Беглецы располагали самым необходимым для путешествия. Капитан брига, на котором американцы отплыли из Квебека, хорошо знал Эфраима Сэвиджа. Да и кто на всем побережье Новой Англии не знал его! Эфраим Сэвидж выписал капитану вексель сроком на три месяца и под невероятно высокий процент, что тому удалось выговорить, а взамен получил три превосходных ружья с запасом пороха и пуль и порядочную сумму денег на всякие нужды. Старый пуританин нанял двух индейцев с челноком и загрузил его вяленым мясом и сухарями, запаса должно было хватить по меньшей мере дней на десять.

– Для меня это как глоток воздуха – потрогать рукой ружейный приклад и полюбоваться природой, – произнес Эймос. – Слушайте, если прямиком через лес, то до Олбани или Скенектади лиг сто будет, не больше.

– Так-то оно так, парень, да как барышне сто лиг по лесной чащобе продираться. Нет, водой пойдем и будем уповать на Господа Бога.

– Тогда у нас один путь: по реке Ришелье до озера Шамплейн и озера Сент-Сакрамент. Оттуда рукой подать до истоков Гудзона.

– Опасная эта дорога, – вставил де Катинат, который понимал разговор товарищей, хотя не мог принять в нем участия. – Нам придется обходить стороной земли мохоков.

– Но это единственный путь, другого нет.

– К счастью, у меня есть друг на реке Ришелье, – продолжал, улыбаясь, гвардеец. – Думаю, мы можем рассчитывать на него. Адель, помнишь, я рассказывал тебе о Шарле де Лану, владельце сеньории Сент-Мари?

– Ты еще называл его канадским герцогом, Амори?

– Он самый. Его поместье на берегу Ришелье, чуть южнее форта Сан-Луи. Уверен, де Лану поможет нам.

– Замечательно! – воскликнул Эймос. – Если нам помогут, тогда все в порядке. Итак, решено, идем вверх по Святому Лаврентию до Ришелье. Надо отправляться, пока этот монах чего-нибудь не удумал.

Долгую неделю путешественники плыли по великому речному пути, стараясь держаться ближе к южной стороне, где было поменьше вырубок. По обоим берегам стояли густые леса, но иногда то тут, то там они перемежались узкими полосками возделанной земли, покрытой желтой пшеничной стерней. Адель с интересом рассматривала деревянные домики с выступающим вторым этажом и диковинными шпицами, внушительные каменные усадьбы в сеньориях, непременные мельницы в каждой деревушке, которые использовались как для обмолота зерна, так и в качестве надежного укрытия в случае нападения краснокожих. Горький опыт научил канадцев тому, что только предстояло узнать английским колонистам, а именно: строить в краю дикарей жилище посреди поля – форменное безумие. Дома ставили на просеках, что лучами расходились от главной усадьбы, причем с таким расчетом, чтобы в каждом можно было держать оборону, а взятые вместе, они образовывали сеть укреплений с каменным домом сеньора и мельницей в середине. Сейчас на холмах и скалах возле деревень поблескивали мушкеты – то были сторожевые посты, выставленные против охотников за скальпами. Никто не мог предсказать, откуда отряды Пяти племен нанесут удар; всякий раз они появлялись там, где их меньше всего ожидали. Куда бы ни направил путешественник стопы: к реке Святого Лаврентия, на запад к Великим озерам, к Миссисипи или к югу, в край чероки и криков, – всюду населенцы жили в постоянном страхе нападения. Ирокезы, как называли их французы, или Пять племен, как они сами называли себя, тучей нависали над всем континентом. Союз Пяти сложился естественно, потому что все племена, его составляющие, принадлежат к одной группе и говорят на одном языке. Все попытки рассорить их оказались тщетны. Мохоки, каюги, онандаги, онайды, сенеки – каждое племя гордилось своими тотемами и вождями, но во время войны все они становились ирокезами, и враг одного из племен являлся общим врагом. Численно их воинство было невелико, за один раз Союз мог выставить вряд ли более двух тысяч человек, и место их проживания тоже было ограничено: они селились преимущественно в полосе между озерами Шамплейн и Онтарио. Но они были сплочены, до безрассудства отважны и коварны, к тому же природа наградила их неукротимым нравом и неиссякаемой энергией. Они совершали набеги то к северу от тех мест, где обитали, то к югу и, не довольствуясь просто победой, всегда уничтожали врага, разрушали его селения, угрозами и ловкой дипломатией вынуждая другие племена держаться в стороне. Война была делом их жизни, жестокость почиталась за развлечение. Поочередно ирокезы сломили сопротивление соседей, и на огромном пространстве в тысячу квадратных миль не осталось ни одного племени, которое не покорилось бы им полностью. Одним мощным кровопролитным ударом они смели гуронов и их становища. Они разгромили племена, обитавшие на северо-западе, добрались до дальних саков и лис, которые трепетали при одном упоминании о враге. Ирокезские охотники за скальпами дошли до самых западных пределов и соединились с близкими по крови племенами сиу, которые были царями прерий так же, как сами они были царями лесов. Индейцы на востоке, в Новой Англии, и шони с делаварами, селившиеся южнее, платили ирокезам дань, и слава их оружия распространилась за границы Мэриленда и Виргинии. В мировой истории не было, пожалуй, такого малочисленного народа, который господствовал бы на такой огромной территории и в течение такого длительного срока.

Половину столетия, с тех пор как Шамплейн и его преемники начали поддерживать других туземцев, Пять племен питали глубокую вражду к французам. Все эти годы они таились в непроходимых лесах, иногда совершая опустошительные набеги на пограничные поселки колонистов и дожидаясь своего часа. И вот теперь, как им казалось, этот час настал, ирокезы истребили все племена, которые могли объединиться с бледнолицыми. Французы остались один на один с неприятелем. У индейцев были хорошие ружья и достаточно боеприпасов, которыми они разжились у голландских и английских торговцев в Нью-Йорке. Как охотничьи псы, они собирались сворами в лесах, ожидая приказа вождей, чтобы с томагавками и факелами ринуться на французские поселения, редкой цепочкой растянувшиеся вдоль границы между цивилизованным миром и диким.

Такова была обстановка в тех краях, когда горстка беглецов продвигалась по большой реке, стараясь как можно скорее добраться до того места, где им откроется единственный путь к покою и свободе, хотя и отдавали себе отчет в том, что путь этот труден и чреват опасностями. По обоим берегам Ришелье стояли французские сторожевые посты и форты. В ту пору, когда феодальная система пересаживалась на канадскую почву, поместья сеньорам и местной знати жаловали в тех местах, которые были выгодны в военном отношении. Земледелец же получал феод – земельный надел, при условии, что в случае необходимости он будет мобилизован. Как и в Средние века, сеньор и его вассалы, обученные владеть оружием, составляли определенную воинскую силу. Таким образом, по круто изломанным берегам Ришелье, протекающей по стране мохоков и впадающей в реку Святого Лаврентия, были расселены бывшие офицеры Кариньонского полка и наиболее закаленные колонисты. Их укрепленные усадьбы были способны выдержать осаду враждебно настроенных туземцев, но горстку путников, перебирающихся от одного поселения к другому, на каждом шагу подстерегала смертельная опасность. Хотя сейчас ирокезы не поднимали оружия против англичан, тем не менее они вступили на тропу войны и потому плохо различали, кто им враг, а кто союзник. Кроме того, американцы никоим образом не могли отделить свою судьбу от судьбы двух спутников-французов, даже если бы захотели этого.

Итак, наши путешественники поднимались вверх по Святому Лаврентию, а навстречу им шли то шлюпка с каким-нибудь офицером или королевским чиновником, спешащим с поручением в столицу из Труа-Ривьер или Монреаля, то лодка с партией пушнины, предназначенной для Европы, в сопровождении индейцев или охотников, то неказистый челнок, в котором восседал седой, с суровым, обветренным лицом человек в выцветшем, побитом непогодой плаще, пристающий то к одному берегу, то к другому, дабы не пропустить ни одной индейской хижины. Если у церкви что-то не клеилось в Канаде, то вина за это лежала не на скромных провинциальных священниках, которые всю жизнь не покладая рук трудились во славу Божью, неся туземцам слова утешения и надежды и по мере сил исправляя их грубые нравы. Не раз и не два кто-нибудь из этих странников и подвижников окликал беглецов, желая завязать с ними разговор, но те неизменно спешили мимо, не обращая на него внимания. С нижнего же течения Святого Лаврентия уже никто не мог настигнуть наших путников, так как они сидели на веслах с раннего утра до позднего вечера, а отыскав какую-нибудь удобную бухточку, высаживались на берег и раскладывали костер из сухого валежника: в воздухе уже пахло приближающейся зимой.

Перед удивленной молодой француженкой, целые дни проводящей на носу каноэ, проходили не только люди и их жилища. Муж и Эймос Грин учили ее запоминать лесные приметы и замечать на берегу многое из того, что наверняка ускользнуло бы от ее взгляда. Иногда это была мордочка пугливого енота, выглядывающего из какой-нибудь расщелины, или выдра, вынырнувшая под склонившимися кустами из воды с серебристой рыбкой во рту. Иногда рысь, распластавшаяся на суку и хищными желтыми глазками следящая за белками, что резвились на ветвях, или неуклюжий дикобраз, с шумом продирающийся сквозь кусты черники. Она научилась различать дерзкий посвист синичек, чириканье черных и белых тупиалов и протяжный писк здешнего дрозда. На привольной речной глади, под сладостные звуки живой природы, среди поразительного, едва доступного воображению художника многоцветья засыпающих лесов на губах у Адели снова засветилась улыбка и на щеках заиграл здоровый румянец, какого не могла подарить ей Франция. Де Катинат замечал в жене эти перемены к лучшему, и все же страх за нее переполнял его сердце. Он знал, что природа сотворила эти леса раем, но человек превратил их в ад, что за прелестью увядающей листвы и поздних цветов таится неведомая опасность. Как часто по ночам, ворочаясь на своем ложе из еловых лап подле тлеющего костра, он смотрел на маленькую, завернувшуюся в одеяло фигурку, мирно прикорнувшую у него под боком, и думал, что не имеет права подвергать ее испытаниям и с самого утра надо поворачивать лодку и плыть, несмотря ни на что, назад, в Квебек. Но каждый раз с рассветом приходила мысль о бесчисленных унижениях, бесславном возвращении домой, о неизбежной разлуке с Аделью, ибо ничего, кроме каторги или темницы, не ожидало его во Франции, и он отказывался от своих намерений.

На седьмой день беглецы расположились на привал всего лишь в нескольких милях от устья реки Ришелье, где де Сорель построил укрепленное поселение, названное фортом Ришелье. Оттуда было совсем недалеко до сеньории, хозяином которой был знакомый де Катината, на чью помощь он так рассчитывал. Они провели ночь на небольшом островке посередине реки и рано утром уже собирались вывести каноэ из песчаной бухточки, как Эфраим Сэвидж заворчал и показал рукой на приближающийся предмет.

Вверх по течению стремительно, словно ее двигала дюжина рук, неслась лодка. На носу виднелась одетая в черное фигура, которая при каждом ударе весел резко наклонялась вперед, словно подгоняя суденышко. Никаких сомнений: за ними гнался ревностный францисканец, которого несколько дней назад они высадили на островке.

Скрытые от преследователей кустарником, беглецы видели, как лодка пронеслась мимо них и скрылась за поворотом. Они растерянно смотрели друг на друга.

– Уж лучше бы мы его за борт или на борт, – пробурчал Эфраим. – Уйти-то он ушел, а все равно будет глаза мозолить.

– Назад у нас все равно пути нет, – заметил Эймос.

– И вперед идти рискованно, – угрюмо сказал де Катинат. – Теперь этот зловредный монах все посты на реке оповестит. Он, видно, уже успел побывать в Квебеке: лодка, как я вижу, губернаторская, раза в полтора быстрее нашего каноэ идет.

– Дайте-ка мне прикинуть. – Эймос Грин сел на поваленный клен и опустил голову на руки. – Если вперед идти – плохо и назад – тоже плохо, остается единственный выход – обойти стороной. Верно я говорю, Эфраим?

– Верно, парень, если нельзя прямым курсом, надо идти галсами, да ведь мели кругом.

– На север нам нельзя, значит, только на юг.

– Бросить лодку?

– А что делать? Мы пройдем лесами и выйдем на Ришелье к дому этого сеньора. Кроме того, мы избавимся от монаха. Пусть рыщет себе по Святому Лаврентию.

– Видать, ничего другого не остается, – уныло согласился капитан Эфраим. – Хотя не в моих правилах ходить по суше. Да и в лесах я не был с времен кампании против короля Филиппа. Так что прокладывай курс, парень, только руль держи покрепче.

– Это сравнительно недалеко, и переход не отнимет много времени. Давайте подгребать к южному берегу, будем высаживаться. Катинат, если мадам выбьется из сил, будем нести ее по очереди.

– Ах, месье, вы даже не представляете, какой я ходок! В таком чудесном воздухе могу идти и идти не останавливаясь.

– В таком случае успех обеспечен.

Через несколько минут они подплыли к берегу и высадились на опушке леса. Там мужчины распределили меж собой груз, каждый взял свою долю съестных припасов и нехитрого имущества и, конечно, по ружью с зарядами. Расплатившись с индейцами и строго-настрого наказав им держать язык за зубами, беглецы углубились в лес.