Поистине пестрая публика подобралась на борту «Сен-Кристофа». Корвет снялся с якоря в Ла-Рошели три недели назад в сопровождении четырех судов. На них плыли полтысячи солдат, посланных защищать колонию. По пути, однако, эскадра разделилась, и губернатор продолжал путь один в надежде, что остальные присоединятся к нему на реке Святого Лаврентия. При нем находились рота Керсийского полка, его собственные помощники и прислуга, новый епископ Канады Сен-Валье, пятеро иезуитов, направляющихся с опаснейшей миссией – наставлять язычников-ирокезов на путь истинный, трое монахов из других орденов, пять-шесть дам, жаждущих воссоединиться со своими супругами, дюжина кавалеров, влекомых за океан страстью к приключениям и надеждой поправить финансовые дела, и, наконец, два десятка девушек-крестьянок из Анжу, которых в Новом Свете с нетерпением ждали будущие мужья хотя бы ради белья и кухонной утвари, что пожаловал король скромным своим подданным.

Добавить к этой компании горстку индепендентов из Новой Англии, бостонского пуританина и троих гугенотов – все равно что поднести фитиль к пороху. И тем не менее пассажиры на борту «Сен-Кристофа» были так заняты своими делами, что спасенные были большей частью предоставлены самим себе. Тридцать человек солдат страдали лихорадкой и цингой, и священники вместе с монахинями почти все свое время посвящали уходу за больными. Губернатор Данонвиль, благочестивейший из драгун, целыми днями ходил по палубе, читая псалмы Давида, а после просиживал до полуночи за картами и бумагами, вынашивая планы усмирения непокорных ирокезов, опустошающих владения короля. Кавалеры и дамы с удовольствием флиртовали, девушки-крестьянки строили глазки солдатам, а епископ Сен-Валье совершал мессы и наставлял своих клириков. Эфраим Сэвидж подолгу хмуро взирал на этого досточтимого господина, когда тот прохаживался, прижав к груди молитвенник с красным обрезом, и что-то бормотал себе под нос про «мерзость запустения», но эту невинную странность моряка объясняли долгим пребыванием на льду, тем более что у французов давно засела в голове идея, будто англосаксы вообще не ведают, что творят.

В ту пору между Англией и Францией царил мир, притом что между Канадой и Нью-Йорком то и дело возникали трения, поскольку французы не без оснований полагали, что английские колонисты натравливают на них краснокожих демонов. Посему приняли капитана Эфраима и его спутников на корвете вполне радушно, хотя судно было так переполнено, что ночевать им приходилось где придется. К семейству де Катинат отнеслись еще более тепло, так как в старике и его прелестной дочери принял участие сам губернатор. На время плавания Амори де Катинат сменил гвардейский мундир на скромное цивильное платье, и лишь военная выправка указывала на то, что он дезертировал из армии. Старый купец так ослабел, что было решительно невозможно донимать его расспросами, дочь же его постоянно находилась при нем, а бывший гвардеец, прошедший дипломатическую выучку в Версале, предлинно разглагольствовал о чем угодно, но ни слова не обронил об их тайне. Де Катинат еще до принятия нового указа слишком хорошо знал, что это значит – быть гугенотом в Канаде. У него не было ни малейшего желания пытать судьбу сейчас, после принятия его.

На другой день после спасения наших путешественников корвет прошел севернее острова Кейп-Бретон, и благодаря попутному ветру через несколько часов быстрого хода уже можно было видеть очертания восточной оконечности острова Антикости. Скоро судно вошло в величественное устье реки Святого Лаврентия. Оно было настолько широкое, что пассажиры едва различали берега. Далее берега начали как бы сближаться, и скоро взорам находящихся на борту предстала по правую руку бурная горловина Сагенея. За притоком над соснами вился дымок: там располагались фактория и рыболовное селение Тадусак. Здесь корвет окружило великое множество березовых каноэ, полуголые алгонкины и абенаки с лицами, вымазанными красной глиной, предлагали разнообразные плоды, чьи живительные соки вливали бодрость в измученных цингою солдат. Далее судно проследовало мимо городка Мальбе, затем мимо широкой долины и лесистых холмов Бе-Сен-Поля, одетых в роскошное, с багрянцем и золотом осеннее одеяние, сотканное из листвы клена, ясеня, молодого дуба и кое-где березы. Опершись на борт, Эймос Грин жадно всматривался в эти бескрайние просторы девственных лесов, где почти не ступает нога человека, разве что забредет сюда случайно какой-нибудь индеец или пройдет coureur-de-bois[145]. Вдруг впереди замаячили резкие очертания мыса Турман, корвет обогнул его, прошел вдоль мирных щедрых полей сеньории Лаваля из Бопре, миновал поселения на острове Орлеан, и тут перед пассажирами и командой открылись просторный залив и скопление судов у пристани, водопад Монморанси, высокие бревенчатые палисады на мысе Леви и по правую руку – удивительная гора, увенчанная диадемой из островерхих башен, и у ее подошвы словно прикорнувший городок. То был Квебек, центр и оплот французской королевской власти в Канаде. С крепостной стены ударила пушка, ей ответила пушка с «Сен-Кристофа», торжественно приспустились флаги, полетели вверх шляпы, и целая флотилия шлюпок и лодок понеслась от причала к корвету, чтобы приветствовать нового губернатора и перевезти на берег пассажиров, солдат и экипаж.

Как сорванный цветок, старый купец сильно сдал с тех пор, как покинул землю Франции. Кораблекрушение и ночь в ледовой пещере были слишком тяжелым испытанием для человека его возраста и в столь плачевном состоянии. Все время, после того как «Сен-Кристоф» подобрал беглецов, старик неподвижно лежал среди цинготных солдат, почти не подавая признаков жизни. Только слабое дыхание и подергивание исхудавшей шеи указывали, что он еще не покинул сей бренный мир. Однако, услышав пушечный выстрел и радостные клики, купец медленно и мучительно поднялся на подушке.

– Ты что-нибудь хочешь, папа? Ты только скажи! – с готовностью отозвалась Адель. – Мы уже в Америке, и рядом с тобой Амори и я, твои любящие дети.

Старик печально покачал головой.

– По милости Господней я достиг земли обетованной, но ступить на нее мне не дано. Да будет воля Его и благословенно имя Его! Но я хочу, как Моисей, по крайней мере, посмотреть на нее. Амори, ты не можешь дать мне руку и помочь взойти наверх?

– Лучше, если две руки, – сказал де Катинат и, сходив на палубу, привел Эймоса Грина. – Батюшка, обнимите нас обоих за шею, и вам даже идти не придется.

Через минуту старый торговец был на палубе. Молодые люди усадили его на связку канатов, подальше от толкотни, и он оперся спиной о мачту. Солдаты, толпясь у борта, уже спускались в лодки, все были заняты своими делами, и никто не обращал внимания на группку беглецов, собравшихся вокруг больного человека. Он печально озирался вокруг, но глаза у него засветились, когда взгляд его упал на широкий голубой залив, на сверкающие поодаль водопады, на башни замка в вышине и изломанную розоватую линию гор, тянувшихся к северо-западу.

– Нет, это не Франция, – молвил он наконец. – Земля эта не такая зеленая и не такая мирная и радостная, но она исполнена такого же величия, силы и твердости, как и Тот, кто сотворил ее. Я ослабел телом, Адель, и душа моя освобождается от бремени плоти. Теперь я лучше вижу то, что раньше только угадывалось, как в тумане. Дети мои, мне думается, что не только Канада, но и тот край, где родился ты, Эймос Грин, все эти просторы, простирающиеся вослед движению солнца, вся Америка будет человеку наивысшим даром Господним. Не для того ли долгие века Он скрывал от людей эту землю, дабы предначертать ей свою великую цель? Ибо земля эта нетронутая и невинная, ей не нужно каяться в старых грехах, она не знала ни дурных обычаев, ни вражды, ни зла. Пройдут годы, и все измученные, бездомные и больные, все гонимые и обездоленные оборотят к ней лицо свое, как это сделали мы. И тогда, оставив позади все дурное и взяв только доброе и хорошее, люди создадут здесь великую нацию, устремленную к совершенству. Мне кажется, что я уже вижу могущественный народ, который поймет, что все люди – братья, и будет больше заботиться о том, чтобы поднять последних, а не превозносить первых, народ, который усвоит, что настоящее мужество не в войне, а в мире, но и не замкнет сердце свое в родных пределах, а согреет сочувствием любое благородное дело во всем мире. Вот что я вижу, дочь моя, лежа здесь, у благословенных берегов, на которые, увы, мне не дано сойти. И я говорю тебе и Амори: если вы оба примете участие в создании этой нации, ваша жизнь не будет напрасной. Она уже рождается, эта нация, и когда она родится – спаси и сохрани и направляй ее Господь!

Глаза старого Катината, устремленные поверх мыса Леви на бескрайние леса и далекие горы, медленно закрылись, и голова стала клониться на грудь. Адель обвила руками шею от ца.

– Амори, он умирает! – воскликнула она в отчаянии.

Восклицание услышал сурового вида монах-францисканец, перебиравший четки в нескольких шагах от них, и быстро подошел к группе.

– Да, умирает, – сказал он, глядя в серое лицо старого торговца. – Покаялся ли он в грехах своих?

– Думаю, ему не в чем каяться, – уклончиво ответил де Катинат.

– Всем нам есть в чем каяться, молодой человек, – строго возразил монах. – Иначе как уповать на спасение души своей? Я сам отпущу ему грехи.

Но глаза старого гугенота раскрылись, и, собрав последние силы, он оттолкнул склонившуюся над ним фигуру в сером капюшоне.

– Я скорее откажусь от всего, что мне дорого, но не допущу тебя до себя! – воскликнул он слабым голосом. – Или ты думаешь, что теперь одолеешь меня?

Францисканец отпрянул и метнул подозрительный взгляд на де Катината и рыдающую женщину.

– Вот как! – сказал он угрожающе. – Значит, вы гугеноты?

– Тише вы! – отвечал де Катинат гневным шепотом. – Помолчите хоть перед умирающим!

– Перед умершим, – негромко и скорбно произнес Эймос Грин.

Лицо старика приняло умиротворенное выражение, морщины внезапно разгладились, словно по ним провела какая-то невидимая рука, голова откинулась на мачту. Адель, не выпускавшая отца из объятий, уткнулась лицом в его плечо. Она была без сознания.

Де Катинат поднял жену на руки и отнес в каюту одной дамы, которая раньше успела выказать им свое расположение. Смерть была на корабле не в новинку, десять солдат умерли еще в океане, так что среди радостной суматохи прибытия и разгрузки мало кто был опечален кончиной старого пилигрима, и еще меньше всех заинтересовал пронесшийся слух, что он был гугенот. Последовал короткий приказ похоронить умершего той же ночью, в реке. Если не считать матроса, завернувшего его останки в кусок парусины, то была последняя почесть, которую человечество воздало Теофилю Катинату.

С живыми, однако, дело обстояло иначе. Как только военных и других пассажиров переправили на берег, наших путешественников собрали на палубе, и офицер из губернаторской свиты соображал, что с ними делать. Этот представительный розовощекий добродушный мужчина прохаживался по палубе, но де Катинат с опасением заметил, что рядом с ним семенит и что-то нашептывает ему на ухо францисканский монах. На губах у него змеилась злая улыбка, не обещавшая еретикам ничего хорошего.

– Непременно, достопочтенный отец, непременно примем во внимание, – раздраженно говорил офицер в ответ на увещевания монаха. – Я такой же верный слуга нашей Святой Церкви, как и вы.

– Охотно верю, месье де Бонвиль, охотно верю. Поскольку наш губернатор, месье де Данонвиль является ревностным католиком, то было бы крайне опрометчиво со стороны офицеров его двора даже в Новом Свете пренебрегать своими обязанностями.

Офицер посмотрел на собеседника с неудовольствием: он почувствовал в его словах скрытую угрозу.

– Святой отец, надеюсь, вы не забыли, что милосердие не меньшая добродетель, чем вера? – Затем, обратившись к группе наших путешественников, спросил по-английски:

– Кто из вас капитан Сэвидж?

– Я Эфраим Сэвидж из Бостона.

– А господин Эймос Грин?

– Я Эймос Грин из Нью-Йорка.

– Господин Томлинсон?

– Я Джон Томлинсон из Сейлета.

– Матросы Хирам Джефферсон, Джозеф Купер, Сикгрейс Сполдинг, Пол Кушинг с Массачусетского залива?

– Мы все здесь.

– По распоряжению губернатора вышепоименованные лица безотлагательно переправляются на торговый бриг «Надежда» – вон то судно с белой полосой по ватерлинии. Через час бриг отплывает в английские провинции.

Услышав, что скоро они будут дома, спасенные моряки радостно зашумели и поспешили вниз собрать пожитки, уцелевшие после кораблекрушения. Офицер сложил бумагу, сунул ее в карман и подошел к де Катинату, который стоял, угрюмо опершись на борт.

– Вы должны помнить меня, – обратился офицер к нему. – Я вас сразу узнал, хотя вы и сменили голубой мундир на черное цивильное платье.

Де Катинат благодарно пожал протянутую руку.

– Отлично помню вас, де Бонвиль, и наше совместное путешествие в форт Фронтенак тоже помню. Мне в моем положении не хотелось напоминать о нашем знакомстве.

– Ну-ну, друзья всегда остаются друзьями.

– Кроме того, я опасался, что знакомство со мной может немало повредить вам, особенно когда за вами таскается эта черная сутана.

– Да, вы наши порядки знаете. При Фронтенаке, правда, они знали свое место, но де ля Барр был просто глиной в их руках. Похоже, что новый губернатор пойдет по его стопам. В Монреале сульпицианцы, здесь – иезуиты, а мы, бедные грешники, – как между молотом и наковальней. Мне до глубины души жаль, что я оказываю такой прием старому товарищу и тем более – его жене.

– Что же нам предстоит?

– До того как корвет снимется с якоря – это будет через неделю самое большее, – вам велено оставаться на борту.

– А потом?

– Потом вас переправят во Францию, передадут в руки губернатору Ла-Рошели, а тот переправит вас в Париж. Таков приказ де Данонвиля, и я обязан выполнить его неукоснительно, иначе хлопот не оберешься.

Де Катинат едва не застонал от огорчения. Вернуться во Францию после стольких трудов, испытаний и бедствий, стать предметом насмешек со стороны врагов и предметом жалости со стороны друзей! Допустить, чтобы тебя вели под конвоем, как дезертировавшего из полка крестьянина, который истосковался по дому! Он весь вспыхнул при одной мысли о подобном унижении. Уж лучше головой вниз, в эту голубую глубину. Одно усилие, одно движение – и все кончено, если бы не его хрупкая бледненькая Адель. У нее нет никого, кроме него. Безвыходное положение. Какой позор! Неужели нет никакой надежды спастись из этой плавучей тюрьмы и спасти женщину, чья судьба навсегда соединена с его собственной?

Сказав несколько неуклюжих слов в утешение, де Бонвиль покинул де Катината, однако монах не захотел отлучаться и время от времени кидал на него издали косые взгляды. Кроме того, на корме выставили двоих солдат, очевидно, чтобы следить за ним, и они от нечего делать вышагивали взад-вперед по палубе. Перегнувшись через борт, бывший гвардеец с тяжелым сердцем разглядывал то раскрашенных, с перьями на головах индейцев, снующих в своих челноках вокруг судна, то слепые фронтоны и обгорелые стены домов – следы сильного пожара, который несколько лет назад едва не уничтожил нижнюю часть города.

Вдруг его внимание привлек плеск весел: прямо под ним проходила большая шлюпка. В ней находились американцы, которых переправляли на бриг, отплывающий в Новую Англию. Он узнал четырех матросов, сбившихся в кучу, потом увидел закутавшихся в парусину Эфраима Сэвиджа и Эймоса Грина. Они оживленно разговаривали, то и дело показывая на корвет. Не раз и не два оборачивались в его сторону и седой капитан, и молодой охотник, но ни доброго слова, ни прощального взмаха руки – ничего! Что им, переполненным радостными ожиданиями, печали одинокого изгнанника? От врагов он готов снести что угодно, но неожиданное равнодушие друзей – нет, это слишком тяжелый удар! Де Катинат уронил голову на руки и зарыдал. Когда он поднял глаза, «Надежда» уже снялась с якоря и на всех парусах выходила из квебекских вод.