Двое суток «Золотой жезл» дрейфовал неподалеку от мыса Аг, в виду берегов Бретани, протянувшихся по всему южному горизонту. К счастью, утром третьего дня поднялся крепкий ветер, и бригантина полным ходом пошла в открытое море и вскорости отдалилась настолько, что суша превратилась в туманную полоску, сливавшуюся с небом. Здесь, на просторе, где свежее дыхание океана холодит и ласкает щеки, а на губах ощущается солоноватый вкус брызг от разбивающихся волн, беглецы могли утолить свои печали, уверовать наконец, что навсегда оставили позади все «знаки внимания» неутомимых пастырей, чье чрезмерное благочестие принесло больше вреда, чем легкомыслие и дурные наклонности. Но даже сейчас они как бы слышали за собой их шаги, ибо грех, совершенный в хижине, остается внутри ее скромных стен, тогда как зло от греха, сотворенного во дворце, распространяется далеко по суше и морю.

– Амори, я так беспокоюсь за папу, – сказала Адель, когда они стояли у вант и смотрели на далекое туманное облачко, обозначавшее местоположение Франции, которую им не суждено было увидеть снова.

– Почему? Он же в безопасности.

– Да, ему больше не угрожают жестокие законы, но я боюсь, что ему не доведется увидеть землю обетованную.

– О чем вы, Адель? Дядюшка здоров и бодр.

– Может быть. Понимаете, он всем сердцем привязан к улице Святого Мартина. Теперь, когда его вырвали оттуда, порвались и его связи с миром. Париж и его дело составляли всю его жизнь.

– Он привыкнет к новой жизни за океаном, я уверен.

– Ах, если бы это было так! Но не слишком ли он стар для таких перемен? Нет, я не слышала от него ни единого слова жалобы, однако по лицу его я читаю, что он поражен до глубины души. Целыми часами он смотрит в ту сторону, где Франция, и по щекам его катятся слезы. Посмотрите на его седины – всего за одну неделю голова побелела.

Де Катинат и сам заметил, что старый гугенот, и без того худощавый, похудел еще больше, что морщины на его лице стали глубже, что ходил он теперь сгорбившись, едва не роняя голову на грудь. Он хотел было успокоить Адель, сказав, что морское путешествие поправит здоровье ее отца и вообще пойдет ему на пользу, как она вскрикнула от удивления и показала рукой на что-то слева. Адель была так прелестна в этот миг, что де Катинат застыл на месте, любуясь ее изяществом и красотой: иссиня-черные, как вороново крыло, волосы развевались на ветру, обычно бледные щеки порозовели от водяной пыли, губы от возбуждения приоткрылись, белоснежная рука защищала глаза от слепящего солнца.

– Смотрите! – воскликнула Адель. – Там что-то плывет. На той волне – видите?

Де Катинат посмотрел в том направлении, куда она показывала, но поначалу ничего не увидел. Ветер по-прежнему дул им в корму, неспокойное море сделалось густо-зеленого цвета, а на больших волнах завивались белые гребешки. Порывы ветра время от времени подхватывали пену, и она падала на палубу тучей мельчайших брызг, оставляющих соленый вкус во рту и щиплющих глаза. Потом, всмотревшись, он внезапно увидел на самой вершине накатывающего вала какой-то черный предмет, который тут же скрылся за волной. Расстояние было слишком велико, и он не сумел разглядеть, что это было, однако более зоркие глаза заметили движение руки девушки и различили, что привлекло ее внимание.

– Капитан Эфраим! – крикнул Эймос. – Слева по борту лодка!

Старый моряк выхватил подзорную трубу и быстро пристроил ее для устойчивости на фальшборте.

– И впрямь лодка, – подтвердил он, – но пустая. Видать, смыло ее с какого-нибудь судна или унесло от берега. Мистер Томлинсон, кладите на нужный галс и поскорее. Мне как раз пришло в голову, что неплохо бы иметь лишнюю шлюпку.

Через минуту бригантина сделала поворот и быстро пошла к черному продолговатому предмету, прыгающему на волнах. Немного погодя путешественники увидели, что через борт лодки что-то свешивается.

– Человеческая голова! – воскликнул Эймос Грин.

– Нет, ноги, – возразил Эфраим Сэвидж и сделался мрачнее тучи. – А нашу барышню, пожалуй, надо отвести в каюту.

Притихнув, они приближались к странной утлой лодке, выставившей столь зловещий опознавательный знак. В десяти ярдах от нее бригантина остановилась, и глазам их открылась страшная картина.

Внизу на волнах покачивалась жалкая скорлупка футов тринадцати длиной, довольно широкая для своих размеров и с плоским дном, что указывало на то, что предназначалась она для плавания по реке или по озеру. Сбившись вместе, на дощатом настиле лежали трое: мужчина в платье зажиточного ремесленника, женщина – очевидно, его жена, и годовалый ребенок. Женщина и ребенок упали лицом вниз, и поскольку лодчонка была наполовину залита водой, то русые кудри девочки и темные пряди матери шевелились на ее поверхности, как стебли водорослей. Мужчина опрокинулся на спину, подбородок на мертвенно-сером лице был вздернут кверху, глаза закатились так, что виднелись белки, а из раскрытого рта вываливался сморщенный кожистый язык, напоминавший палый древесный лист. На заднем сиденье, скрючившись, лежал еще один мужчина, очень низкого роста и одетый в черное. В руке у него было зажато прави́ло, застывшая вытянутая нога застряла в уключине, лицо его закрывала распахнутая книга. Таковы были пассажиры этого жалкого суденышка, заброшенного в зеленые воды Атлантики.

С «Золотого жезла» немедленно спустили лодку и несчастных переправили на палубу. В лодке не обнаружили ни капли пресной воды, ни крошки еды, вообще ничего, кроме упомянутого весла и Библии на лице низкорослого человечка. Ремесленник, его супруга и ребенок скончались, судя по всему, не менее суток назад, так что по принятому морскому обычаю над останками сотворили короткую молитву и похоронили их в пучине вод. Низкорослый с первого взгляда тоже был совершенно бездыханный, но своим острым слухом Эймос уловил, что сердце у него все еще бьется, и приставленное к губам зеркальце заволоклось легкой пеленой. Беднягу уложили возле мачты, завернули в сухое одеяло, и помощник капитана вливал ему в рот по нескольку капель рому, пока искорка жизни, тлевшая в нем, не разгорелась в устойчивый огонек. Тем временем Эфраим Сэвидж велел привести пленников, захваченных в Онфлёре. Зрелище они являли собой преглупое: долго просидев в темноте, они сейчас жмурились от солнечного света и растерянно озирались вокруг.

– Очень сожалею, капитан, что так получилось, – сказал старый мореход. – Но либо вы отправлялись с нами, либо мы оставались с вами – понятно? Лично я не мог задерживаться. Меня очень ждут в Бостоне.

Лицо у французского офицера вытянулось, он пожал плечами и снова огляделся. Он сам и его капрал едва стояли на ногах от морской болезни и вообще выглядели жалко, как всякий француз, потерявший из виду свою страну.

– Что предпочтете – переправиться с нами в Америку или вернуться во Францию?

– Конечно, вернуться, если бы знать, как это сделать. Непременно вернуться – хотя бы для того, чтобы сказать несколько слов моему растяпе-канониру.

– Сдается мне, он старался, как мог, но мы залили водой его заряд и фитиль… Видите вон там темную полосу? Это Франция.

– Вижу, вижу! Ах, если бы снова ступить на землю Франции!

– Вот лодка, можете ее взять.

– Боже, какое счастье! Капрал Лемуан, лодка! Спускайте ее, отправляемся немедленно.

– Вам кое-что понадобится. Господи, да кто же так лодку спускает! Мистер Томлинсон, положите им бочонок с водой, сухарей и солонины не жалейте. Хирам Джефферсон, бросьте пару весел на заднюю банку. Ветер противный, так что придется поработать веслами, джентльмены. Но шторма я не жду, погодка установилась. Завтра к ночи на месте будете.

Французов снабдили всем необходимым, и они оттолкнулись от бригантины, махая шляпами и восклицая: «Счастливого плавания!» Матросы поставили фок в прежнее положение, и бушприт «Золотого жезла» снова устремился на запад. Еще несколько часов наши путешественники могли наблюдать лодку, вздымающуюся на гребнях волн и постепенно уменьшающуюся в размерах. Наконец она пропала в туманной дымке, и вместе с ней порвалась последняя связь с землей, которую они покидали, быть может, навсегда.

Тем временем у человека, лежащего возле мачты, дрогнули веки, он судорожно глотнул воздуха и открыл глаза. Кожа у него на лице напоминала серый пергамент, натянутый на череп, а конечности, торчащие из одежды, – ручонки и ножки больного ребенка. И все же, как ни был он слаб, взгляд его больших черных глаз был исполнен достоинства и внутренней силы. Когда старший Катинат поднялся на палубу и узрел этого человека и его платье, он кинулся к нему и благоговейно приподнял его голову.

– Это же истинно верующий! – воскликнул он. – Один из наших пасторов. Боже мой, да будет благословенно наше плавание!

Человек покачал головой и отвечал с кроткой улыбкой:

– Боюсь, что не смогу сопутствовать вам в вашем предприятии, ибо Господь зовет меня в другие края, и я готов выполнить его веление. Я действительно пастор, проповедник храма в Изиньи. Узнав об указе короля, двое моих прихожан с малым ребенком и я пустились в море в надежде добраться до берегов Англии. Но в первый же день налетела буря, волны смыли весло, запас хлеба, бочонок с водой, и нам оставалось уповать только на Господа. Потом Он начал по очереди призывать нас к себе – сначала ребенка, затем женщину, за ней мужчину, пока я не остался один, хотя знал, что и мои часы сочтены. Поскольку вы тоже истинно верующие, не мог бы я быть чем-нибудь полезен вам до того, как отправлюсь в дальний путь?

Купец печально покачал головой, но в тот же момент лицо его прояснилось от неожиданно пришедшей мысли. Он быстро подбежал к Эймосу Грину и начал что-то горячо говорить ему. Эймос засмеялся и подошел к капитану.

– Самое время, – ворчливо отозвался тот.

В конце концов переговоры достигли ушей де Катината. Он вскочил с места, глаза засветились радостью. Все отправились в каюту к Адели, та вся встрепенулась, вспыхнула, смущенно отвернула прелестное личико и непроизвольно принялась поправлять волосы, как это всегда делают женщины, когда им предстоит совершить что-то исключительно важное. Поскольку время не ждало, ибо даже здесь, среди безлюдного океана, незримо присутствовал Тот, в чьей воле помешать исполнению их желаний, уже через несколько минут доблестный молодой человек и его целомудренная невеста, взявшись за руки, преклонили колена перед умирающим святым отцом, а тот произнес слова, навеки соединившие де Катината и Адель, и, приподняв худую слабеющую руку, благословил их.

Адель не раз и не два представляла себе, как будет происходить ее венчание, – да и какая молодая девушка не мечтает о том же? Не раз и не два она видела в прекрасных снах себя и Амори, склоненных перед алтарем в величественной церкви на улице Святого Мартина. Иногда же воображение уносило ее в какую-нибудь скромную провинциальную церквушку, крохотное убежище, где собирается горстка гонимых за веру, и перед ее мысленным взором разворачивался обряд, знаменующий начало жизненного предназначения всякой женщины. В самых невероятных, в самых буйных грезах Адели не могло привидеться такое бракосочетание – на палубе, ускользающей из-под ног, у натянутых, как струны, канатов, под крики чаек, что реют над головой, словно исполняя роль певчих, и вместо торжественного венчального песнопения – старый как мир и грозный гимн, исторгаемый океанской пучиной под напором воздушной стихии. Но разве забыть ей когда-нибудь эту картину? Белеющие мачты и надутые паруса, серое опавшее лицо и потрескавшиеся губы отверженного и обреченного священника, скорбный исхудалый отец, опустившийся на колено, чтобы поддержать его, де Катинат в своем выцветшем от непогоды голубом мундире, невозмутимый капитан Сэвидж, уставившийся на бегущие облака, и голубоглазый Эймос Грин, который, сунув руки в карманы, озорным взглядом наблюдал за происходящим. А рядом сбившиеся в кучку суровые моряки из Новой Англии в своих пальметтовых шляпах и долговязый помощник капитана. Потом последовали добрые пожелания, произносимые резким, непривычным языком, и пожатия загрубелых от канатов и весел рук.

После того как все кончилось, де Катинат и его жена стояли, облокотившись на поручень, у вант и смотрели на пробегавшие мимо зеленые волны, вздымающие черный борт судна.

– Все так ново и непривычно, – вздохнула Адель. – И будущее наше кажется таким туманным и темным, как те облака впереди нас.

– Если оно зависит от меня, – отвечал Амори, – то твоя жизнь будет такой же веселой и яркой, как солнечный свет, играющий на гребнях волн. Страна, изгнавшая нас, осталась далеко позади, а за океаном лежит другая, более прекрасная страна, и каждое дуновение ветра приближает нас к ней. Там нас ждет свобода, а у нас есть молодость и любовь. Что еще нужно мужчине и женщине?

Между тем постепенно сгустились сумерки, и на темнеющем небе замерцали первые звезды. Прежде чем они угасли, еще один земной труженик нашел на борту «Золотого жезла» последнее упокоение, и небольшая, рассеянная по небесам паства вновь обрела своего пастыря.