Получив записку от брата, мадам де Монтеспан успокоилась и отошла ко сну. Мало кто знал Людовика так хорошо, как она, а ей-то было известно одно из его качеств – мелочное упрямство. Если он сказал, что венчать его будет архиепископ, значит так тому и быть; то есть в эту, по крайней мере, ночь свадьба не состоится, а завтра наступит новый день. Если же отсутствие архиепископа не расстроит планов короля, стало быть, она и вправду лишилась не только красоты, но и ума.

Утром она тщательно и долго готовилась – напудрилась, подрумянилась, посадила у ямочки на подбородке мушку, надела свободное платье фиолетового бархата и жемчужную диадему; так воин перед смертельной схваткой заботливо приводит в порядок оружие. Мадам де Монтеспан не слышала о великом событии, свершившемся ночью, хотя оно было у всех на устах: из-за высокомерия и злоязычия она осталась при дворе без друзей и близких знакомых. Поэтому встала она в отменном настроении, и мысли ее были сосредоточены на одном – добиться у короля аудиенции.

Она все еще прихорашивалась в будуаре, когда паж сообщил, что король ожидает ее в гостиной. Мадам де Монтеспан не поверила собственным ушам. Она все утро ломала голову, как исхитриться и проникнуть к нему, а он – неслыханная удача! – сам пожаловал в ее покои. Бросив в зеркало последний взгляд, она поспешила к монарху.

Король стоял спиной к двери, рассматривая висящую на стене картину Снейдерса, но, услышав, как хлопнула дверь, повернулся и шагнул ей навстречу. Она бросилась к нему с радостным восклицанием, протянув руки и всем своим существом излучая любовь; он, однако, нежным, но решительным жестом пресек этот порыв. Она уронила руки, губы у нее задрожали, в глазах появились тревога и страх. В таком настроении она короля раньше не видела, и что-то ей подсказало: на этот раз его воля сильнее ее.

– Вы на меня гневаетесь! – воскликнула она.

Он шел к ней с твердым намерением с порога объявить о состоявшейся свадьбе, но теперь, видя ее красу и ее любовь, почувствовал, что убить ее на месте и то было бы милосердней. Пусть услышит о свадьбе из других уст, все равно скоро узнает. К тому же, возможно, так удастся избежать сцены, при мысли о которой он внутренне содрогался. Ему и без того предстоит очень трудная задача. Эти мысли мгновенно промелькнули у него в голове, а она столь же быстро уловила их во взгляде устремленных на нее карих глаз.

– Вы пришли мне что-то сказать, но не решаетесь. Благослови Господь ваше доброе сердце, которое остановило жестокие речи!

– Нет-нет, мадам, – произнес Людовик, – я бы не хотел быть жестоким. Я не могу забыть, что все эти годы ваши остроумие и красота дарили свет моей жизни и блеск моему двору. Но времена меняются, мадам, и долг перед всем миром повелевает мне отказаться от личных привязанностей. Я считаю, что со всех точек зрения нам лучше поступить так, как мы условились несколько дней назад, то есть вам следует удалиться от двора.

– Удалиться, сир! Надолго ли?

– Удалиться без возврата, мадам.

Она застыла, сжав руки, побледнев и не сводя с него глаз.

– Само собой разумеется, я сделаю все возможное, чтобы ваша жизнь вдали от двора была счастливой. Вы вольны сами назначить себе содержание; для вас будет построен замок в любом уголке Франции, где вы пожелаете, однако не ближе чем в двадцати милях от Парижа. Также и угодья…

– Ох, сир, неужели вы думаете, что все это способно возместить мне вашу утраченную любовь?

Сердце окаменело у нее в груди. Если б он говорил со страстью и гневом, она бы еще могла надеяться переубедить его, как бывало; но эта мягкая и вместе с тем решительная манера – что-то новое, и мадам де Монтеспан поняла, что тут все ее ухищрения тщетны. Его самообладание бесило ее, однако же она огромным усилием держала себя в руках, пытаясь сохранить внешнюю покорность, отнюдь не свойственную ее высокомерной и мстительной натуре; но скоро она уже не могла сдерживаться.

– Мадам, – продолжал он, – я основательно все обдумал; как я скажу, так и будет. Иного выхода нет. Мы должны расстаться, и сделать это надлежит быстро и разом. Поверьте, мне от этого тоже мало радости. Я приказал вашему брату прибыть с экипажем к задним дверям в девять вечера, рассудив, что, возможно, вы пожелаете отбыть с наступлением темноты.

– Чтобы скрыть мой позор от хихикающих придворных! Очень мило, сир, что об этом подумали. Хотя, быть может, и это тоже ваш долг, раз уж нынче нам столько говорят о долге, ибо кто, как не вы…

– Знаю, мадам, знаю. И признаю. Я вас глубоко обидел и, поверьте, готов загладить это всем, что в моих силах. Нет, не смотрите на меня с таким гневом, я вас прошу. Пусть от нашей последней встречи останутся только приятные воспоминания.

– Приятные воспоминания! – Вся мягкость и покорность разом с нее слетели, в голосе зазвучали стальные ноты презрения и гнева. – Приятные воспоминания! Приятные, вероятно, вам, тому, кто избавляется от женщины, чью судьбу покалечил, и может теперь найти ей замену, не опасаясь встретить в салонах при дворе напоминающий о вероломстве бледный лик. Но мне-то, мне, томящейся в каком-нибудь далеком глухом поместье, мне, отвергнутой мужем, презираемой сыновьями, ставшей притчей во языцех для всей Франции, мне, оторванной от всех прелестей жизни, от человека, любя которого я всем пожертвовала, – мне-то достанутся воистину приятные воспоминания, не сомневайтесь!

Глаза короля загорелись ответным гневом, однако он изо всех сил себя обуздывал. Когда подобное столкновение происходит между самым гордым мужчиной и самой высокомерной женщиной Франции, кому-то приходится уступить. Он понимал, что уступить должен он, но как нелегко далось это его самодержавной натуре!

– Мадам, – произнес он, – вы ничего не добьетесь, бросая слова, которые вам не пристало говорить, а мне – слушать. Будьте справедливы, признайте: я умоляю там, где мог бы просто распорядиться. Вместо того чтобы приказать вам как моей подданной, я уговариваю вас как друга.

– О, вы слишком внимательны, сир! Отношения, что нас связывали на протяжении двадцати с лишним лет, едва ли оправдывают эту вашу снисходительность. Я и впрямь должна благодарить вас за то, что вы не прислали за мной гвардейских лучников или не выпроводили меня из дворца под конвоем мушкетеров. Чем же мне, сир, отблагодарить за подобную снисходительность?

И она присела в глубоком реверансе, саркастически улыбаясь.

– Ваши слова язвят, мадам.

– Уязвлено мое сердце, сир.

– Нет, Франсуаза, будьте же благоразумны, я вас умоляю. Мы оба давно уже не молоды.

– Вы изволите милостиво намекать на мои годы.

– Ах, вы переиначиваете смысл моих слов! Хорошо, я умолкаю. Возможно, мадам, вы меня больше не увидите. Вы ни о чем не желаете спросить на прощание?

– Всеблагой Боже! – воскликнула она. – Да мужчина ли это? И есть ли у него сердце? И эти ли губы так часто твердили мне о любви? И эти глаза так пылко глядели в мои? Неужели вы способны отбросить женщину, чья жизнь принадлежала вам, с такой же легкостью, с какой отказываетесь от дворца в Сен-Жермене, когда построен другой, пороскошней? Так вот чем закончились все клятвы, нежные шепотки, уговоры, обещания… Вот чем!

– Нет, мадам, это мучительно для нас обоих.

– Мучительно! Я что-то не вижу муки у вас на лице. Я читаю на нем гнев за то, что посмела сказать правду, и еще радость облегчения, оттого что вы сделали свое гнусное дело. Но мука… где она? Ах, когда меня тут не будет, для вас все станет куда проще, правда? И вы сможете вернуться к вашей гувернантке…

– Мадам!

– Да, да, я вас не боюсь! Поступайте со мной, как заблагорассудится, но я все знаю. Не думайте, что я слепа. Значит, вы бы с ней даже и повенчались! Вы, потомок Людовика Святого, и она, вдовица Скаррона, несчастная поденщица, которую я пригрела из жалости! Ох, как захихикают ваши придворные! Как застрочат перьями поэтишки! Как начнут перешептываться острословы! Вы об этом, понятно, не знаете, но вашим друзьям это не совсем безразлично.

– Конец моему терпению! – с бешенством воскликнул король. – Мадам, я ухожу, и ухожу навсегда.

Но ярость заставила ее забыть об осторожности и опасности. Она преградила ему путь – лицо раскраснелось, глаза горят, подбородок слегка задран, нога в белой атласной туфельке постукивает по ковру.

– Вы торопитесь, сир? Она, несомненно, вас ждет.

– Позвольте пройти, мадам.

– Но признайтесь, мой бедный государь, ночью вас постигло разочарование. А гувернантка, какой удар для нее! Великий Боже, какой удар! Архиепископ не прибыл. Венчание не состоялось. И всем милым планам – конец! Разве не обидно?

Людовик в изумлении воззрился на ее прекрасное лицо, искаженное яростью, и подумал, уж не помутился ли у нее от горя рассудок. В противном случае как прикажете понимать слова про архиепископа и разочарование? С его стороны недостойно строго взыскивать с женщины в таком помрачении. Нужно ее успокоить, но, главное, нужно поскорей уйти.

– У вас на хранении много моих семейных драгоценностей, – сказал он. – Прошу вас оставить их себе как ничтожный знак моего расположения.

Он рассчитывал сделать ей приятное и успокоить, однако в следующее мгновение она уже горстями хватала из стенного шкафчика драгоценные камни и швыряла ему под ноги. Алые, желтые и зеленые твердые капельки со звоном подскакивали, вспыхивали, подпрыгивали на паркете, постукивали о широкие дубовые плинтусы.

– Пригодятся гувернантке, если архиепископ наконец приедет! – воскликнула она.

Тут он совсем уверился, что она потеряла рассудок. Его осенило, как воззвать к тому, что было в ней мягким и нежным. Он поспешил к двери, приоткрыл ее и что-то шепнул. Вошел отрок, его золотистые волосы падали длинными локонами на черный бархатный камзол. То был их младший сын, граф Тулузский.

– Я подумал, что вам захочется с ним попрощаться, – произнес Людовик.

Она застыла, не сводя с них глаз, словно до нее не дошел роковой смысл этих слов, но вдруг разом постигла, что лишается не только возлюбленного, но и детей, что та, другая, будет их видеть, разговаривать с ними, завоевывать их любовь, ей же предстоит жить вдали от них. В ней разом пробудилось все, что есть в женщине злого и жестокого, на какой-то миг она и впрямь лишилась рассудка, как опасался король. Если у нее отнимают сына, так пусть он никому не достанется! Среди ее сокровищ был изукрашенный драгоценностями кинжал, удобное оружие. Она схватила кинжал и кинулась к съежившемуся от ужаса мальчику. Людовик с криком бросился ей наперерез, но короля опередили. В открытую дверь ворвалась женщина и успела перехватить занесенную руку. Две царственные женщины покачнулись в мгновенной схватке, и кинжал упал к их ногам. Перепуганный Людовик поднял кинжал и, схватив за руку младшего сына, выбежал из покоев. Франсуаза де Монтеспан отступила, шатаясь. Ее пригвоздил к месту твердый и решительный взгляд другой Франсуазы, женщины, само существование которой омрачало жизнь маркизы в самые роковые минуты.

– Я спасла вас, мадам, от шага, в котором вы бы первая стали раскаиваться.

– Спасли! Вы же меня до этого и довели!

Низвергнутая фаворитка прислонилась к высокой спинке оттоманки, опершись руками на бархатный валик. Глаза ее сверкали из-под приспущенных век, белые зубы блестели за полуоткрытыми губами. То была истинная Франсуаза де Монтеспан, изготовившаяся к прыжку гибкая хищница, ничего общего не имевшая с той покорной, вкрадчивой Франсуазой, чьи кроткие речи вернули ей короля. Мадам де Ментенон в схватке порезала руку, с кончиков пальцев капала кровь, но ни у той ни у другой не было времени обращать на это внимание. Твердый взгляд ее серых глаз сверлил побежденную соперницу, как слабую и коварную тварь, которую способна подчинить только сильная воля.

– Да, именно вы меня до этого довели, вы, нищенка, которую я подобрала. Что было у вас за душой? Ничего, совсем ничего, если не считать имени, над которым все потешались. А что дала вам я? Все. Деньги, положение, доступ ко двору. Все это вы получили благодаря мне. И теперь вы надо мной издеваетесь!

– Мадам, я не издеваюсь над вами, я жалею вас всей душой.

– Жалеете? Ха-ха! Вдовица Скаррон жалеет наследницу Мортемаров! Отправляйтесь со своей жалостью туда, где пребывают ваша благодарность и ваше достоинство. Вот тогда мы сможем вздохнуть спокойно.

– Ваши слова не задевают меня.

– Вполне допускаю: вы бесчувственны.

– Когда совесть спокойна, чувства не имеют значения.

– А, так совесть вас не гложет?

– По этому поводу – нет.

– Господи! Могу представить, насколько чудовищны поводы, когда гложет!

– Я никогда не желала вам зла.

– Не желали мне зла? О женщина, женщина!

– Чего же плохого я вам сделала? Король приходил ко мне поглядеть, как учатся дети. Он оставался. Он беседовал со мной. Спрашивал, что я думаю о том или о другом. Могла ли я отмалчиваться? Или лицемерить?

– Вы настроили его против меня.

– Я и вправду могла бы гордиться, когда б обратила его к добродетели.

– В ваших устах это слово звучит красиво.

– Хотела бы я услышать его из ваших.

– Итак, вы сами признались, что украли у меня любовь короля, о добродетельнейшая из вдовушек!

– Я думала о вас только с благодарностью – и только хорошее. Как вы не уставали мне напоминать, вы были моей благодетельницей. В напоминаниях не было нужды, ибо я и сама ни на минуту об этом не забывала. Но поскольку король хотел знать мое мнение, я, не отрицаю, сказала, что грех – всегда грех и что его величество прибавит себе достоинства, если порвет греховные узы.

– Или свяжет себя новыми.

– Узами долга.

– Фу! Меня тошнит от вашего лицемерия! Уж коль скоро вы выдаете себя за монашку, почему вы не там, где им только и место? Но вам бы снимать сливки и с мирской, и с монастырской жизни – разве не так? Пользоваться всем, что есть при дворе, и в то же время строить из себя святую отшельницу. Но меня не провести! Мне открыты самые потаенные уголки вашей души. Я была честной и если что делала, так делала на глазах у всего света. А вы со всеми вашими прелатами, да духовными наставниками, да молитвенными скамеечками и молитвенниками – думаете, вам удастся меня обмануть, как всех остальных?

Серые глаза соперницы в первый раз вспыхнули, и она шагнула вперед, осуждающе воздев белую руку.

– Обо мне можете говорить что угодно, – произнесла она. – Для меня ваши слова значат не больше, чем болтовня длиннохвостого попугая в вашей приемной. Но не трогайте того, что свято. Ах, если б вы только обратились мыслями к вещам святым, если б только смогли заглянуть себе в душу и увидеть, пока не поздно, в какой греховной мерзости вы погрязли! А ведь что бы вы могли совершить! Его душа была у вас – как глина под пальцами гончара. Если бы вы обратили его к высоким мыслям, наставили на путь добродетели, пробудили все благородство и доброту, заложенные в его натуре! Соверши вы это, вас бы любили и благословляли ваше имя и в лачугах, и во дворцах. Так нет же! Вы тянули его вниз; вы расточили его молодые годы; вы оторвали его от жены; вы запятнали его зрелость. Дурное поведение того, кто так вознесен, порождает преступления среди тысяч тех, кто ищет в нем пример для подражания; и все это, все ложится грехом на вашу душу. Одумайтесь, мадам, ради Господа нашего, одумайтесь, пока есть время! Хоть вы и прекрасны, дни вашей жизни, как и моей, сочтены и отмерены. И когда поседеют эти каштановые локоны, когда провалятся эти беломраморные щеки и затуманится ясный взгляд, – вот тогда пусть пожалеет Господь запятнанную грехами душу Франсуазы де Монтеспан!

От пророческих слов и проникновенного взгляда мадам де Ментенон соперница потупилась. На мгновение она впервые в жизни примолкла и устрашилась; но тут же к ней вернулись и дерзость, и насмешливость. Она подняла голову и произнесла с презрительной улыбкой:

– Благодарю вас, но я уже обзавелась духовным наставником. Не обольщайтесь, мадам, вам не удастся пустить мне пыль в глаза. Я вас знаю, и знаю прекрасно!

– Напротив, вы знаете куда меньше, чем я ожидала. И раз уж вы настолько хорошо меня знаете, скажите, кто я такая?

В ответе соперницы прорвались вся ее горечь и ненависть:

– Вы гувернантка моих детей и тайная любовница короля.

– Ошибаетесь, – спокойно возразила мадам де Ментенон. – Я гувернантка ваших детей и супруга короля.