Три недели подряд дул попутный восточный и северо-восточный ветер, неизменно свежий, иногда даже крепчавший до штормового. Бригантина резво шла своим курсом на всех парусах, так что к исходу третьей недели Эймос и Эфраим Сэвидж начали считать часы до того счастливого мгновения, когда снова увидят родную землю. Для бывалого моряка, привыкшего к встречам и расставаниям, возвращение было делом обыкновенным, но Эймос, ни разу не покидавший ее, сгорал от нетерпения. С трубкой в зубах он часами просиживал верхом на бушприте, вглядываясь в горизонт в надежде, что его старший друг ошибается и он вот-вот различит вдали милые его сердцу берега.

– Не подгоняй время, дружок, – сказал Эфраим, кладя ему на плечо красную ручищу. – Тем, которые на кораблях ходят, надобно иметь терпения вдоволь. Близок локоть, да не укусишь, чего зазря терзаться?

– А я вроде родную землю на зубах чую – будто ветром ее несет. Да так сильно, знаете, в парижах я этого не замечал. Ох, мне еще месяца три надо на Мохоке побыть, прежде чем по-настоящему себя дома почувствую.

– Ну что ж, – отвечал его друг, засовывая за щеку комок тринидадского табака. – Я-то сам в море с тех пор, как бородка начала пробиваться. Большей частью, правда, на каботажных линиях ходил, но море оно и есть море, особливо что касается навигации. Всего два года на суше пробыл, когда, значит, раздоры с королем Филиппом пошли и на пограничье всякий нужен был, кто мог носить оружие. Окромя этого времени я дальше чем на расстояние трижды брошенного сухаря от соленой воды не отходил. И я тебе вот что скажу: такого удачного перехода у меня, пожалуй, и не было.

– Да, бежим здорово, как олень от лесного пожара. Одно мне непонятно – как вы с курса не сбиваетесь, на воде ведь ни следов тебе, ни помет, ничего. Я бы и в Америку дорогу не нашел, не то что в Нью-йоркскую горловину.

– По чести сказать, я малость к северу перебрал. А вообще-то, мы, как мыс Аг обогнули, примерно по пятидесятой широте все время шли. По моим расчетам, завтра должны достичь суши.

– Правда? А в каком месте? На острове Маунт-Дезерт? На Кейп-Код? Или, может, на Лонг-Айленде?

– Нет, дружок. Мы сейчас на широте реки Святого Лаврентия, поэтому скорее к Ньюфаундленду приблизимся. А уж после при хорошем ветре за день – за два до наших краев доберемся. Еще несколько таких переходов – и все! Куплю себе домик из кирпича на Зеленой аллее – это в северной части Бостона, знаешь? Оттуда замечательный вид на залив. На берегу реки Чарльз тоже неплохо. Или же в Мисти́ке обоснуюсь – он как раз напротив Монтока, что на Лонг-Айленде. Буду доживать свои деньки на покое.

Эймос Грин словно не слышал советов старшего друга и весь день напрасно напрягал зрение, стараясь различить сушу на горизонте. Когда опустилась тьма, он сошел в кубрик и достал свою одежду: длинную охотничью блузу с бахромой по низу, кожаные чулки и шапку из енотовой шкуры, которые были ему больше по сердцу, нежели городское платье из тонкого сукна, каким снабдил его торговец-голландец в Нью-Йорке. Де Катинат тоже переоделся в темный сюртук и вместе с Аделью принялся складывать вещи тестя, который так ослабел, что ничего не мог делать сам. На баке запиликала скрипка, и полночи сквозь плеск волн и посвист ветра доносились оттуда обрывки непритязательной песенки – то на свой простой манер степенно веселились матросы, празднуя возвращение домой.

С полуночи до четырех утра на вахте стоял помощник капитана, и сердце его радовалось яркой луне, освещавшей им путь. Но перед рассветом небо заволокло тучами, и «Золотой жезл» вошел в сплошную полосу липкого тумана, какими славится эта часть Атлантики. Туман был на редкость густой, и с верхней кормовой палубы можно было различить только смутные очертания прямых парусов на фок-мачте, и ничего больше. Дул крепкий северо-восточный ветер, и под его порывами бригантина неслась вперед, накренившись на подветренный борт так круто, что поручни едва не касались воды. Внезапно стало очень холодно, и Томлинсон забегал взад-вперед, чтобы не замерзнуть, а четыре матроса на нижней палубе, стараясь согреться, сбились в кучу. Внезапно один из них вскочил на ноги и отчаянно закричал, показывая рукой вперед. Перед самым бушпритом неожиданно выросла громадная белая стена, и в тот же момент судно на полном ходу врезалось в нее носом. Удар был настолько сильный, что обе мачты хрустнули, как сухие тростинки, и через минуту палуба красавицы-бригантины была завалена бесформенными грудами обломков.

При ударе Томлинсона кинуло вперед, к самому краю верхней палубы, и он едва спасся от падающей мачты, двух матросов разом выбросило в огромную пробоину, зиявшую в борту, еще один размозжил себе голову о шток якоря. Помощник капитана, пошатываясь, с трудом пробрался на уцелевшую часть носа – там посреди обломков рангоутного дерева, хлещущих на ветру обрывков парусины и спутанных, извивающихся, точно змеи, канатов сидел четвертый матрос и безумными глазами озирался вокруг. Тьма стояла кромешная, не видно было ни зги, если не считать белых гребней накатывающих к ногам волн. Томлинсон в отчаянии оглядывал следы бедствия, так неожиданно обрушившегося на них, когда рядом с ним оказался полуодетый, но, как всегда, невозмутимый Эфраим.

– Айсберг, – сказал он, втягивая носом воздух. – Ты что, не почуял его, дружище Томлинсон?

– Почуять-то почуял – холодно вдруг сделалось, только я подумал, из-за тумана это.

– Вокруг айсберга завсегда туман, хотя одному Богу в Его превеликой мудрости ведомо, зачем он. Много от тумана горюшка нашему брату, моряку. Однако вода прибывает, мистер Томлинсон. До фальшборта уже доходит.

Матросы из другой вахты тем временем выбрались наверх, и один из них уже замерил воду в трюме.

– Три фута прибыло! – крикнул он, – А вчера на закате насосы всухую качали.

– Эй, Хирам Джефферсон и Джон Мортон! К насосам! – отдал приказание капитан. – А вы, мистер Томлинсон, сгребите-ка мусор с баркаса. Поглядим, в каком он состоянии. Боюсь, не в лучшем.

– У баркаса две доски в днище проломлены, – заметил один из матросов.

– Тогда готовим ял.

– Ял разбит в щепки.

Помощник капитана чуть волосы на себе не рвал, но Эфраим Сэвидж только усмехнулся, словно заметил какое-то забавное совпадение.

– Где Эймос Грин?

– Я здесь, капитан Эфраим! Можете на меня рассчитывать.

– На меня тоже, – порывисто добавил де Катинат. Адель и ее отца, укутав в накидки, уже поместили в рубку, единственное уцелевшее убежище.

– Переведи ему, что, если хочет, пусть вместе с другими к насосам встанет, – сказал капитан Эймосу. – А ты, дружок, к плотницкому инструменту привычный. Бери фонарь и полезай в баркас; может, починишь эту старую посудину.

Целых полчаса Эймос что-то строгал, приколачивал, конопатил щели, и все это время мерный стук насосов перекрывал шум волн. Но, несмотря на все усилия матросов, бригантина продолжала медленно погружаться, все больше запрокидывая корму.

– Эймос, дружок, у тебя мало времени, – негромко произнес капитан.

– На плаву какое-то время продержимся, но воду придется отчерпывать.

– Очень хорошо. Спускай баркас! Эй, у насосов, отдыхать некогда! Мистер Томлинсон, загружайте баркас провизией и пресной водой, да побольше. Хирам Джефферсон, за мной!

Прицепив к поясу фонарь, он спрыгнул в пляшущую на волнах лодку. Матрос последовал за ним. Вдвоем они кое-как подгребли под проломленный борт. Увидев размеры повреждения, капитан покачал головой.

– Руби фок! Давай его сюда! – крикнул он наверх.

Томлинсон и Эймос Грин разрубили ножами канаты, спустили край паруса вниз, и капитан с помощником начали подводить его к огромной зияющей в борту пробоине. В этот момент волна качнула судно, и в тусклом желтоватом свете фонаря Сэвидж успел разглядеть зловещие черные трещины, расходящиеся во все стороны от главного отверстия.

– Сколько воды в трюме? – крикнул он.

– Пять с половиной футов! – был ответ.

– Выходит, прощай, мое судно. Тут в обшивке такие щели, что рука просунется. Эй, у насосов, нажмите посильнее! Мистер Томлинсон, провизия и вода готовы?

– Да, сэр!

– Спускайте припасы в баркас. Глядишь, часок-другой он на воде продержится. Гору-то эту проклятую видно? Отнесло нас порядком.

– Справа по борту туман малость поднялся, – отозвался кто-то из матросов. – Точно, вижу айсберг с подветренной стороны, расстояние – примерно четверть мили.

Туман внезапно рассеялся, и безразличная луна пролила свой свет на беспредельный пустынный океан и на казавшуюся крошечной потерпевшую крушение бригантину. Взорам людей открылась высоченная, как гигантский парус, страшная ледяная гора, о которую бились и плескались волны.

– Стало быть, надо к ней идти, – сказал капитан Эфраим. – Другого выхода нет. А ну, спускайте сюда барышню, и поосторожнее! Ладно, давайте сначала папашу, ежели ей так хочется. Эймос, ты им скажи, чтоб смирненько сидели, не вертелись. Господь, Он нас вынесет – только бы мы Ему сами не мешали. Та-ак, замечательно. А вы, мадемуазель, вижу, не из слабонервных, хотя и изъясняетесь манерно. Бочонки сюда да одеяла и одежду всякую, быстро! Вы тоже, молодой человек. Нет-нет, пассажиры первые. Теперь твоя очередь, Эймос! За тобой матросы, по очереди. Все расселись? Напоследок и ты, дружище Томлинсон.

К счастью, нашим героям предстоял не долгий путь, ибо лодка была нагружена так, что волны доходили до уключин, и двое матросов едва успевали вычерпывать воду, протекавшую сквозь щели в днище. Когда все расселись по своим местам, капитан Эфраим Сэвидж снова вспрыгнул на палубу бригантины, что не составляло, впрочем, никакого труда, поскольку она с каждой минутой опускалась все ниже и ниже. Куда-то сбегав, он притащил еще один тюк с одеждой и сбросил его в лодку.

– Отваливай! – крикнул он.

– Прыгайте же, скорее!

– Капитан Сэвидж остается на своем корабле, – отвечал он спокойно. – Томлинсон, друг, не в моих правилах повторять приказания. Отваливай, говорю!

Помощник капитана крюком оттолкнулся от борта. У Эймоса и де Катината разом вырвался испуганный крик, но суровые новоанглийские моряки угрюмо налегли на весла.

– Эймос, как же ты это допускаешь? – воскликнул по-французски гвардеец. – Честь не позволяет мне бросить человека на произвол судьбы. Это же на всю жизнь пятно на совести.

– Томлинсон, погоди! Поднимись на палубу, заставь его сойти в лодку.

– Не родился еще человек, который заставил бы Эфраима Сэвиджа делать то, чего он не хочет.

– Он может переменить решение.

– Он никогда не меняет своих решений.

– Но мы же не имеем права бросить его, слышишь? Хоть подождем немного и подберем его.

– Все я слышу, – мрачно отвечал помощник капитана. – Только баркас вот как решето. Пройдем вдоль айсберга, высажу вас где-нибудь и сразу же за капитаном вернусь. А ну, нажмем, ребята! Чем скорее туда, тем быстрее обратно!

Но не успели гребцы сделать и полусотни взмахов веслами, как Адель испустила душераздирающий крик:

– Боже, корабль тонет!

Вода и впрямь дошла уже до поручней на палубе, и вдруг, задрав корму и хрустя деревянными частями, бригантина клюнула носом, точно ныряющая птица. Со страшным свистящим шумом ее засасывало все глубже, глубже, и вот уже бешеные волны сомкнулись над мерцавшим на юте фонарем. Повинуясь какому-то единому порыву, баркас повернул и понесся назад с такой скоростью, какую только могли сообщить ему человеческие руки. Увы, все было кончено. Ни единый обломок на поверхности не указывал на то, что «Золотой жезл» нашел здесь свою последнюю пристань. Долгие, томительные четверть часа кружил баркас на месте ужасной катастрофы, но люди так и не обнаружили старого моряка-пуританина. Как ни старались двое матросов, вычерпывающие воду, она уже омывала щиколотки сидящих в лодке, и, снова повернув баркас, наши герои молча, с тяжелым сердцем направились к своему ледяному прибежищу. Безрадостно взирали они на плавучий остров, но то была их последняя надежда, так как течь усиливалась и всякому было ясно, что долго им на поверхности не продержаться.

Приблизившись, они с ужасом увидели перед собой почти отвесную стену сплошного льда высотой футов шестьдесят с ровной, без единой трещины или углубления поверхностью. Айсберг был порядочных размеров, шагов пятьдесят в длину и столько же в ширину, поэтому была надежда, что на прилегающей стороне им повезет больше. Изо всех сил работая веслами и черпаками, путешественники обогнули угол, но и там их встретил мрачный утес. Баркас обогнул еще один угол, но людям опять показалось, что гора стала еще выше и круче. Оставалась последняя, четвертая сторона, и, поворачивая, спеша к ней, они понимали, что жизнь их висит на волоске, потому что баркас буквально уходил под воду. Несчастные выплыли из густой тени на освещенное луной место, и их изумленным взорам открылась картина, какая никому из них не забудется до конца дней.

Утес, вырастающий перед ними, был такой же крутой, как и другие стороны айсберга, и тысячами своих граней он сверкал и переливался в серебристом свете луны. В самой середине его, на уровне воды, зияло огромное, точно выдолбленное отверстие, указывающее на место, где «Золотой жезл» протаранил ледяную гору и, разбившись на части, приготовил убежище для тех, кто доверил бригантине свою судьбу. Грот был бесподобного изумрудного цвета, чистого и яркого по краям, но переходящего в глубине в синеву и пурпур. Однако не красота этой сказочной пещеры и не надежда на спасение исторгли у потерпевших крушение восклицания радости и удивления. Перед ними на уступе преспокойно сидел, покуривая длинную трубку из кукурузного початка, не кто иной, как капитан Эфраим Сэвидж из Бостона. В первый момент путешественникам могло показаться, что им явилась тень их товарища – если тени вообще располагаются в такой непринужденной позе, – но знакомый голос тут же подтвердил, что это Эфраим Сэвидж собственной персоной, причем не в самом благодушном расположении духа.

– Дружище Томлинсон, – сказал он, – когда я велел грести к айсбергу, я рассчитывал, что вы направитесь прямо туда, а не будете устраивать морские прогулки. Если я не замерз, то только благодаря тому, что прихватил с собой сухого табачку и трутницу. Вашей заслуги в том нет.

Чтобы не терять времени, Томлинсон не стал отвечать на упреки капитана, а круто направил баркас к гроту, пробитому носом бригантины, и через минуту лодка легко въехала на ледяной уступ. Капитан Сэвидж схватил свою сухую одежду и скрылся в глубине пещеры. Скоро он вернулся, потеплевший душой и телом. Путешественники принялись за дело: вынули банки и решетки из баркаса и, накрыв их одеялами, соорудили ложе для дамы, сам же баркас перевернули днищем вверх, чтобы использовать в качестве сиденья, открыли бочонок с сухарями.

– Мы так перепугались за вас, Эфраим, – сказал Эймос Грин. – Я всю ночь мучился, думал, уж больше вас не увижу.

– Ну-ну, плохо ты, выходит, знаешь меня.

– Однако как вы очутились здесь, капитан? – спросил Томлинсон. – Я решил было, что вас затянуло вместе с бригантиной.

– Меня и точно затянуло. Это третье судно, с которым я тону, но пока что ни с одним не лег на дно. Сегодня, правда, глубоко под воду пошел, не то что после крушения «Верóники», хотя и не так глубоко, как с «Губернатором Уинтропом». Потом уж, когда на поверхность выплыл, к айсбергу подался, а тут, глянь, и гнездышко подходящее подвернулось. Хорошо, что вы нашлись, а то я уже начал беспокоиться.

– Мы вернулись, чтобы подобрать вас. Но в темноте, верно, не заметили… Ну, что теперь будем делать?

– Перво-наперво развернем парус и устроим каюту для барышни. Потом поужинаем – и спать! Ночью какие дела? Зато утречком, как я понимаю, работенки предстоит дай тебе боже.