Благодаря вестям, которые принес с собой де Катинат, горстка наших беглецов опережала королевский указ. Правда, когда ранним утром они проезжали деревушку Лувье, им открылось отвратительное зрелище. На груде мусора лежал труп обнаженного мужчины, и ухмыляющийся стражник сказал им, что это гугенот, умерший без покаяния. Расправы такого рода уже входили в обыкновение и пока не указывали на то, что новый закон вступил в силу. В Руане все было спокойно, и к вечеру капитан Эфраим Сэвидж благополучно доставил путников и то немногое из их имущества, что удалось увезти, на борт своей бригантины «Золотой жезл». Это было сравнительно небольшое судно, поднимающее всего тонн семьдесят груза, однако в ту пору, когда многие изгнанники, предпочитая гневу короля опасности стихии, пускались в открытое море на утлых лодчонках, бригантина казалась надежным средством спасения. В ту же ночь капитан поднял якорь и осторожно повел судно по Сене.

Переход был долгим и тяжелым. Хотя на небе ярко светил полумесяц и ветер дул с востока, река так поворачивала и петляла, что путешественникам иногда казалось, будто они плывут не вниз, а вверх по течению. На протяженных плесах ставились прямые паруса, и тогда бригантина шла ходко, но нередко приходилось спускать обе шлюпки, и под началом помощника капитана, Томлинсона из Сейлема, шестеро суровых, не перестающих жевать табак новоанглийских моряков в широкополых шляпах из пальметтовых листьев принимались изо всех сил работать веслами, то заводя нос и подтягивая корму, то толкая судно вперед. Когда на борту требовались умелые руки, чтобы ладить паруса, за весла садились Эймос Грин, де Катинат и даже старый купец. Наконец на рассвете берега словно раздвинулись, и бригантина вошла в длинное колоколообразное устье. С довольной искоркой в серых зорких глазах Эфраим Сэвидж энергично прохаживался взад-вперед по палубе и принюхивался к солоноватому воздуху. Порывы ветра поутихли, однако он был еще достаточно силен, чтобы наполнять паруса.

– Куда девчонку-то поместили? – спросил капитан.

– В моей каюте, – ответил Эймос Грин. – Думаю, приноровится как-нибудь там, пока доберемся до места.

– А сам где спать будешь?

– Забыли, чем я все эти годы обходился? Пара пушистых еловых лап вместо матраца и добрый кусок бересты, чтобы укрыться. А здесь и подавно – гладкая сосновая палуба и одеяло.

– Разумно. В таком разе старик и племянник его – пусть они займут обе койки свободные. И вот еще что, Эймос, поговори с этим, который в голубом мундире. Чтоб никаких шуры-муры у меня на борту, понял? Ухаживать да прижиматься я тут никому не дозволю. Скажи, что посудина наша – из Бостона и чтоб он наших бостонских правил держался. По ним знаешь какие люди жили – не чета ему. Ты мне только скажи, как по-ихнему, по-французскому, «шуры-муры», я его живенько выправлю, если с курса собьется.

– Жалко, что мы так быстро с места снялись. А то им бы пожениться. Право же, Эфраим, она хорошая барышня, и он малый что надо. Правда, обычаи у них другие, не то что у нас. На жизнь они проще смотрят и удовольствия от нее больше получают.

– В первый раз слышу, будто мы живем, чтобы удовольствие получать, – покачал головой старый пуританин. – Думаю, что долина смертной тени – неподходящее место для всяких забав и игрищ. Нет, дружок, жизнь – это суровый суд и кара, вместилище страданий и порока, – вот что она такое. Человеки изначально испорчены, как ручей, вытекающий из зловонного болота. Трудами праведными очищаться надобно, а не заниматься глупыми разговорами об удовольствии.

– Да, но все так перемешано – как жир и постное мясо в пеммикане, – возразил Эймос. – Видите, краешек солнца из-за деревьев высунулся? А теперь посмотрите, как алый отсвет лег на облака, и река позади нас – точно розовая лента. Красотища, правда? И смотреть приятно. Если бы Всевышнему она не была угодна, эта красота, Он бы ее и не сотворил – я так считаю. Приляжешь, бывало, осенью на пригорке в лесу с трубкой во рту и думаешь, до чего же все-таки это здорово: и хороший табак, и клен словно в золоте весь, и багрянец на ясене, и кизиловые ягоды на кустах краснеют. Глядишь вокруг и думаешь: глупо спорить с тем, кто не верит, что все это нам для счастья дадено.

– Слишком ты много думал у себя в лесу, – проворчал старый мореход. – Парус по лодке примеряй, чересчур большой – он и опрокинуть может. На собственное разумение не очень-то уповай. Как-никак, родитель твой – с нашего залива, Массачусетского. И вообще ты из породы тех, кто отряхнул прах земли английской со стоп своих, чтобы не поклоняться Вельзевулу. Держись за то, за что можно держаться, а о прочем не помышляй, ибо от лукавого оно… Однако что это с нашим стариком? Похоже, не в себе он.

С перекошенным от горя лицом старый купец оперся на фальшборт и, вздыхая, смотрел на розоватый извивающийся след волн из-под кормы, уходящий далеко-далеко назад, к Парижу. Адель уже поднялась на палубу и теперь гладила тонкие холодные пальцы отца и грела их в своих руках. Шепча ему слова утешения и любви, она нисколько не задумывалась над опасностями, которые подстерегали их впереди. Тем временем бригантина подошла к тому месту, где спокойные воды реки начали сотрясаться от валов, накатывающих с открытого моря. Старый купец, увидев, как медленно вздымается кверху бушприт, испугался и отчаянно ухватился за поручни, словно палуба уходила у него из-под ног.

– Все, все мы в длани Господней, – проговорил он, – но как же страшно, Адель, чувствовать под собой эту длань.

– Пойдемте со мной, дядюшка, – сказал де Катинат, беря его под руку. – Вы совсем не отдыхали. И вы, Адель, тоже идите поспите. Бедняжка, такое утомительное путешествие… Умоляю, сделайте это ради меня! А когда проснетесь, Франция и все наши несчастья останутся далеко позади.

Когда отец и дочь покинули палубу, де Катинат снова направился на корму, где стояли Эймос Грин и капитан.

– Хорошо, что я уговорил их сойти вниз, – сказал он. – Боюсь, нам еще грозят неприятности.

– Откуда вы взяли? – удивился Эймос.

– Видите дорогу вдоль южного берега? Так вот, за последние полчаса по ней во весь опор проскакали два всадника. Вон те дальние шпили и дымки – это Онфлёр. Не знаю, кому нужно мчаться туда сломя голову и в такой ранний час, – разве что королевским гонцам. О боже, еще один!

На белой ленте дороги, что вилась между зеленых лужаек, виднелась черная точка, быстро передвигавшаяся в сторону города, потом она ненадолго скрылась за деревьями и появилась снова. Капитан Сэвидж вытащил подзорную трубу и принялся рассматривать всадника.

– Эге! – сказал он, складывая трубу. – Это точно солдат. По левому борту у него ножны блестят. Надеюсь, добрый ветер не заставит себя ждать. При хорошем бризе мы кого хочешь позади оставим. Но вот если вельбот вдогонку пустят или военный парусник, тогда нам не уйти.

После пребывания в Америке де Катинат прилично понимал тамошнюю речь, хотя говорить по-английски как следует не научился.

– Боюсь, мы принесем беду этому доброму человеку, – озабоченно обратился он к Эймосу Грину. – Как бы ему не потерять судно и весь груз за то, что он приютил нас. Спросите у него, не предпочтет ли он высадить нас на правом берегу. У нас есть кое-какие деньги, и нам, может быть, удастся добраться до Нидерландов.

Эфраим Сэвидж посмотрел на своего пассажира потеплевшим взглядом.

– Молодой человек, – сказал он, – вижу, вы кое-что поняли из того, что я сказал.

Де Катинат кивнул головой.

– Тогда я вот что скажу: в море со мной лучше не тягаться. Вам это всякий подтвердит, кто со мной в плавание хаживал. Просто кладу руль покрепче и иду своим курсом, покуда Господу Богу угодно. Смекаете?

Де Катинат опять кивнул, хотя из речи морехода он уловил лишь общий смысл сказанного бывалым капитаном.

– Минуток через десять подойдем к городу, тогда и узнаем, есть какая опасность или нет. Тем временем я вам одну историю поведаю, чтобы вы лучше поняли, с кем дело имеете. Было это лет десять назад, я тогда на «Верóнике» ходил, шестидесятитонном бриге. Грузился в Бостоне и Джеймстауне лесом, пушниной и двигал на юг, а оттуда табак и патоку доставлял. Раз ночью идем, значит, как обычно, Кейп-Мей огибаем, все чин чином. Вдруг откуда ни возьмись – штормовой галфвинд с зюйда, и понес нас на рифы милях в двух от мыса. Не успели оглянуться, как уже пробоина в днище – точно нас на вон тот онфлёровский церковный шпиль насадили. «Верóника», натурально, сразу же под воду пошла. Словом, беда… Тут светать начало. Гляжу, в живых больше никого нету, и суши почти не видно. А я, значит, на обломке фока-рея держусь, морскую ванну принимаю. Холода особого не чувствую, потому как осень только-только наступила. Все бы ничего, да вот пораненный весь и пить-есть до смерти хочется. Ладно, думаю, будь что будет. Пояс на две дырки укоротил, затянул псалмы, по сторонам зыркаю. И такое вдруг увидел – не приведи господи! В паре саженей – рыбина хищная, здоровенная, как перекладина, на которой я лежу. Удовольствие, доложу я вам, не великое, когда у тебя ноги в воде болтаются, а рядом страшилище морское, вот-вот пальцы отхватит.

– Господи! – воскликнул француз. – И она вас не скушала?

– Нет, сэр. – Глаза у Эфраима Сэвиджа засветились от приятного воспоминания. – Я сам ее скушал.

– Что?! – поразился Эймос.

– Истинная правда! В кармане у меня складной нож был, такой вот, как этот, ну и начал я им концы на перекладине стругать. Стругаю, а сам по воде ногами колочу, чтобы рыбину отогнать. Заострил концы что надо, успел даже зазубрины сделать – меня этому обучил один негр с Делавэра. Потом, значит, барахтаться перестал, она и кинулась на меня, как ястреб на цыпленка. Улучил я момент, когда рыба брюхом ко мне повернулась, и ка-ак всажу ей кол в разинутую пасть! А другой рукой ножом под жабры р-раз и еще раз. Она туда-сюда, хвостом бьет, а я вцепился в нее что есть силы и не отпускаю. Она в глубину пошла и меня за собой тащит. Ну, думаю, пропал!.. Не помню уж, как на поверхность выплыл, почти в полном бесчувствии. Зато и рыбина поблизости, кверху брюхом, и на белой манишке у ней дырок двадцать, не меньше. Едва подгреб я, значит, к своей перекладине – рыба-то саженей на пятьдесят меня вглубь и в сторону затащила, – тут враз и потерял сознание.

– А потом что?

– Потом? Ну, очнулся я, солнце уж высоко, море спокойное, а неподалеку дохлая акула плавает. Я к ней снова подгреб, с фока-рея фал размотал, его несколько ярдов оставалось, перехватил акулу у хвоста выбленочным узлом, а другой конец к своей деревяшке накрепко привязал. Зачем? Как зачем? Я этой акулой целую неделю питался, все мясо до верхнего плавника вырезал. А жажду утолял небесной влагою, дождичек в бушлат набирал. Когда меня «Грейси» из Глостера подобрала, я едва-едва на борт по веревочному трапу влез – растолстел донельзя. Поэтому, молодой человек, я и говорю: с Эфраимом Сэвиджем в море лучше не тягаться.

Рассказывая о своем приключении, моряк-пуританин то и дело поглядывал на небо и на полощущиеся паруса. Ветер был порывистый, он то внезапно усиливался, наполняя парусину, то так же быстро стихал, и тогда она безжизненно обвисала на мачтах. Однако в небесной голубой вышине быстро неслись разорванные кучевые облака, и именно на них капитан устремил свой взгляд, словно человек, решающий какую-то трудную задачу. Бригантина тем временем поравнялась с Онфлёром и находилась в полумиле от города. Несколько сторожевых судов и бригов были пришвартованы к изгибающемуся дугой причалу, а со стороны моря к нему неторопливо шли многочисленные рыбачьи парусники. На пристани было спокойно. Над ней высилась серповидная крепость, на главной башне которой гордо реял белый флаг с золотой fleur-de-lis[144]. Пристань уже осталась за кормой бригантины и уходила все дальше и дальше по мере того, как крепчал ветер. Де Катинат, смотревший на город, уже решил было, что все их страхи позади, как вдруг увидел нечто такое, что снова возродило его опасения, причем сильнее, чем прежде.

Весь в кружевах пены от разрезаемой высоким носом волны и от взмахов десяти пар весел, из-за мола вынесся большой сторожевой баркас. На баке у него поблескивала в солнечных лучах тяжелая медная карронада, над кормой щегольски развевался белый военный флаг. На палубе судна находилось множество людей, и блеск металла указывал на то, что они вооружены до зубов. Капитан навел на судно подзорную трубу, присвистнул и снова поглядел на облака.

– Человек тридцать там, – сказал он, – и баркас их идет раза в полтора быстрее нашего… Сэр, убирайтесь лучше со своим синим мундиром вниз, а то беду накличете. Господь хранит детей своих, если только они глупостей не делают. А ну-ка, Томлинсон, открывай люки! Так, хорошо! Зови сюда Джима Старта и Хирама Джефферсона. Скажи им: как только я свистну, пусть захлопнут крышки… Право руля! Круче, круче по ветру давай! Эймос и Томлинсон, пойдем потолкуем.

Американцы стояли на полуюте, поглядывая на преследователей. Ветер заметно крепчал, они чувствовали его резкое порывистое дыхание на лице, когда смотрели назад, но был неустойчив, и баркас быстро настигал их. Уже можно было различить лица французских моряков и тлеющий фитиль в руке у бомбардира.

– Эй, на бригантине! – окликнул их офицер на превосходном английском языке. – Ложитесь в дрейф, а то откроем огонь.

– Кто вы такой?! Что вам нужно? – закричал в ответ Эфраим Сэвидж громовым голосом, который был слышен, наверное, на берегу.

– Именем короля нам приказано задержать троих гугенотов из Парижа! Они сели в Руане на ваше судно!

– Ставь рей по ветру! Клади бригантину в дрейф! – отдал команду капитан. – Трап за борт, принимаем гостей! Приготовились…

Реи с парусами были повернуты параллельно направлению ветра, и бригантина, прекратив движение, мирно закачалась на волнах. Баркас быстро приблизился и встал борт о борт. На наших путешественников смотрели грозная пушка и целый частокол ружей. Выстроившиеся вдоль борта французы не отнимали пальцев от курков, однако, увидев, что их противниками оказались три невооруженных человека на юте, начали пожимать плечами и ухмыляться. Молодой, быстрый в движениях офицер с торчащими, как у кота, усами одним прыжком перемахнул через поручни. Ступив на палубу бригантины, он обнажил шпагу.

– Вы двое – ко мне! Сержант, закрепите швартовы на этом быке и охраняйте трап. Эй, там, внизу, не спите! Если понадобится, открывайте огонь! Капрал Лемуан, за мной!.. Кто капитан этого судна?

– Я, сэр, – послушно отвечал Эфраим Сэвидж.

– У вас на борту трое гугенотов?

– Разве? Я и не знал. Просили, значит, переправить их и деньги заплатили – чего мне интересоваться, кто они такие? Верно, трое их: старик, дочка его и молодой парень вашего возраста. Вроде как в ливрее.

– Нет, сэр, это не ливрея, а военная форма, мундир гвардейца его королевского величества. Именно их я и разыскиваю!

– Значит, заберете? Всех троих?

– Непременно.

– Жаль, значит, не повезло беднягам.

– Я тоже сожалею, но приказ есть приказ, и я обязан его выполнить.

– Верно, приказы надо выполнять. Ну что ж, старик в кубрике, спит он. Мамзель в каюте находится. А молодого я в трюме поместил, другого-то места нет. Тоже, кажется, уснул.

– Уснул, говорите? Тем лучше. Мы его возьмем врасплох.

– Только вы в одиночку-то не спускайтесь. Он, конечно, без оружия, но парень здоровенный. Может, позовете дюжину своих на подмогу?

У офицера уже мелькнула подобная мысль, но замечание капитана задело его, и он решил показать свое мужество.

– Капрал, следуйте за мной! В трюм – по этому трапу?

– Да-да, по этому, а потом прямо держите. Француз там между двумя тюками материи устроился. – В уголках сурового рта Эфраима Сэвиджа, посмотревшего на небо, заиграла едва заметная улыбка. В оснастке уже свистел ветер, штаги, поддерживающие фок-мачту, гудели, как струны арфы. Эймос Грин с равнодушным видом прохаживался около сержанта, сторожившего трап, а помощник капитана Томлинсон стоял у борта с ведром соленой воды в руках и на дурном французском перебрасывался замечаниями с матросами на баркасе.

Офицер спустился по трапу, капрал последовал за ним, и когда последний скрылся по пояс в люке, его командир уже ступил на днище трюма. То ли молодому французу что-то не понравилось в выражении лица Эфраима Сэвиджа, то ли он испугался мрака, царящего внизу, но его вдруг охватило подозрение.

– Вылезайте, капрал! – крикнул он. – Побудьте лучше наверху!

– А по-моему, дружок, тебе лучше побыть внизу, – пробормотал старый пуританин, без перевода понявший офицера, и сильно толкнул капрала ногой в грудь. Бедняга повалился вниз, увлекая за собой лестницу, и обрушился на своего командира. Томлинсон свистнул, и в тот же миг Джин Сторт и Хирам Джефферсон захлопнули крышку люка и накрепко заложили ее железным прутом.

Сержант обернулся на шум, но Эймос Грин ловким движением обхватил его обеими руками и перебросил через борт в воду. В тот же момент матросы перерубили крепежный канат, и фок-рей со скрипом встал поперек судна. Одновременно Томлинсон опрокинул ведро, и вода выбила из рук бомбардира фитиль и намочила запал. Французы немедленно начали пальбу, пули свистели в воздухе и стукались в обшивку, но баркас так дергало и мотало на короткой рубленой волне, что вести прицельный огонь было невозможно. Гребцы изо всех сил работали веслами, тщетно стараясь поставить его в устойчивое положение, а бомбардир метался как угорелый, заменяя запал и пытаясь зажечь фитиль. Баркас потерял управление, тогда как бригантина уже понеслась на всех парусах, чуть не лопающихся под напором ветра. Бум! – прогрохотал наконец пушечный выстрел, и с полдюжины небольших дыр на гроте, проделанных картечью, показывали, что французский пушкарь взял чересчур высоко. Второй снаряд, напротив, не достиг цели, а при третьем выстреле бригантина была уже вне досягаемости огня. Через полчаса онфлёровский сторожевой баркас уменьшился до едва различимого на горизонте продолговатого предмета с золотой точкой спереди. Низкие берега отступали все дальше и дальше, все шире и шире расстилались перед путешественниками темно-синие морские воды, и дым над Гавром, видневшимся на севере, уже превратился в далекое низкое облачко. Капитан Эфраим Сэвидж угрюмо мерил шагами палубу, однако в серых его глазах плясали радостные огоньки.

– Я верил, что Господь Бог сохранит детей своих, – говорил он довольным тоном. – Ну вот, теперь наш бушприт прямехонько на запад смотрит. Перепрыгнем через эту лужу и будем на трех холмах Бостона. Эймос, друг, сдается мне, что последнее время ты чересчур к этим французским винам-ликерам пристрастился. Не отведать ли нам настоящего бостонского напитка с двойной добавкой солода из бродильного чана?