Через два дня после бракосочетания мадам де Ментенон с королем у нее, в ее скромной комнатке, произошла встреча, которой было суждено обречь на несказанные муки сотни тысяч людей, но в то же время, по мудрости Провидения, стать орудием распространения французских искусств, французской изобретательности и французского духа среди тяжелых на подъем германских народов, которые на новых дрожжах стали и сильнее, и лучше. Ибо в истории великое зло подчас проистекает из добродетели, а преступление нередко ведет к самым благотворным последствиям.

Пришло время, и церковь потребовала от мадам исполнить обещанное; бледные щеки и печальный взгляд говорили о том, как тщетно пыталась она успокоить свое доброе сердце доводами окружавших ее фанатиков. Мадам де Ментенон понимала французских гугенотов. Да и кто их лучше знал, чем она, сама родившаяся в гугенотской семье и взращенная в вере предков? Она знала, сколь они терпеливы, благородны, независимы и тверды духом. Можно ли было надеяться, что они подчинятся желанию короля? Разве что несколько представителей высшей знати сломаются, но все остальные, если им предложат отступиться от веры отцов, не убоятся ни галер, ни темниц, ни даже виселицы. Значит, как только они будут объявлены вне закона за свои убеждения, им останется либо бежать из родной страны, либо влачить существование хуже смерти, налегая на галерные весла или работая в цепях на дорогах. Чудовищный выбор для людей, которых было так много, что сами по себе они уже составили бы целый народ. Но самое чудовищное состояло в том, что от нее, в чьих жилах текла кровь гугенотов, требовали предать их. Однако же она обещала, и теперь настало время держать слово.

Все были в сборе – велеречивый епископ Боссюэ, военный министр Лувуа, тощий бледнолицый иезуит отец Лашез, – и все громоздили одни доводы на другие в стремлении одолеть упрямство короля. Рядом стоял еще один священник, такой худой и бледный, будто только что восстал со смертного одра; но его темные большие глаза горели неистовым пламенем, а в сведенных бровях и сурово выпяченной длинной челюсти читалась неумолимая решимость. Мадам, склонившись над работой, молчаливо вплетала в гобелен разноцветные шелковые нити; король же, подперев щеку рукой, внимал с выражением человека, который понимает, что его понуждают, однако лишен возможности защититься от погонщиков. На низеньком столике лежал документ, а рядом – перо и чернила. То был указ об отмене Нантского эдикта; чтобы сделать его государственным законом, требовалась королевская подпись.

– Стало быть, отец, вы полагаете, что, искоренив ересь, я таким образом обеспечу себе спасение в ином мире? – спросил он.

– Вы заслужите тем награду.

– Вы тоже так считаете, господин епископ?

– Безусловно, сир.

– А вы, аббат дю Шайала?

Изнуренный священник впервые заговорил; его бледные, как у мертвеца, щеки едва заметно порозовели, пламя в глубоко запавших глазах зловеще разгорелось.

– Я не знаю, сир, обеспечит ли это вам спасение души. Мне кажется, для спасения надлежит сделать много больше. Но вы наверняка обречете себя на проклятие, если этого не сделаете.

Король недовольно поморщился и сердито взглянул на священника.

– Я не привык к столь резким ответам, – заметил он.

– В таком деле поистине жестоко оставлять вас в неведении. И еще раз скажу: судьба вашей души висит на волоске. Ересь – смертный грех. Тысячи еретиков обратились бы к церкви по первому вашему слову, а потому на вашей душе – тысячи их смертных грехов. Так на что вы надеетесь, если не желаете помочь этим грешникам?

– Отец и дед терпимо к ним относились.

– Значит, если Господь не был особенно милостив к вашим предкам, они горят сейчас в адском пламени.

– Какова наглость! – взвился король.

– Сир, я буду говорить о том, что почитаю за истину, будь вы хоть пятьдесят раз король. Что мне за дело до любого из смертных, когда я знаю, что говорю от имени Царя всех царей? Взгляните – разве это руки того, кто убоится свидетельствовать об истине?

Он резким движением откинул длинные рукава рясы и выбросил вперед бледные, почти лишенные мышц руки. Узловатые пальцы были изогнуты и перекручены самым невероятным образом. При виде этих жутких конечностей даже Лувуа, видавший виды придворный, и мрачный церковник Лашез не смогли подавить дрожь. Священник же вскинул руки и поднял горе пылающий взгляд.

– Небо давно избрало меня свидетельствовать о вере, – произнес он. – Прослышал я, что нужна кровь, чтобы напитать младую церковь Сиама, и я отплыл в Сиам. Меня резали, переломали все кости и наконец распяли на кресте. Меня бросили, сочтя мертвым, но Господь своим дыханием вернул раба своего к жизни, дабы мог я споспешествовать духовному возрождению Франции.

– Ваши страдания, отец, – сказал Людовик, снова садясь, – дают вам полное право обращаться и к церкви, и ко мне, ибо я – ее верховная опора и защита. Так как бы вы посоветовали, отец, поступать с теми из гугенотов, кто откажется сменить веру?

– Сменят! – воскликнул дю Шайала, и его мертвенное лицо искривила усмешка. – Непокорных же надлежит сломить. Пусть их сотрут в порошок, если такой ценой мы сможем построить во всем королевстве единую церковь!

Его глаза хищно блеснули в глубоких глазницах, он в неуемной ярости воздел вверх костлявую руку.

– Увы, жестокость, от которой претерпели вы сами, не научила вас обходиться с другими помягче.

– Помягче! С еретиками! Нет, сир, мои муки научили меня тому, что мир и плоть – пустое и что нет ничего милосерднее, нежели спасти душу, презрев греховное тело. И я, сир, спасу гугенотские души, даже если придется превратить всю Францию в огромную бойню, чтобы их уловить.

Бесстрашные речи и исступленная убежденность священника, судя по всему, произвели на Людовика сильное впечатление. Он подпер лоб рукой и глубоко задумался.

– Кроме того, сир, – вкрадчиво сказал отец Лашез, – не так уж и часто придется прибегать к сильно-действующим средствам, о которых поминал достойный аббат. Как я уже говорил, ваши подданные так вас любят, что вам стоит лишь ясно высказать по этому поводу свою волю, чтобы обратить их всех в истинную веру.

– Хотелось бы верить, отец, хотелось бы. Но что это?

Дверь приоткрылась, и камердинер короля возвестил:

– Прибыл капитан де Катинат, государь, он хотел бы вас видеть.

– Попроси капитана войти. Ага! – Королю, видимо, пришла в голову удачная мысль. – Посмотрим, на что любовь ко мне способна в вопросах веры, ибо где и искать эту любовь, как не у моей личной охраны.

После долгой скачки гвардеец оставил Эймоса Грина при конях, а сам как был, в дорожной пыли и грязи, поспешил во дворец с рапортом для короля. Он вошел в комнату и остановился, отдавая честь, со спокойной непринужденностью человека, привычного к подобным собраниям.

– Каковы известия, капитан?

– Ваше величество! Майор де Бриссак поручил передать: он захватил замок Портильяк, дама в безопасности, а ее муж взят под стражу.

Людовик и его супруга с облегчением переглянулись.

– Добрые вести, – произнес король. – Кстати, капитан, последнее время вы исполняли разные мои поручения, и всякий раз успешно. Я слышал, Лувуа, что де ла Саль умер от оспы.

– Вчера скончался, сир.

– Так я желаю, чтобы освободившийся майорский патент вы передали господину де Катинату. Позвольте мне, майор, первым поздравить вас с повышением. Но вам придется сменить голубой мундир на жемчужную с серым форму мушкетера: вы нам нужны во дворце.

Де Катинат поцеловал протянутую ему руку.

– Постараюсь быть достойным милости короля!

– Вы готовы мне беззаветно служить?

– Моя жизнь принадлежит вам, сир.

– Прекрасно. В таком случае я хочу испытать вашу верность.

– Я готов к любым испытаниям.

– На столе перед вами бумага. Это указ, предписывающий всем гугенотам в моих владениях под страхом изгнания или неволи отказаться от своих заблуждений. Я питаю надежду, что многие мои верные подданные, повинные сейчас в таких заблуждениях, отринут их, узнав, что таково мое твердое желание. Я бы возликовал тогда, ибо мне было бы больно понуждать силой любого, кто носит имя француза. Вы меня понимаете?

– Да, сир.

Молодой человек смертельно побледнел; он переступал на месте, сжимая и разжимая кулаки. Дюжину раз глядел де Катинат в лицо смерти, и разные то были лики, но никогда еще у него так не обрывалось сердце.

– Вы ведь гугенот, как я понимаю, – продолжал король. – Вот я и хотел бы, чтобы вы стали первым плодом из тех, что принесет нам великое решение. Пусть мы услышим из собственных ваших уст, что вы готовы последовать за своим королем и в вере, и во всем остальном.

Молодой гвардеец все еще пребывал в нерешительности, хотя колебания относились скорее к форме предполагаемого ответа, чем к его существу. Он понимал, что фортуна разом лишила его всех милостей, которыми до того осыпала, и что отныне не он перед ней, но она перед ним в неоплатном долгу. Заметив его опущенное лицо и удрученный вид, король поднял брови и раздраженно забарабанил пальцами по столу.

– О чем тут думать? – воскликнул он. – Я сделал вас тем, что вы есть, и я продвину вас еще выше. В тридцать лет – эполеты майора, в пятьдесят – маршальский жезл. Мне принадлежит ваше прошлое, будет принадлежать и будущее. На что еще вам надеяться?

– Не на что, сир, только на службу вашему величеству.

– Тогда почему вы молчите? Почему не даете заверений, каких я требую?

– Я не могу их дать, государь.

– Не можете?!

– Это выше моих сил. Я не смогу жить в мире с самим собой и перестану себя уважать, если ради положения или богатства откажусь от веры отцов.

– Да вы рехнулись, милейший! На одной чаше весов – все, о чем только может мечтать человек, а что на другой?

– Моя честь.

– Неужели принять мою религию – значит лишиться чести?

– Я лишусь ее, если приму эту религию из корысти, без истинной веры.

– Так поверьте.

– Увы, государь, нельзя заставить себя поверить. Вера сама приходит к человеку, а не он к ней.

– Клянусь честью, отец, – сказал Людовик, с горькой усмешкой обращаясь к своему духовнику иезуиту, – придется мне вербовать гвардейцев из ваших семинаристов, поскольку мои офицеры превратились в казуистов и богословов. Итак, господин де Катинат, в последний раз – вы отказываетесь исполнить мою просьбу?

– Ох, государь…

Де Катинат, протянув руки, со слезами на глазах шагнул к королю, но тот жестом остановил его.

– Я не желаю выслушивать оправдания, – молвил он. – Я сужу о людях по их делам. Так отрекаетесь вы или нет?

– Я не могу, сир.

– Вот видите, – снова обратился Людовик к иезуиту, – не так-то все будет легко, как вам представляется.

– Да, этот человек упрям, но много других окажутся уступчивей.

Король покачал головой.

– Не знаю, не знаю, как тут быть, – произнес он. – Но вы, мадам, – обратился он к госпоже де Ментенон, – я уверен, всегда дадите мне наилучший совет. Вы слышали все, что тут говорилось. Что вы посоветуете?

Не поднимая глаз от гобелена, она ответила твердым и ясным голосом:

– Вы сами сказали, что вы старший сын церкви. Если старший сын бросит церковь, кто исполнит ее наказ? Да и в словах святого отца есть своя правда. Прощая грех ереси, вы можете загубить собственную душу. А ересь растет и процветает, и если не вырвать ее с корнем сейчас, она задушит истину, как глушат пшеницу сорняки и вереск.

– Во Франции уже появились места, – сказал Боссюэ, – где можно ехать целый день и не увидеть ни одной церкви и где все, от крестьян до сеньоров, исповедуют одну и ту же проклятую веру. Скажем, в Севеннах народ столь же неотесан и дик, как окрестные горы. Да оградят Небеса тех священников, которым придется возвращать тамошних еретиков в лоно истинной церкви!

– Кого же послать на это опасное дело? – спросил Людовик.

В тот же миг аббат дю Шайала рухнул на колени, протянув к королю костлявые руки.

– Меня, сир! Пошлите меня! – воскликнул он. – Я ни разу вас ни о чем не просил, не попрошу и впредь. Но я тот человек, кто сумеет их сломить. Отправьте меня с вашим указом к жителям Севенн.

– Господь да смилуется над севеннцами! – пробормотал Людовик, поглядев на исхудалое лицо и безумные глаза фанатика со смешанным чувством уважения и отвращения. – Хорошо, аббат, – добавил он громко, – вы отправитесь в Севенны.

Может быть, в этот миг суровый священник пророчески увидел тот страшный рассвет, когда он, скорчившись в углу горящей лачуги, почувствовал, как в его теле встретились со скрежетом пять десятков клинков. Он закрыл руками лицо, и дрожь прошла по его изможденному телу. Потом он поднялся, сложил руки и вновь застыл с безучастным видом. Людовик взял в руку перо и пододвинул к себе бумагу.

– Значит, вы все даете мне один и тот же совет, – произнес он. – Вы, епископ, вы, отец, вы, мадам, вы, аббат, и вы, Лувуа. Что ж, если из этого воспоследуют беды, пусть они не падут на мою голову! Что такое?

Де Катинат, умоляюще протянув руку, сделал шаг к королю.

Пылкая, порывистая натура гвардейца заставила его забыть о всякой осторожности. На мгновение он увидел бесконечные толпы мужчин, женщин и детей одной с ним веры, все они не могли молвить ни слова в свое оправдание и глядели на него как на своего защитника и ходатая. Когда дела шли хорошо, он над этим почти не задумывался, но теперь близкая угроза потрясла его до глубины души, и он почувствовал, как мало значат жизнь и удача по сравнению с великим общим делом.

– Не подписывайте, государь! – воскликнул он. – Вы еще пожалеете о том, что ваша рука не отсохла, взяв это перо. Я знаю, сир, я уверен. Подумайте обо всех беспомощных – о малых детях и юных девушках, о старых и немощных. Их вера – это они сами. С таким же успехом можно требовать от листьев, чтобы они сменили ветки, на которых растут. Они не способны сменить. Самое большее, на что вы можете рассчитывать, – превратить честный люд в лицемеров. Но зачем вам сие? Они вас почитают. Они вас любят. Никому от них никакого вреда. Они гордятся тем, что служат в вашем войске, за вас сражаются, на вас трудятся, радеют о величии вашего королевства. Умоляю вас, государь, еще раз подумайте, прежде чем подписать указ, который столь многих обречет на горе и муки.

Король заколебался, прислушиваясь к резким, обрывистым фразам, в каких воин просил за своих единоверцев, но потом лицо монарха снова сделалось непреклонным: он вспомнил, что даже его личная просьба не смогла поколебать этого молодого придворного франта.

– Франция должна исповедовать религию своего короля, – произнес он, – и раз уж мои собственные гвардейцы мне в этом перечат, придется искать других, более преданных. Патент майора мушкетеров должен отойти капитану де Бельмонту, Лувуа.

– Будет исполнено, сир.

– А патент де Катината можно передать лейтенанту Лабадойеру.

– Я уже не состою на вашей службе?

– Вы слишком привередливы.

Де Катинат безвольно уронил руки и понурился. А когда до него дошло, что всем его упованиям пришел конец, столь жестокая несправедливость исторгла у него крик отчаяния, и он бросился вон, залившись жгучими слезами бессильного гнева. В таком виде – рыдая, жестикулируя, в расстегнутом мундире и съехавшей набок шляпе – он влетел в конюшню, где Эймос Грин невозмутимо покуривал трубочку, придирчиво наблюдая за чисткой коней.

– Господи, да что же теперь-то случилось? – спросил он, вытащив трубку изо рта и пуская голубые колечки.

– Вот моя шпага! – вскричал француз. – Я лишен права ее носить, и я ее сломаю!

– Угу, а я сломаю мой нож, если вам от того полегчает.

– И это, – воскликнул де Катинат, дергая серебряные эполеты, – и это тоже я должен сорвать!

– Тут вы меня обставили, благо у меня таких сроду не было. Но вот что, приятель, поделитесь со мной вашей бедой, глядишь, я что-нибудь да придумаю.

– В Париж! В Париж! – как безумный, закричал гвардеец. – Мне конец, но их я, может быть, еще успею спасти. Седлать коней, живо!

Американец понял, что внезапно грянула какая-то большая беда, и принялся помогать товарищу и конюхам седлать коней. Через пять минут друзья уже были в пути, а через час с небольшим их скакуны, все взмыленные, остановились у высокого дома на улице Святого Мартина. Де Катинат спрыгнул с седла и взлетел на второй этаж, Эймос, как всегда без спешки, последовал за ним.

Старик-гугенот и его красавица-дочь сидели, взявшись за руки, по одну сторону камина; они разом вскочили, девушка, радостно вскрикнув, бросилась в объятия возлюбленного, купец же крепко пожал племяннику руку.

По другую сторону камина сидел мужчина и курил длиннющую трубку. Рядом на деревянной скамье стоял кубок вина. Наружность незнакомца была весьма примечательна: тронутые сединой волосы и борода, красный, мясистый, выступающий нос и серые глазки, которые поблескивали из-под кустистых бровей. Длинное худое лицо было иссечено морщинами, которые разбегались от уголков глаз. Это лицо, казалось, застыло, приняв раз и навсегда одно выражение, и было везде одного и того же ровного цвета – самой темной ореховой древесины, напоминая лик старинной статуи. На мужчине были куртка из синего сержа, короткие красные штаны с пятнами смолы на коленях, чистые серые шерстяные носки, тупоносые башмаки грубой кожи с большими металлическими пряжками; рядом стояла толстая дубовая трость, на которой висела видавшая виды шляпа, отделанная серебристым кружевом. Седоватые волосы были забраны сзади в короткую тугую косицу, а на потертом кожаном поясе висел морской кортик с латунной рукояткой.

Де Катинат был занят и потому не обратил внимания на примечательного гостя, но Эймос Грин при виде его радостно вскрикнул и бросился здороваться. Деревянный лик слегка раздался в улыбке, обнажившей пару коричневых от табака клыков; не вставая с кресла, мужчина протянул юноше огромную красную лапищу, формой и размерами напоминающую средней величины лопату.

– Ба, капитан Эфраим, – воскликнул Эймос по-английски, – вот уж не ожидал вас здесь увидеть! Де Катинат, познакомьтесь с моим старым другом Эфраимом Сэвиджем, я здесь его подопечный.

– Якорь выбран, и люки задраены, парень, – произнес капитан, по-особому растягивая слова, – манера, которую жители Новой Англии унаследовали от предков, английских пуритан.

– Когда отплываете?

– Как только ты взойдешь на корабль, если Провидение пошлет попутный ветер и высокий прилив. А как ты тут, Эймос?

– Прекрасно. Будет что вам порассказать.

– Ты, надеюсь, держался подальше от здешней папистской бесовщины?

– А как же, Эфраим.

– И не якшался с женой, облеченной в порфиру и багряницу?

– Ни-ни. Господи, что случилось?

Волосы капитана вздыбились от ярости, а серые глаза блеснули из-под бровей недобрым огнем. Проследив их взгляд, Эймос увидел, что де Катинат сидит, обняв Адель за талию, а та склонила голову ему на плечо.

– Жаль, жаль, что не знаю я их тарабарского наречия. Нет, ты только полюбуйся! Эймос, дружок, как сказать по-французски «бесстыжая бабенка»?

– Что ты, Эфраим! Разве у нас за океаном нельзя такого увидеть? И люди не подумают ничего дурного.

– Никогда, Эймос. Ни в одной благочестивой стране.

– Полноте! Я сам видел, как ухаживают в Нью-Йорке.

– Так то в Нью-Йорке! Я же сказал – в благочестивой стране. За Нью-Йорк или там Виргинию я не ответчик. К югу от Трескового мыса или Нью-Хейвена, не ближе, народ черт-те что вытворяет. Но в Бостоне, Сейлеме или Плимуте, скажу я тебе, она бы и не за такое угодила в исправительный дом, а он – в колодки. Эх! – И капитан сокрушенно покачал головой, осуждая греховную парочку.

Но молодые люди вместе со своим престарелым родичем были заняты собственными делами и думать забыли о моряке-пуританине. Де Катинат в нескольких коротких, окрашенных горечью фразах поведал об учиненной над ним несправедливости, об изгнании с королевской службы и о великой напасти, что обрушилась на французских гугенотов. Внимая любимому, Адель с ангельской способностью, присущей женщинам, думала только о нем и постигших его несчастьях, но старик-купец, услыхав про отмену эдикта, вскочил и, задрожав, принялся растерянно озираться.

– Что же мне делать? – вскричал он. – Что делать? Я слишком стар, чтобы начинать жизнь заново.

– Не бойтесь, дядюшка, – сердечно произнес де Катинат. – На Франции свет клином не сошелся, есть и другие края.

– Но не для меня! Нет, нет, слишком я старый. О Боже, тяжела Твоя длань на слугах Твоих! Се пролита чаша, и повержен резной алтарь. Ох, что же мне делать и куда бежать? – воскликнул он, ломая в отчаянии руки.

– Что это с ним приключилось, Эймос? – спросил моряк. – Я не понимаю ни слова, но вижу, что он выбросил сигнал бедствия.

– Ему с собратьями придется бежать из страны, Эфраим.

– Почему?

– Потому что они протестанты, а король не хочет терпеть их веры.

Эфраим Сэвидж в один миг пересек комнату и стиснул худую руку старого купца своей огромной узловатой лапищей. В его крепком пожатии и обветренном морщинистом лице было столько братского участия, что тот все понял без слов и воспрянул духом.

– Как сказать по-французски «жена, облеченная в порфиру и багряницу», Эймос? – спросил он, оглянувшись через плечо. – Скажи ему, что мы его не оставим. Скажи, что у нас в стране он будет как сыр в масле кататься. Скажи, что всяк у нас исповедует ту веру, что выбирает, и нет ни одного паписта ближе чем в Балтиморе или капуцинском монастыре в Пенобскоте. Скажи, что, если он согласен, «Золотой жезл» ждет с поднятым якорем и гружеными трюмами. Скажи что угодно, только уговори отплыть с нами.

– В таком случае нельзя терять ни минуты, – сказал де Катинат, выслушав сделанное дяде сердечное приглашение. – Нынче вечером объявят указ, и завтра может быть уже поздно.

– Но мое дело! – воскликнул купец.

– Возьмите все ценности, которые можно с собой увезти, остальное бросьте. Лучше так, чем потерять все и свободу в придачу.

Итак, наконец решение было принято. В тот же вечер, за пять минут до закрытия городских ворот, из Парижа выехал маленький отряд – пять человек, трое верхом и двое в карете, к крыше которой были привязаны тяжелые сундуки. Беглецы эти были первыми листьями, гонимыми ураганом, самыми первыми из великого множества изгнанников, которым предстояло на ближайшие месяцы заполонить все дороги, ведущие прочь из Франции, и чье путешествие почти неизменно заканчивалось на галере, в темнице или в застенке. Тем не менее границу перешло такое множество людей, что их вполне хватило, чтобы изменить промыслы и даже национальный характер сопредельных народов. Как народ Израилев в древности, гугенотов погнал из дому приказ злого монарха, который обрек их на изгнание и в то же время чинил исходу несчастных всяческие помехи. И, как в древности, никто из беглецов не мог надеяться достигнуть земли обетованной без тяжких скитаний, без утраты друзей и своего достояния. Что выпало этим странникам на их горестных путях, с какими опасностями они столкнулись, преодолев их, в горах Швейцарии, на Рейне, среди валлонов, в Англии и Ирландии, в Берлине и даже в далекой России, – это еще предстоит описать. Мы же, однако, хорошо знакомые с маленьким отрядом, сможем последовать за нашими героями в их рискованное путешествие и посмотреть, что выпало на их долю на великом континенте, который столь долго пребывал в девственной спячке, заселенный дикарями, но теперь наконец пробуждался к великим свершениям.