В свое время, когда требовалось растрогать короля, де Монтеспан частенько притворялась, что падает в обморок. Тем самым она понуждала короля заключить ее в объятия и будила в нем жалость, родную сестру любви. На сей раз, однако, она познала, что такое лишиться чувств от слова. Она ни на миг не усомнилась в том, что это правда. В лице соперницы, прямом ее взгляде и спокойном голосе сквозила непререкаемая уверенность. На мгновение мадам де Монтеспан застыла, задохнувшись, хватая воздух вытянутыми руками; ее дерзкий взгляд потускнел и остановился. Затем коротко вскрикнула – поняла, что хотя и сражалась, не щадя себя, но проиграла, – уронила гордую голову и без чувств повалилась к ногам соперницы.

Мадам де Ментенон наклонилась и подняла ее, крепко обняв. С непритворной печалью и жалостью она посмотрела на белое как снег лицо, утратившее выражение горечи и гордыни, что покоилось теперь у нее на груди, на одинокую слезинку, мерцающую из-под темных ресниц, на обиженно надутые губы, как у ребенка, который долго плакал и наконец уснул. Она уложила ее на оттоманку, подсунув под голову шелковую подушечку, после чего собрала рассыпанные по полу драгоценные камни и сложила в открытый шкафчик. Замкнула шкаф, положила ключик на виду на стол и ударила в гонг, вызвав маленького пажа.

– Госпожа занемогла, – сказала она. – Ступай за горничными.

Сделав все, что было в ее силах, она покинула большую безмолвную комнату, где в окружении позолоты и бархата лежала, как раздавленный цветок, ее прекрасная соперница, поникшая беспомощно и безнадежно.

Беспомощно, ибо что ей оставалось делать? И безнадежно, ибо чем могла судьба ей помочь? Едва придя в себя, несчастная отослала служанок и осталась лежать, сжав руки, с искаженным лицом, обдумывая безрадостное будущее. Ей придется уехать, это ясно. Не только потому, что таков приказ короля, но потому, что во дворце, где она безраздельно правила, отныне ее ожидали только страдания и насмешки. Правда, в свое время она вступила в противоборство с королевой и победила. Но теперь она видела – и даже ненависть не могла помешать этому, – насколько нынешняя ее соперница не похожа на кроткую бедняжку Марию Терезию. Да, дух де Монтеспан был наконец сломлен. Нужно примириться с поражением и уехать.

Она поднялась с оттоманки, чувствуя, что за час постарела на десять лет. Многое еще оставалось сделать, а времени почти не было. Когда король сказал, что драгоценные камни возместят ей утрату его любви, она бросила их к его ногам; однако, раз уж любви все равно не вернуть, нет смысла лишаться еще и драгоценностей. Если она уже не самая могущественная, то может хотя бы остаться самой богатой женщиной Франции. И разумеется, ей будет назначено содержание, к тому же весьма щедрое, ибо Людовик никогда не скупился. А еще драгоценности, что она собрала за эти долгие годы, – камни, жемчуга, золото, вазы, картины, распятия, часы, безделушки – на много миллионов ливров. Она собственноручно собрала все самое ценное, что можно было взять с собой, а с братом договорилась, что он приглядит за всем остальным. Весь день она лихорадочно работала, хватаясь за все, лишь бы не думать о своем поражении и победе соперницы. К вечеру все было готово; она распорядилась, чтобы имущество отправили следом за ней в Птибург, замок, куда она решила удалиться.

До отъезда оставалось еще полчаса, когда к ней провели незнакомого молодого кавалера. Он сообщил, что пришел с поручением от ее брата.

– Господин де Вивонн сожалеет, мадам, что по дворцу распространился слух о вашем отбытии.

– Что мне до этого, месье? – спросила она со своим великолепным презрением.

– Он сообщает, мадам, что придворные могут собраться у западного выхода поглазеть на ваш отъезд, что намерены прийти мадам де Нейи, и герцогиня де Шамбор, и мадемуазель де Роан, и…

Мадам де Монтеспан содрогнулась от ужаса при мысли о таком испытании. Уезжать из дворца, где она была могущественнее любой королевы, под презрительными взглядами и под злобные насмешки стольких недоброжелательниц! После целого дня унижений испить еще и эту последнюю горчайшую чашу… У нее сдали нервы. Нет, такого она не вынесет.

– Передайте брату, месье, я буду ему весьма благодарна, если он устроит, чтобы мой отъезд не привлек ничьего внимания.

– Он просил сообщить, что позаботился об этом, мадам.

– Ага! В таком случае – когда?

– Сейчас. Как можно скорее.

– Я готова. У западного выхода?

– Нет, у восточного. Карета вас ждет.

– А где мой брат?

– Он сядет в карету у ворот парка.

– Почему?

– Потому что за ним следят, и покажись он у кареты, все станет известно.

– Прекрасно. Если месье возьмет мой плащ и эту шкатулку, мы сможем идти.

Они шли самыми малолюдными коридорами; она торопилась, словно чувствуя за собой вину, низко опустив капюшон, и при звуке случайных шагов у нее замирало сердце. Но фортуна была на ее стороне. Они никого не встретили и вскоре оказались у восточного заднего крыльца. По обе стороны двери двое флегматичных швейцарских гвардейцев стояли, опираясь на мушкеты, а фонарь под портиком освещал карету. Дверца была открыта, и закутанный в черный плащ высокий кавалер, протянув руку, помог ей подняться, сел напротив и захлопнул дверцу; карета покатила по главной подъездной дороге.

Мадам де Монтеспан не удивило, что кто-то сел вместе с нею в карету, – тогда было принято ездить с телохранителем, и незнакомец, несомненно, занял место, которое потом займет ее брат. Во всем этом не было ничего необычного. Но когда прошло десять минут, а кавалер не пошевелился и не вымолвил ни слова, она с любопытством на него посмотрела, пытаясь разглядеть в темноте. Взгляд, который она успела на него бросить, садясь в карету, сказал ей, что одет он, как пристало дворянину, а в его поклоне и взмахе руки ее наметанный глаз распознал манеру придворного. Но все известные ей придворные кавалеры были обходительны и болтливы, тогда как этот мужчина был невероятно сдержан и молчалив. Она еще раз попыталась его разглядеть. Шляпа у него была надвинута на глаза, а плащ все так же прикрывал нижнюю часть лица, но ей показалось, что из густой тени под полями он смотрит на нее с тем же вниманием, что и она на него.

Наконец затянувшееся молчание пробудило в ней смутное беспокойство.

– Я уверена, месье, что мы уже миновали ворота, где к нам должен был присоединиться мой брат.

Ее спутник не ответил и не пошевелился. Она решила, что из-за грохота кареты тот ее не услышал.

– Послушайте, месье, – повторила она, наклоняясь к нему, – я говорю, мы проехали то место, где должны были встретиться с господином де Вивонном.

Он и бровью не повел.

– Месье, – вскричала она, – я говорю еще раз, что мы миновали ворота!

По-прежнему никакого ответа.

У нее озноб пробежал по коже. Кто он, этот молчун, и что ему надо? Тут ей пришло в голову, что это, возможно, немой.

– Может быть, месье увечен, – сказала она. – Может быть, месье не способен говорить. Если вы молчите именно поэтому, поднимите, пожалуйста, руку, и мне все станет ясно.

Тот не двинулся и ничего не промолвил.

Ее обуял безумный страх при мысли, что она заперта одна в темноте с этим бессловесным чудовищем. Она завопила от ужаса и попыталась опустить стекло, открыть дверь кареты. Внезапно ее запястье оказалось в железной руке, которая отбросила ее на место. Но сам мужчина по-прежнему не шевелился, и единственными звуками все так же оставались грохот колес, скрип рессор да цокот копыт летящих вперед коней. Версаль остался далеко позади, они ехали по проселочной дороге. Стало еще темней, на небе громоздились тяжелые тучи, вдалеке громыхал гром.

Мадам де Монтеспан откинулась на кожаные подушки и тяжело дышала. Она была не робкого десятка, однако внезапно обрушившиеся на нее неизвестность, страх и бессилие перевернули ее душу. Она забилась в угол, уставившись широко открытыми от страха глазами на того, кто сидел напротив. Если б он произнес хоть слово! Любое откровение, любая угроза и то лучше молчания. Стемнело настолько, что она с трудом различала смутный силуэт, и с приближением грозы тьма с каждой минутой сгущалась. Ветер налетал резкими злыми порывами, вдали по-прежнему глухо ворчало и погромыхивало. Молчание снова сделалось непереносимым. Она должна нарушить его, чего бы это ни стоило.

– Сударь, – произнесла она, – тут какая-то ошибка. Не знаю, по какому праву вы не даете мне опустить окно и сказать кучеру, куда ехать.

Он ничего не ответил.

– Повторяю, сударь, произошла ошибка. Эта карета моего брата, господина де Вивонна, а он не из тех, кто позволяет непочтительно обращаться с сестрой.

Тяжелые капли дождя шлепнулись на стекло. Тучи загустели и опустились ниже. Она уже не различала неподвижной фигуры, но оттого, что незнакомца не стало видно, ей сделалось еще страшнее. Она завопила от ужаса, но от воплей было не больше проку, чем от речей.

– Сударь, – воскликнула она, протянув в темноте руки и вцепившись ему в рукав, – вы меня пугаете! Мне страшно. Я не причиняла вам зла, зачем обижать несчастную женщину? Ответьте мне, ради бога, ответьте!

По-прежнему дождь барабанил в окно, она часто дышала, но помимо этого – ни звука.

– Возможно, вы не знаете, кто я такая! – продолжала она, попытавшись вернуть своему голосу привычную властность, и слова ее падали в полный и непроницаемый мрак. – Вы, возможно, поймете, что ошиблись, сыграв надо мной эту шутку, но будет слишком поздно. Я маркиза де Монтеспан, и я не прощаю неуважения к своей особе. Если вам известна придворная жизнь, вы должны знать и о том, что к моим словам прислушивается сам король. Вы можете увезти меня в этой карете, но, случись мне исчезнуть, меня сразу начнут искать и воздадут преступнику по заслугам, если мне причинят зло. Если вы… О Боже! Смилуйся надо мной!

Из самого сердца тучи ударила синяя молния, и яркая вспышка на мгновение выхватила из тьмы всю округу и внутренность кареты. Не дальше чем на ладонь от ее лица находилось искаженное беззвучным смехом лицо мужчины: рот широко открыт, глаза радостно зажмурены.

В пронзительном свете отчетливо проступала каждая черта – дрожащий красный язык, розовые десны, крупные белые зубы, остистая каштановая бородка клинышком.

Но Франсуазу де Монтеспан охватил леденящий ужас не от внезапной вспышки молнии и не от вида жестоко ухмыляющегося лица, а потому, что этого мужчину она страшилась больше всего на свете и меньше всего ожидала увидеть.

– Морис! – взвизгнула она. – Морис! Это вы!

– Да, женушка, я. После долгой разлуки, как видите, мы снова в объятиях друг друга.

– Ох, Морис, как же вы меня напугали! Как вы могли быть таким жестоким? Почему отказывались мне отвечать?

– Потому что так приятно было молчать и думать о том, что после всех этих лет вы и вправду принадлежите мне и между нами никто не стоит. Ах, женушка, как часто мечтал я об этой минуте!

– Морис, я причинила вам зло, да, зло! Простите меня!

– В нашей семье не прощают, милейшая Франсуаза. Не правда ли, мы снова едем, будто в добрые старые дни, в одной карете? И в какой? В той самой, в которой возвращались из собора, где вы так мило принесли супружеские обеты. Я сидел тогда там же, где сижу сейчас, а вы напротив, я взял вашу ручку – вот так, и пожал ее…

– Злодей, вы мне свернули запястье! Вы мне руку сломали!

– Ничего подобного, женушка! А вспомните, потом вы сказали, как верно будете меня любить, а я потянулся к вашим губкам и…

– Вы с ума сошли! Рассадили мне губу! Ударили кольцом.

– Ударил?! Но кто бы тем весенним днем, когда мы строили планы на будущее, мог подумать, что впереди нас с вами ожидает и это? И это! И это!

Во мраке он яростно наносил ей удары, метя в лицо. Она повалилась на сиденье и прижалась лицом к подушкам. Он же с бешенством и силой безумца продолжал молотить кулаками, под которыми глухо стонала обивка кареты и трещало дерево, не замечая, что разбил себе руки.

– Вот теперь я заставил вас замолчать, – наконец произнес он. – Когда-то я обрывал ваши речи поцелуями. Но жизнь идет, Франсуаза, времена меняются, женщины становятся вероломны, а мужчины ожесточаются.

– Если хотите, можете меня убить, – простонала она.

– И убью, – просто ответил он.

А карета катила себе вперед по сельским дорогам, подпрыгивая и переваливаясь на разбитых колеях. Гроза миновала, однако в той стороне, куда ее умчало, все еще ворчал гром и мелькали далекие вспышки молний. Чисто и холодно сиял месяц, серебря широкие неразгороженные поля, окаймленные тополями, и, проникая в окно кареты, освещал съежившуюся от страха женщину и ее ужасного спутника. Последний теперь восседал, откинувшись на спинку сиденья, скрестив на груди руки и наслаждаясь унижением несчастной, которая причинила ему столько зла.

– Куда вы меня везете? – нарушила она наконец молчание.

– В Портильяк, женушка.

– Но почему в Портильяк? Что вы собираетесь со мной сделать?

– Я заставлю этот лживый язычок умолкнуть навек. Он больше не сможет обманывать мужчин.

– Вы хотите меня убить?

– Можно сказать и так.

– У вас не сердце, а камень.

– Справедливо. Сердце я отдал женщине.

– Поистине, вот кара за мои грехи.

– Будьте уверены, что она воспоследует.

– И я ничем не смогу искупить их?

– Я позабочусь об искуплении.

– У вас при себе шпага, Морис. Раз уж вы так меня ненавидите, почему не убьете меня прямо сейчас? Почему не пронзите мне сердце?

– Будьте уверены, я бы так и сделал, не будь у меня основательных причин не спешить.

– Каких?

– А вот послушайте. В Портильяке я вправе вершить суд всех трех инстанций – верховный, промежуточный и низший. Я там сюзерен и наделен правом судить, выносить приговор и приводить его в исполнение. Это моя законная привилегия. Ваш жалкий король не сумеет даже за вас отомстить, потому что я действую по закону, и он не сможет мне отказать в этом, не восстановив против себя всех сеньоров Франции.

И он рассмеялся, в восторге от собственной хитрости; она же, дрожа с головы до ног, отвернулась, чтобы не видеть его злобного торжества и горящих глаз, закрыла лицо руками и снова принялась молить Господа о прощении за свою несчастную греховную жизнь. Так они и неслись сквозь ночь, увлекаемые резвыми лошадьми, муж и жена, в полном молчании: он – с сердцем, исполненным ненависти, она – страха. Но вот показался огонь жаровни на выступе главной башни, и в темноте перед ними замаячила, нависая, огромная тень. То был замок Портильяк.