В тот же вечер тело Теофиля Катината было погребено в водах Святого Лаврентия. На траурной церемонии присутствовало только два человека, причем те, в чьих жилах текла кровь его собственного рода. Несмотря на шум и суету, царящие на корвете, весь следующий день де Катинат провел на палубе, стараясь приободрить Адель, отвлечь ее от тягостных дум разговорами на посторонние темы, хотя у самого тоже не спадала тяжесть с сердца. Он показал ей все знакомые ему места: крепость, где он стоял со своей ротой, колледж иезуитов, церковь епископа Лаваля, руины старого торгового дома, сгоревшего во время большого пожара, и особняк Обера де ля Шесне – единственное частное строение в нижнем городе, уцелевшее после пожара.

С того места, где пришвартовался «Сен-Кристоф», видны были не только достопримечательности, но и пестрое население города, столь отличавшее Квебек от других городов, за исключением разве что его младшего брата, Монреаля. По огороженной частоколом крутой дороге, что соединяла нижнюю часть с верхней, тянулись вереницы людей: солдаты в мягких и низких широкополых шляпах, украшенных плюмажами, с ремнями-патронташами через плечо, обитатели приречных хозяйств в грубой крестьянской одежде, мало чем отличавшейся от одежды их предков в Бретани или Нормандии, молодые щеголи из Франции или близлежащих сеньорий в модных, сбитых на затылок шляпах, расхаживающие с развязным видом, будто они прогуливаются по аллеям Версаля. Иногда глаз выхватывал небольшие компании voyageurs – разъездных торговцев – и трапперов в длинных кожаных охотничьих блузах, таких же чулках с бахромой и в меховых шапках с орлиным пером – раз в год они наезжали в город, оставляя в заброшенных вигвамах своих жен-индианок с детьми. Попадались также краснокожие: алгонкины-рыбаки и охотники с жесткими, как подошва, лицами, неукротимые микмаки с востока и дикие абенаки с юга. И всюду – францисканцы в строгих темных одеяниях, капуцины в черных рясах и высоких шляпах и, конечно же, иезуиты, движущая сила всей святой братии.

Таков был многоликий колоритный люд, теснившийся на улицах главного города этого удивительного края, – диковинная ветвь Франции, пересаженная на берега большой реки в тысяче лье от родительского древа. Это была новая, ни на что не похожая страна, раскинувшаяся на двенадцать сотен миль от мыса Тадусак на востоке до крошечных факторий на берегах Великих озер. Поселения и узкие полоски возделанной земли большей частью лепились по речным долинам, упиравшимся в неприступные горы и дикие леса, которые испокон века манили земледельца сменить плуг и серп на привольную жизнь с веслом и ружьем. Редкие узкие просеки, на которых сбились в кучу бревенчатые хижины за высоким частоколом, образовывали границу наступления цивилизации на огромный девственный континент наперекор суровому северному климату и яростным набегам беспощадных туземцев. Все белое население этого обширного края, включая воинство и духовенство, а также женщин и детей, не достигало и двадцати тысяч душ, но оно обладало такой неисчерпаемой энергией и власть их центрального правительства была так значительна, что труды первооткрывателей наложили отпечаток на будущую жизнь всего континента. В те времена, когда зажиточные английские поселенцы довольствовались несколькими жалкими акрами, когда стук топора еще не оглашал западных склонов Аллеган, французы уже посылали своих отважных пионеров – одних в черных одеяниях миссионеров, иных в костюмах следопытов и охотников – в самые дальние пределы Америки. Эти люди наносили на карты бесчисленные озера и на бескрайних равнинах ставили не деревянные постройки, а вигвамы из звериных шкур и выгодно торговали со свирепыми индейцами племени сиу. Маркетт прошел по Иллинойсу к Миссисипи и, спустившись вниз по этой великой реке, первым из белых людей увидел мутные потоки бурной Миссури. Ла Саль двинулся еще дальше, пересек Огайо, добрался до Мексиканского залива и поднял французский флаг в том месте, где впоследствии встанет Новый Орлеан. Другие землепроходцы дошли до необозримых пустынь Северо-Запада, до самих Скалистых гор, дошли, неся слово Божье и товары для обмена, обращая язычников в истинную веру и обманывая легковерных. У каждого, разумеется, была своя причина податься сюда, в неведомые земли, но всех объединяло одно – неиссякаемая энергия и мужество, не покидавшие их перед лицом любой опасности. Французы в ту пору были к северу от британских колоний, французы были к западу от них и к югу тоже, и если вся Америка сейчас не является французской, то никакой вины первых канадцев в том нет.

Обо всем этом де Катинат рассказывал Адели, стараясь отвлечь ее в этот прекрасный осенний день от мыслей о пережитых испытаниях и о предстоящем томительном плавании навстречу неизвестности. Только что оторванная от однообразного существования парижской улицы и от картинной красоты Сены, она изумленно взирала на речную гладь, на леса и отдаленные горы и со страхом цеплялась за мужнин рукав, когда, вздымая облако брызг и пены, мимо них проносился индейский челн с алгонкинами. Их звериные шкуры и раскрашенные в белое и красное лица наводили на нее ужас.

К вечеру на речную синеву опять лег розоватый отблеск, опять словно засветились в лучах заката башни старой крепости, и опять двое изгнанников спустились в каюту, тая в душе мрачные думы и подбадривая друг друга ласковым словом.

Отведенная де Катинату койка располагалась под самым иллюминатором, который он держал открытым, так как каюта находилась рядом с камбузом, и оттуда постоянно несло чадом и запахами приготавливаемой для команды пищи. В эту ночь сон решительно не шел к молодому французу, и он ворочался под одеялом, мысленно перебирая возможные способы вырваться с окаянного судна. Но даже если им удастся сойти на берег, куда направить стопы потом? Канада для них закрыта. Леса, простирающиеся к югу, кишат кровожадными индейцами. Допустим, они доберутся до английских колоний и получат право исповедовать свою веру, но что они будут делать там, он и его жена, одни, без друзей, среди людей, говорящих на другом языке? Останься Эймос Грин верен им, тогда все было бы иначе. Но он бросил их на произвол судьбы. А почему, собственно, он должен заботиться о них, не близких и не родственниках? Он и так много для них сделал. Дома его ждут семья и любимые занятия. С какой стати ему задерживаться здесь из-за тех, с кем был знаком всего несколько месяцев? Нет, это слишком – ожидать такого самоотречения, и все же де Катинат не понимал, не мог понять Эймоса Грина.

Но что это? Сквозь мягкий плеск волн о борт он вдруг услышал отрывистое и отчетливое: «Тсс!» Наверное, какой-нибудь лодочник или индеец проплывает. Потом звук раздался еще раз, настойчивее; казалось, что кого-то зовут. Амори сел на койке, прислушиваясь и оглядываясь по сторонам. Звук, скорее всего, доносился из открытого иллюминатора. Де Катинат выглянул, но увидел только водную гладь и мерцающий огонек вдали, на мысе Леви. Он снова откинулся на подушку, и в этот момент какой-то маленький предмет упал ему на грудь и со стуком скатился на дощатый пол. Вскочив, он схватил фонарь с крючка и направил свет вниз. На полу лежала маленькая золотая брошь. Он поднял ее, поднес поближе к глазам, и сердце его забилось от волнения. Это была та самая вещица, которую он дал Эймосу Грину на другой день после знакомства, когда они вместе направились в Версаль.

Выходит, Эймос Грин не бросил их и подает ему знак? Дрожа от нетерпения, де Катинат быстро оделся и выскочил на палубу. Тьма стояла кромешная, не видать ни зги, только на носу корвета слышались шаги солдат, поставленных следить за ним. Де Катинат перегнулся через борт и разглядел во тьме очертания лодки.

– Кто там? – спросил он шепотом.

– Это ты, Катинат?

– Я!

– Мы за вами.

– Да благословит тебя Господь, Эймос!

– Не будем терять времени. Твоя жена здесь?

– Нет, я ее сейчас разбужу.

– И побыстрее! Постой, держи-ка этот конец и тяни лестницу.

Де Катинат начал вытягивать брошенный ему конец, к которому была привязана веревочная лестница с двумя железными крюками. Он прицепил лестницу к поручню и на цыпочках спустился в среднюю часть судна, где располагались каюты дам. Адель оставалась единственной женщиной на корвете, поэтому он безбоязненно постучал в дверь и в нескольких словах объяснил, что нельзя терять ни секунды. Через десять минут Адель была одета, и, захватив саквояж с самыми ценными вещами, они выскользнули из каюты. На палубе они, пригнувшись, прокрались вдоль борта на корму и уже почти добрались до места, как вдруг де Катинат остановился и неслышно чертыхнулся сквозь зубы. Между ними и веревочной лестницей в тусклом неверном свете фонаря, подвешенного к бизань-мачте, маячила мрачная фигура францисканского монаха. Из-под капюшона, закрывавшего лицо, он всматривался в темноту, потом шагнул вперед, словно увидел их, и, схватив фонарь, выставил его перед собой.

Де Катинат был не из тех, кого легко застигнуть врасплох. Жизнь научила его принимать быстрые решения и действовать соответственно. Неужели он допустит, чтобы этот фанатик в последний момент преградил ему путь к свободе? Этот святоша не знает, с кем имеет дело. Гвардеец удержал жену в тени мачты, и как только монах приблизился, кинулся на него и схватил за рясу. Капюшон у того сдвинулся назад, и вместо неприятной физиономии священнослужителя Амори увидел в мерцании фонаря лукавые серые глаза и открытое суровое лицо Эфраима Сэвиджа. В эту же минуту другая фигура перемахнула через борт, и растроганный француз кинулся на грудь Эймосу Грину.

– Хорошо, хорошо, – смущенно бормотал молодой охотник, высвобождаясь из объятий друга. – Он у нас в лодке с кляпом во рту.

– Кто в лодке?

– Ну этот, которого Эфраим раздел и на себя его рясу напялил. Он заметил нас, когда ты спустился за женой. Пришлось заткнуть ему рот. Адель здесь?

– Конечно!

– Тогда быстрее, как бы еще кто-нибудь не объявился!

Мужчины помогли Адели перелезть через борт и усадили ее на носу березового челнока. Потом они отцепили лестницу и спустились по веревке вниз. Двое индейцев бесшумно оттолкнулись веслами от корвета и принялись быстро грести против течения. Через минуту они едва различали смутные очертания «Сен-Кристофа» и два желтых огня на мачте.

– Может, за весла возьмемся, Эймос? – сказал капитан Сэвидж, сбрасывая монашескую рясу. – На той посудине хламида эта мне очень пригодилась, но здесь только мешает. Сдается мне, мы бы преспокойно и сам корвет захватили с пушками и прочим хозяйством, если б захотели. Чего проще – задраить люки…

– Ну да, а на другой день преспокойно висели бы на реях за пиратство, – в тон ему возразил Эймос. – Нет, мы правильно сделали: плоды отрясли, а дерево оставили. Вам удобно, мэм?

– Да, вполне, – ответила Адель, – но я до сих пор не могу сообразить, как это все произошло и куда мы направляемся.

– Я тоже не могу понять, Эймос.

– Ты что, не ожидал, что мы вернемся за вами?

– Честно говоря, я не знал, чего и ожидать.

– Оно понятно, но неужели ты подумал, что мы вас бросим?

– Признáюсь, я был сражен в самое сердце.

– Так я и думал! Я ведь краешком глаза следил за тобой, видел, какой ты удрученный был. Но не могли мы заговорить с вами, понимаешь? Они сразу бы нас раскусили. А так все шито-крыто, ни одна собака не пронюхала. Один, правда, догадался – вот и лежит теперь связанный.

– Как же вам удалось все это сделать?

– После отплытия, вечером, мы перебрались с брига на берег, раздобыли вот этот челнок и залегли на целый день в кустах. Ну а сегодня подгребли к корвету, я и разбудил тебя. Мы ведь знали, куда тебя поместили. Монах чуть было не испортил дело, пришлось его хорошенько приструнить. Эфраим на всякий случай рясу его нацепил – ты малость замешкался у Адели. Вот и все.

– До чего же замечательно снова быть на свободе! Эймос, я теперь тебе по гроб жизни обязан.

– Ты помогал мне, когда я был во Франции. Здесь я помогу тебе.

– И куда же мы сейчас направляемся?

– Как тебе сказать… Одна у нас дорога, другой нет. До моря мы добраться не сумеем, нас схватят, придется сушей идти, причем как можно быстрее. До рассвета надо порядочное расстояние покрыть, а то я слышал, будто за гугенота больше дают, чем за пленного индейского вождя. Ей-ей, никак не возьму в толк, из-за чего распря идет! Так человек свою душу спасает или иначе – какая разница! Причем не только эти, католики, ярятся, наш Эфраим тоже им не уступит.

– Что это ты там обо мне? – навострил уши капитан, услышав свое имя.

– Что вы старый примерный протестант.

– Такой и есть, хвала Господу! Я, понятно, всегда за свободу совести, кроме как для квакеров да папистов проклятых. Ну и, конечно, я против того, чтобы Энн Хатчинсон и другие особы женского пола указывали нам, что в молельных домах и магистрате делать. Нечего дозволять эти бабские штучки!

Эймос Грин рассмеялся.

– Если уж Вседержитель ничего не говорит об этом, тебе-то какая забота?

– Молодой ты еще, несмышленый, поживешь с мое – поймешь, что к чему. Послушать тебя, можно и нечестивцу этому, отродью грязному посочувствовать! – Он ткнул веслом лежащего на дне лодки монаха.

– Да не вредный он вовсе, просто по своим законам живет.

– В таком разе и акула не вредная рыба, тоже по своим законам живет. Нет, парень, законы законами, а свет и тьма сами по себе. Сколько языком ни молоти, из противного ветра попутный не сделаешь. Подай-ка мне кисет и трутницу, а наш друг сменит меня.

Всю ночь напролет беглецы без устали налегали на весла, напрягая каждый мускул и каждый нерв, чтобы поскорее уйти от возможной погони. Держась поближе к южному берегу и тем самым избегая встречной стремнины, они довольно быстро продвигались вверх по могучей реке. И для Эймоса Грина, и для де Катината гребля была привычным делом. Что до индейцев, то казалось, будто вместо сухожилий и мышц у них железная проволока и кожаные ремни. Кругом царила глубокая тишина, нарушаемая лишь мягким плеском воды об изогнутые борта лодки, посвистом крыльев ночных хищников да отрывистым визгливым лаем лисиц где-то далеко в лесной чаще. Когда наконец занялся рассвет и глухая тьма растаяла в серых сумерках, путники были уже далеко от квебекской крепости и любых других творений рук человеческих. Величественные девственные леса в их многоцветном осеннем наряде подступали с обеих сторон к самой воде, и скоро прямо перед ними вырос небольшой остров, окаймленный желтым песком и горящий посередине удивительным багрянцем от зарослей кизила и сумаха.

– А я ведь бывал здесь, – задумчиво произнес де Катинат. – Помню этот могучий клен с зарубкой на стволе. Мы с губернатором плыли последний раз в Монреаль. Да, во времена Фронтенака король стоял на первом месте, а епископ – на втором.

При звуке этого имени застывшие, как у глиняных фигурок, лица краснокожих засветились интересом.

– Брат мой говорит о белом вожде, – сказал один из них на ломаном французском языке. – Злые птицы свистели, мы слушали, он не вернется к своим детям из-за моря. Это так?

– Он сейчас при большом белом отце, – ответил де Катинат. – Я сам видел его в совете. Он пересечет большую воду, если будет нужен своим людям.

Индеец покачал бритой головой.

– Пора спаривания прошла, брат мой, – сказал индеец. – Когда придет пора кладки яиц, на реке не будет белых. Все за каменными стенами.

– Как так? Мы ничего не знаем. Опять ирокезы свирепствуют?

– Брат мой, они сказали, съедят гуронов. Где сейчас гуроны? Они повернулись к племени эри. Где сейчас эри? Они пошли на запад на иллинойсов. Где сейчас селения иллинойсов? Они подняли томагавк на андастов. Сейчас больше нет на земле андастов. Ирокезы делали пляску войны и песню войны. Белым братьям будет худо.

– Где же ирокезы скрываются?

Индеец провел рукой с запада на юг.

– Везде и нигде. За каждым деревом. Быстро бегут, страшно бегут, как лесной пожар.

– Значит, распустились дьяволы, – проговорил де Катинат. – Клянусь честью, если их не скинуть в реку, придется звать старика Фронтенака!

– Мне тоже довелось с ним познакомиться, – вставил Эймос. – Один раз меня вместе с другими привели к нему за «охоту на французской территории», как он выразился. Челюсть – что стальной капкан для скунса, и смотрит так, будто сейчас скальп с тебя снимет и на гамаши пустит. Но по всему видно – отважный человек и командовать привык.

– Гонитель церкви – вот кто он, и правая рука врага рода человеческого! – послышался голос со дна лодки.

То был монах, сумевший в конце концов вытолкнуть изо рта кожаную перчатку и скинуть ремень, которым был связан. Он лежал скрючившись и злобно поглядывал маленькими глазками на беглецов.

– Смотри-ка, говорильное устройство заработало, – удивленно произнес старый моряк. – Дай-ка я его снова свяжу.

– А зачем нам его дальше-то везти? – подал мысль Эймос. – Только лишняя тяжесть, и никакого удовольствия от его компании.

– Верно! – воскликнул старый Эфраим. – В воду его! Хочешь плыви, хочешь нет.

– Нельзя так, мы его на берег.

– На берег? Да ведь он сразу же черные мундиры по нашему следу пустит.

– Тогда на тот остров.

– На остров – годится. Окликнет народ, когда будут мимо проплывать.

Они подгребли к острову и высадили монаха. Тот не проронил ни слова, но взгляд его испепелял их. Бедняге оставили сухарей и муки, чтобы он не умер с голоду в ожидании, пока его подберут. Потом путники миновали очередную излучину и, найдя удобную бухточку с зарослями клюквы и черники у самой воды, пристали к берегу. Лужайка была усеяна белой очанкой, голубой горечавкой и алой недотрогой. Разложив свои небогатые припасы, беглецы быстро приготовили завтрак и с аппетитом поели, обсуждая, что делать дальше.