволосый молодой человек с проницательными черными глазами и прямым твердым ртом, какие бывают только у краснокожих. Длинные жесткие волосы были собраны у него на затылке в пучок, из которого торчало орлиное перо, заменявшее ему головной убор. Костюм, сделанный из звериных шкур с бахромой по низу, и мокасины из оленьей кожи были под стать одежде Эймоса Грина. Однако золотая цепочка на поясе, сверкающий драгоценным камнем перстень, мушкет с богато инкрустированным ложем сообщали ему благородство и определенное изящество. Широкая коричнево-желтая полоса на лбу и томагавк за поясом добавляли странную живописность его внешности.

В другом незнакомце нельзя было не узнать истинного француза – пожилой, сухощавый, темноволосый, с черной остроконечной бородкой на подвижном выразительном лице. На нем был охотничий наряд, но из-за яркого, в полоску, широкого пояса торчала пара длинноствольных пистолетов. Просторная ниспадающая блуза была отделана спереди раскрашенными иглами дикобраза и индейским бисером, а кожаные чулки сверху донизу увешаны темно-красными енотовыми хвостиками. Он стоял, опершись на ружье, тогда как его товарищ приблизился к группе путников.

– Я надеюсь, вы простите принятые нами меры предосторожности. Никогда не знаешь, что еще придумают эти негодяи, чтобы застигнуть тебя врасплох. Мадам, боюсь, у вас было долгое и утомительное путешествие.

Бедняжка Адель, которая даже среди хозяек на улице Святого Мартина славилась вкусом и опрятностью, все же осмелилась взглянуть на свой запачканный, обтрепавшийся подол. Она с улыбкой переносила усталость и невзгоды, но выдержка едва не изменила ей при мысли, что незнакомцы видят ее в таком виде.

– Моя матушка будет счастлива оказать вам гостеприимство и снабдить вас всем необходимым, – быстро добавил он, словно читая ее мысли. – Однако, месье, мне кажется, что мы уже встречались?

– Конечно встречались! – воскликнул гвардеец. – Я – Амори де Катинат, служивший в Пикардийском полку. А вы – Ахилл де Лану из сеньории Сен-Мари. Помню, как вы приезжали в губернаторский дом в Квебеке.

– Да, это я, – отвечал молодой человек, протягивая руку и сдержанно улыбаясь. – Неудивительно, что вы не сразу меня узнали. Когда мы виделись последний раз, я был одет совершенно иначе.

Де Лану был один из тех молодых дворян, что каждый год наезжали из своих имений в столицу посмотреть на последние моды, узнать устаревшие новости из Версаля, посплетничать о том о сем и вообще пожить несколько недель в свое удовольствие, как и пристало представителям их сословия. Здесь же, посреди дубрав, с пучком волос на голове и военной раскраской на лбу, с томагавком за поясом и с мушкетом в руках, он выглядел совсем по-другому.

– Мы тут ведем двойную жизнь, одна – городская, другая – лесная, дикая, хотя мой добрый батюшка никак не желает с этим примириться. Куда бы он ни пошел – везде Версаль. Вы его, месье, конечно, помните по старым временам, так что можете себе это представить. Однако нас сейчас сменят, и я провожу вас в усадьбу.

И в самом деле, словно из-под земли выросли двое мужчин в простой одежде канадских censitaries, то есть земледельцев, но с ружьями, и наметанный глаз де Катината сразу определил, что они прошли хорошую военную выучку. Молодой де Лану отдал им несколько коротких распоряжений и повел беглецов по тропе.

– Вы, очевидно, незнакомы с моим старшим другом, – сказал он, показывая на второго часового, – но имя его вам наверняка известно. Позвольте представить Грейзолона Дулута.

Эймос и де Катинат с глубочайшим интересом и уважительностью смотрели на знаменитого первопроходца, человека, который всю свою жизнь посвятил тому, чтобы идти на запад, только на запад. Он делал это не разглагольствуя, молча, он ничего не писал и не издавал, но всегда оказывался первым там, где надо было преодолеть трудности или устранить опасность. На безлюдный, Дикий Запад его вело не религиозное рвение и не жажда наживы, но любовь к природе и страсть к приключениям. Он был лишен честолюбия и, путешествуя, не вел дневников и не сочинял мемуаров, и никто не знал, где он скитается и есть ли у него кров над головой. Он уходил из поселка и долгие годы пропадал на необъятных равнинах Дакоты или в лесных чащах на северо-западе, а потом в один прекрасный день нежданно-негаданно объявлялся в Су-ля-Мари или другом аванпосте цивилизации, похудевший, потемневший лицом и такой же неразговорчивый, как и прежде. Индейцы с самых дальних окраин континента знали его так же хорошо, как знали своих собственных вождей. Он поднимал целые племена и приводил на помощь французам тысячи размалеванных каннибалов, которые приходили с рек, где никто не бывал, и говорили на языке, который никто не понимал. Когда самые отважные из французских землепроходцев, преодолев тысячу опасностей, добирались наконец до нового, как им казалось, неведомого края, они находили там стоянку Дулута и его самого, сидящего у костра с трубкой в зубах и очередной скво. Случалось, какого-нибудь одинокого, безо всяких друзей на тысячу миль окрест путешественника охватят вдруг сомнение и страх, и вдруг ему на счастье попадался этот неразговорчивый непоседа с парой спутников, таких же бродяг, как он сам, и помогал чем надо и тут же исчезал, как будто его и не было. Таков был человек, который шел сейчас рядом с беглецами по берегу Ришелье, и оба, Эймос и де Катинат, знали, что его присутствие здесь – нехороший знак и что над имением – местом, куда пожаловал Грейзолон Дулут, – нависла угроза.

– Что ты думаешь о тех кострах, Дулут? – спросил молодой де Лану.

Путешественник набивал трубку крепчайшим индейским табаком, который он индейским же ножом отрезал от спрессованного куска. Он посмотрел на два тонких прямых дымка, отчетливо выделяющиеся на красноватом закатном небе.

– Не нравятся они мне, – ответил он.

– Это ирокезы?

– Да.

– Ну что ж, судя по кострам, они по крайней мере на том берегу.

– Напротив, судя по кострам, на нашем.

– Как это?

Дулут вытащил трут и раскурил трубку.

– Ирокезы на этом берегу, – сказал он. – Они перебрались через реку южнее.

– И ты молчишь? Откуда ты узнал, что они переправились на наш берег, и почему ничего не сказал?

– Я не знал, пока не увидел дым от костров.

– И о чем это говорит?

– О том, что знает каждый индейский младенец, – отвечал Дулут, видимо удивляясь непонятливости товарища. – Выходя в поход, ирокезы обязательно оставляют заметный знак. Дым от костров и есть такой знак. Если бы их отряды находились на том берегу, никакого бы знака не было. Значит, они переправились через реку. Они не могли сделать это к северу от нас, их с форта заметили бы. Значит, они перешли южнее.

Эймос, с чрезвычайным вниманием выслушавший Дулута, одобрительно закивал:

– Бьюсь об заклад, что так оно и есть! Очень на индейцев похоже.

– Если так, они, может, уже окружили нас?

Дулут кивнул, посасывая трубку.

Де Катинат окинул взглядом могучие древесные стволы, опадающую листву, мягкий травяной ковер под ногами, на который уже ложились вечерние тени. До чего же трудно представить себе, что за этой красотой и великолепием таится смертельная и такая близкая опасность, что у редкого мужчины не сожмется сердце, тем паче что рядом, стоит только протянуть руку, находится любимая женщина. Глубокий вздох облегчения вырвался у де Катината из груди, когда посреди большой поляны он увидел наконец частокол палисада и возвышающуюся за ним каменную усадьбу. От ограды цепочкой отходили дома, крытые кедровой дранкой, уложенной на норманнский манер. Их обитатели жили под защитой господского «замка» – европейский феодальный обычай, пересаженный в сердце девственных лесов Америки. В каждом углу ограждения были прорублены амбразуры, откуда высовывались медные рыла небольших пушек. Подойдя поближе, путники увидели деревянный щит, прибитый к перекладине над главными воротами, с изображением герба: полоса из горностаевого меха между тремя червлеными коронами на серебряном поле. Караульный закрыл за ними ворота и заложил их изнутри тяжелыми перекладинами.

У входа в господский дом в кресле с высокой спинкой восседал видный господин, а перед ним сгрудилась небольшая толпа мужчин, женщин и детей.

– Узнаете моего папá? – пожал плечами молодой человек. – Ведет себя так, будто он все еще в своем старинном норманнском замке, все еще хозяин поместья Лану, самый влиятельный сеньор, какого только можно найти, если скакать целый день от Руана в любом направлении, потомок богатейшей фамилии в Нормандии. Сейчас он, видите ли, занят тем, что принимает присягу и подношения от подданных, и счел бы неприличным прерывать сию торжественную церемонию, даже если бы к нему пожаловал сам губернатор. Впрочем, если вам интересно, станьте, пожалуйста, здесь. Мадам, вам не угодно пройти со мной? Я немедля представлю вас матушке.

Для американца, по крайней мере, зрелище и впрямь было в новинку. Перед домом тремя рядами, полукругом стоял простой люд: отцы семейств с обветренными лицами и крепкими руками, их опрятные жены в скромных платьях и в белых чепчиках; возле них присмиревшая, напуганная степенным поведением родителей ребятня, раскрыв рот, таращила глаза на происходящее. В центре полукружия, как уже говорилось, чинно восседал пожилой господин с прямой спиной. Лицо его было серьезно и торжественно. Внешностью он являл собой великолепный тип аристократа: высокий, широкий в груди, чисто выбритое лицо с крупными властными чертами, большой нос с горбинкой, косматые брови, изгибающиеся дугой до краев парика с длинными локонами, какие носили во Франции в годы его молодости. На парик с элегантной небрежностью была косо надета белая шляпа с красным пером, обвивавшим тулью. Долгополое платье-жюстокор из сукна горчичного цвета и отделанное у ворота и на карманах серебряными галунами было еще очень красиво, хотя местами изрядно потерто и даже заштопано. Его костюм, какого де Катинату не доводилось еще видеть в канадской глуши, дополняли черные бархатные панталоны до колен и высокие, до блеска начищенные сапоги.

Из толпы вышел работник и, опустившись на коврике на колено, вложил свои руки в руки сеньора.

– Господин имения Сент-Мари, господин имения Сент-Мари, господин имения Сент-Мари, – повторил он трижды, – приношу вам свое почтение, преданность и подать, приношу по долгу своему, как владеющий наделом Эрбер, каковой обрабатываю в качестве верного слуги вашего сиятельства.

– Будь верен, сын мой. Верен и мужествен! – торжественно произнес старый аристократ и тут же, внезапно переменив тон, выкрикнул: – А что там у твоей дочери, черт побери?

Из толпы выдвинулась девушка с лубяным подносом в руках, на котором горкой была уложена рыба.

– Я брал обязательство отдавать вам каждую одиннадцатую рыбину, – отвечал цензитарий. – Здесь семьдесят три штуки, а всего за месяц я наловил восемьсот.

– Черт побери! – воскликнул сеньор. – Андре Дюбуа, ты что, думаешь, я могу съесть семьдесят три рыбины? Чтобы потом страдать от несварения желудка? Или ты думаешь, что моим камердинерам, моим домашним и челяди нечего делать, как пожирать твои уловы? Наперед приноси по пять-шесть штук, не больше, слышишь? Где мой мажордом? Терье, вели отнести рыбу в большой погреб, да смотри, чтобы рыбный дух не проник в голубую гостиную или в апартаменты госпожи.

К сеньору приблизился мужчина в поношенной и перепачканной черной ливрее и на большом оловянном блюде унес рыбу. Подданные-арендаторы по очереди подходили к старому де Лану и произносили освященную обычаем клятву-обязательство и оставляли долю плодов своего труда на содержание хозяина сеньории. Один принес мешок пшеницы, другой – корзину картофеля, третий – оленью шкуру или бобровый мех. Каждое подношение тут же уносилось мажордомом; наконец эта своеобразнейшая церемония завершилась, и хозяин поместья поднялся с места. Подошедший молодой де Лану взял бывшего гвардейца под локоть и повел сквозь толпу обитателей укрепленного поместья.

– Отец, – сказал он, – это месье де Катинат. Ты, очевидно, помнишь его? Он был в Квебеке несколько лет назад.

Тот удостоил гостя поклоном и протянул руку.

– Добро пожаловать в мои владения, вы и ваши слуги…

– Это мои друзья, месье. Господин Эймос Грин и капитан Эфраим Сэвидж. Со мной путешествует также моя жена. Ваш сын был настолько любезен, что уже познакомил ее с вашей супругой.

– Сочту за честь! Большую честь! – воскликнул старый аристократ, куртуазно расшаркиваясь. – Я отлично помню вас, сударь, в этой стране не часто встретишь людей из общества. Вашего батюшку я тоже помню, мы оба сражались под Рокруа, только он в пехоте, а я в Красных драгунах под началом Гриссо. Помнится, на вашем фамильном гербе – геральдическая птица на перекладине щита и голубое поле. Позвольте, позвольте… Ведь вторая дочь вашего прадеда вышла замуж за племянника одного из де Лану из Анделю, это младшая линия нашего семейства. Так что добро пожаловать, дорогой родственник!

С этими словами старик обнял де Катината и трижды похлопал его по плечу. Молодой человек был польщен таким приемом.

– Но я не стану злоупотреблять вашим гостеприимством, – сказал он. – Мы направляемся к озеру Шамплейн и через день-другой будем готовы продолжить путь.

– Ну нет! Не каждый день мои ворота распахиваются перед человеком, в чьих жилах течет благородная кровь. В вашем распоряжении будут приличные апартаменты. Гостите, сколько пожелаете, сочту за честь! Ах, сударь, иногда так хочется поговорить с человеком, равным по положению! Это единственное, чего мне недостает в этой дыре. Можно, разумеется, с губернатором перекинуться словом, иногда с интендантом. Ну есть еще три-четыре офицера и два священника. Милые люди, ничего не скажешь, однако кто из них по-настоящему noblesse? Раз-два – и обчелся. Дворянскими титулами здесь торгуют, как пушниной, некоторые даже воображают, будто лучше иметь хороший запас шкурок бобра, чем родословную, идущую от Роланда… Впрочем, я забыл об обязанностях хозяина. Вы и ваши друзья устали и проголодались. Пойдемте в голубой salon, посмотрим, может, мои экономы найдут, чем вам подкрепиться. Помнится, вы недурно играли в пикет? Увы, былое карточное искусство покидает меня, и тем не менее я готов попробовать.

Господский дом строился надолго и прочно, из серого камня с деревянным каркасом внутри. В тяжелой входной двери, обитой железом, были проделаны отверстия для мушкетов. Сразу за нею начинался коридор, по обе стороны которого помещались погреба и кладовые – тут хранились копченое мясо, сушеные угри, картофель, морковь, свекла, капуста и другие припасы на зиму. Каменная лестница полукругом вела в длинную, с высокими потолками кухню, из которой шли двери в комнаты для слуг, или вассалов, как предпочитал называть их старый аристократ. Господские покои располагались еще выше, над кухней, сходясь в просторную залу с большим камином и самодельной мебелью. Пышные ковры из медвежьих и оленьих шкур устилали потемневший от времени деревянный пол. Вдоль стен выстроился ряд всевозможных ружей, над ними торчали оленьи головы с ветвистыми рогами. Посередине залы стоял длинный стол, сколоченный из кленовых брусьев, и на него уж несли пирог с олениной, лососиный бок и огромный пирог с клюквой. Проголодавшиеся путешественники не заставили себя упрашивать и отдали должное угощению. Сам хозяин поначалу отнекивался, говорил, что уже отужинал, однако в конце концов съел больше, чем Эфраим Сэвидж, выпил больше, чем Дулут, и завершил трапезу игривой французской песенкой, в которой вместо припева несколько раз повторялось двусмысленное «тру-ля-ля, тру-ля-ля». По счастью, почтенный бостонец не понял ни слова, и мир в компании был сохранен.

– Мадам прихорашивается перед зеркалом в будуаре моей госпожи, – заметил он, когда слуги убрали блюда. – Принеси-ка нам бутылочку фронтиньяка, Терье. Из тринадцатой клетки, знаешь? Надеюсь, господа, вы убедитесь, что и здесь, в этой глуши, есть кое-что совсем недурственное. Так, значит, вы из Версаля, де Катинат? Его отстроили уже после меня, однако я прекрасно помню старые добрые времена, когда двор был в Сен-Жерменском предместье. Это еще до того было, как Людовик сделался чересчур серьезным. Ах, какие же тогда были прелестные невинные забавы! Мадам де Невай запирала ставни в покоях фрейлин, чтобы король не залез к ним! А наши утренние дуэли на лужайке? По восемь человек собиралось! Клянусь святым Дени, кисть у меня еще не утратила гибкости! Годы, конечно, не те, и все же маленькое физическое упражнение, думаю, мне не повредит.

Он прошествовал туда, где на стене висели рапира и трехгранный кинжал, и, став в исходную позицию перед дверью, начал бой с воображаемым противником, делая выпады вперед, отскакивая назад и отбивая кинжалом невидимые удары. «Ангаже», «мулине», «батман» – сыпал он непонятными фехтовальными терминами.

– Вот так мы практиковались в старину, – объявил он, запыхавшись, со сбитым набок париком, и присоединился к гостям. – Наверное, молодежь нынче далеко от нас ушла, и тем не менее испанцы на себе испытали наше искусство под Рокруа, да и в других местах тоже. Впрочем, насколько мне известно, жизнь при дворе и сейчас не затихает. Такие же амуры и небольшие кровопускания? Как там, удалось Ложюну добиться расположения мадемуазель Монпансье? Да, а это дельце с супругом мадам де Клермон, который чуть не помер, поев супа? Доказано, что за два дня до этого она купила флакон с неким снадобьем у этой знахарки, мадам ля Ви? И что же все-таки предпринял герцог Биронский, когда его женушка сбежала с его собственным племянником? Говорят, он увеличил ему содержание до пятидесяти тысяч ливров – это верно?

Таковы были происшествия двухлетней давности, которые все еще возбуждали любопытство на берегах Ришелье. Дело шло далеко за полночь, товарищи де Катината давно уже храпели под одеялами, а сам он, зевая и потирая слипающиеся глаза, изо всех сил старался удовлетворить интерес старого придворного, рассказывая последние версальские новости.