Если американец рассчитывал короткой этой фразой удивить или порадовать спутника, то его ожидало горькое разочарование; де Катинат подошел к нему с участливым и озабоченным выражением и осторожно опустил руку ему на плечо.

– Друг мой, – произнес он, – я думал о своем и забыл о вас. Я слишком много думал о собственных ничтожных невзгодах и слишком мало – о том, что пережили вы по моей милости. Падение с лошади оглушило вас сильней, чем вам кажется. Прилягте на солому, попытайтесь немного соснуть, а там, глядишь…

– Да говорю же вам, что епископ во дворце! – раздраженно воскликнул Эймос Грин.

– Разумеется. Вот здесь, в кувшине, вода. Сейчас я намочу шейный платок и обвяжу вам лоб…

– Святые небеса! Вы что, не понимаете?! Епископ уже там.

– Там, там, – попробовал успокоить его де Катинат. – Конечно там. У вас нигде не болит?

Американец возмущенно замахал кулаками.

– Вы думаете, я спятил, – воскликнул он, – но видит Бог: спятить можно от вас! Если я говорю, что послал епископа, значит я об этом позаботился. Помните, я вернулся поговорить с вашим другом майором?

Теперь настал черед гвардейца изумиться.

– И что же?! – воскликнул он, схватив американца за руку.

– Когда мы посылаем разведчика в лес, то через час, если дело того стоит, отправляем следом другого, так что хотя бы один возвращается с целым скальпом. Это правило ирокезов, и хорошее, скажу я вам, правило.

– Господи! Неужто вы и вправду меня спасли?

– Не когтите мне руку, как скопа – форель! Я вернулся к майору и попросил его, когда он будет в Париже, проехать мимо дома архиепископа.

– Дальше, дальше!

– Я показал ему кусочек мела. «Если мы побываем в этом доме до вас, – сказал я ему, – слева от косяка вы увидите большой крест. Если креста не будет, отодвиньте засов, войдите и попросите епископа прибыть во дворец. И чтоб не жалел лошадей!» Майор выезжал через час после нас; к половине одиннадцатого он уже должен был быть в Париже; не позже одиннадцати епископ должен был сесть в карету, а около половины первого прибыть в Версаль… Боже мой, уж не рехнулся ли он у меня!

Немудрено, что молодой следопыт пришел в ужас от последствий, какие возымело его сообщение. Спокойный, неторопливый по натуре американец был не способен резко переходить из одной крайности в другую, как то было свойственно горячему французу. Де Катинат, сбросивший путы перед тем как прилечь, теперь метался по камере, пританцовывал и размахивал руками, и его тень, искаженная лунным светом, дергалась на стене. Наконец он бросился обнимать товарища, обрушив на того поток благодарностей, восклицаний, похвал и обещаний, похлопывая его по спине и прижимая к груди.

– Если б только я мог для вас что-нибудь сделать! – воскликнул он. – Если бы мог!

– Можете. Ложитесь на солому и спите.

– И подумать только, что я еще насмехался над вами! О, как вы отыгрались!

– Ради всего святого, ложитесь и постарайтесь уснуть!

Уговорами и настояниями Эймос Грин снова уложил своего восторженного спутника на бедное ложе, а вместо одеяла набросал сверху соломы. Де Катинат и так был измотан событиями этого дня, а неуемная радость его совсем доконала. Силы покинули гвардейца, веки упали как свинцовые, голова погрузилась в мягкую солому; последнее, что он помнил, – неутомимый американец сидит по-турецки и при свете месяца неистово работает над поленом длинным ножом.

Молодой гвардеец так устал, что проснулся, когда давно перевалило за полдень и солнце сияло в безоблачном небе. Хотя весь он был засыпан соломой и над головой у него поднимался грубо отесанный каменный свод, он в первый миг не мог понять, где находится. Но тут на него разом нахлынули события предыдущего дня – поручение, засада, заключение в темницу, – и он вскочил на ноги. Его товарищ, который дремал в уголке, тоже вскочил, схватившись за нож и устремив на дверь недобрый взгляд.

– А, это вы, – сказал он. – А я было подумал – тюремщик.

– Значит, здесь кто-то был?

– Да, коротышка в черном принес две булки и кувшин воды в самую рань, когда я устраивался соснуть.

– Он что-нибудь говорил?

– Нет.

– Его зовут Симон.

– Он самый. Принес и ушел. Я подумал: может, нам его захватить, когда снова явится?

– Но как?

– Свяжем ему ноги стременными ремнями, он, пожалуй, не скинет их так просто, как мы.

– А дальше?

– Ну, он скажет, где мы и что нас ожидает.

– Зачем? Какое это имеет значение, раз поручение выполнено?

– Для вас, может, и не имеет – у каждого свои вкусы, – а для меня очень даже имеет. Я не привык сидеть в камере, как медведь в яме, и гадать, как надумают со мной поступить. Для меня это внове. По мне, и Париж – местечко тесноватое, но по сравнению с камерой он ровно прерия. Человеку с моими привычками здесь нечего делать, и я намерен отсюда убраться.

– Друг мой, нам поможет лишь терпение.

– Не уверен. Ломик и колышки помогут куда лучше.

Он распахнул куртку и извлек на свет короткий железный стержень, покрытый ржавчиной, и три толстых колышка.

– Откуда они у вас?

– Плоды ночной работы. Стержень из каминной решетки. Пришлось попотеть, пока выломал. А колышки я вырезал из того полена.

– Но зачем?

– А вот посмотрите. Первый колышек – для дырки, которую я проделал между камнями. Второе полено сойдет вместо молота. Два удара – и колышек крепко сидит в стене, на него можно опереться всей тяжестью. Два других загоняем в дырки повыше – так и так. Пожалуйста! Теперь на них можно стоять и глядеть в окно, и на пальцы ног невелика нагрузка. Попробуйте.

Де Катинат вскарабкался по стене и жадно приник к решетке.

– Зáмок мне не знаком, – сказал он, покачав головой. – Окрест Парижа их десятка три, но вот в каком из них мы – не угадать. И к кому мы попали? Жаль, нигде не видно герба, это могло бы помочь. Нет, вон герб на среднике окна. Только не разглядеть, слишком далеко. Ручаюсь, Эймос, что ваши глаза острее моих и вы сможете рассмотреть, что изображено вон на том орнаментальном щите.

– На чем?

– На плитке из камня посредине окна.

– Да, мне хорошо видно. На мой взгляд, напоминает трех грифов, усевшихся на бочонок черной патоки.

– Вероятно, три ястреба в верхней трети щита над башней. Герб Прованс-де-Отвиллей. Только этого не может быть. У них нет замков ближе чем за сто миль отсюда. Нет, не могу сообразить, куда мы попали.

Соскакивая, он ухватился за один из прутьев решетки. К его изумлению, прут остался у него в руках.

– Глядите, Эймос, глядите! – закричал де Катинат.

– Ага, обнаружили! Это я ночью поработал.

– Чем? Ножом?

– Нет, ножом ничего не вышло. Но когда я выломал из камина железку, дело пошло. Я вставлю прут на место, а то снизу могут заметить.

– Они все вынимаются?

– Пока только один, но ночью мы вытащим и остальные. Вы можете извлечь этот прут и действовать им, а я поработаю ломиком над другим. Видите – камень тут мягкий, поскребешь-поскребешь – и будет канавка, а по ней уже и прут легко вытащить. До утра мы, пожалуй, успеем расчистить выход.

– Даже если мы и окажемся во дворе, как выбраться оттуда?

– Всему свое время, друг. Вы бы, чего доброго, могли застрять в Кеннебеке, не зная, как перебраться через Пенобскот. Но во дворе хотя бы больше воздуха. Сперва снимем решетку, а там будет видно.

Днем два приятеля не рискнули работать, опасаясь, как бы их не застиг врасплох тюремщик или не заметили снизу. Никто их не беспокоил, они съели булки, запивая водой, с аппетитом людей, которые знают, что значит остаться даже без такого скудного рациона. Как только стемнело, они взобрались на колышки и принялись скоблить камень, время от времени дергая за прутья. Ночь выдалась дождливая, бушевала гроза, но им было прекрасно все видно, тогда как сами узники были надежно укрыты от взглядов в тени оконной ниши. Еще до полуночи они извлекли второй прут, и уже начал поддаваться третий, когда какой-то шорох заставил их обернуться. Посреди камеры стоял тюремщик, открыв рот и уставившись на них во все глаза.

Де Катинат его первым заметил и прыгнул на него с прутом в руке; но тюремщик бросился к двери и захлопнул ее за собой в тот самый миг, как пущенный американцем ломик просвистел у него над ухом и вылетел в коридор. Брякнул засов. Друзья обменялись взглядами. Гвардеец пожал плечами, его товарищ присвистнул.

– Пожалуй, бессмысленно продолжать, – сказал де Катинат.

– Отчего же? Чем приниматься за новое, можно с таким же успехом вернуться к старому. Пролети мой штырь на дюйм ниже, я бы его свалил. Может, его еще хватит удар или он себе шею сломает на лестнице. Мне теперь нечем работать, но пара-другая скребков вашим прутом – и готово дело. Ан нет! Вы правы, нам воздают по заслугам.

Загудел большой зáмковый колокол, послышались громкие голоса, топот ног по камням. Прозвучали хриплые команды, раздался лязг ключей в замочных скважинах. Все эти звуки, внезапно наполнившие ночное безмолвие, увы, слишком красноречиво свидетельствовали о том, что объявлена тревога. Эймос Грин повалился на солому, сунув руки в карманы, а де Катинат угрюмо прислонился к стене, приготовившись к худшему. Однако минуло пять минут, потом еще столько же, и никто не пришел. Гам во дворе продолжался, но в коридоре перед темницей все было спокойно.

– Что ж, вытащу-ка я, пожалуй, этот прут, – произнес наконец американец, встал и подошел к окну. – По крайней мере, посмотрим, из-за чего весь этот кошачий концерт.

С этими словами он влез по колышкам и выглянул во двор.

– Поднимайтесь ко мне! – возбужденно крикнул он гвардейцу. – Они там другую игру затеяли, да такую, что им сейчас не до нас.

Де Катинат взобрался к окну, и они вместе стали смотреть. Внизу, в каждом углу двора, полыхало по жаровне, повсюду сновали люди, многие с факелами в руках. По мрачным серым стенам метались блики желтого пламени, подчас взлетая так высоко, что и самые высокие башни вспыхивали золотом на фоне черного неба, а подчас от порывов ветра факелы почти гасли, едва освещая щеку факелоносца. Главные ворота были открыты, а у маленькой двери прямо напротив окошка темницы стояла карета, только что, по всей видимости, вкатившая во двор. Колеса и дверцы ее были забрызганы бурой грязью, обе лошади тяжело поводили боками и были взмылены, словно долго бежали рысью. Мужчина в шляпе с пером, закутанный в длинный плащ, спустился из кареты, обернулся и выволок кого-то. Тот упирался. Последовали небольшая заминка, крик, толчок – и обе фигуры скрылись за дверью. Дверца захлопнулась, карета отъехала, факелы и жаровни потухли, большие ворота снова закрыли, и воцарилась прежняя тишина.

– Ну и ну! – изумленно произнес де Катинат. – Уж не захватили ли они еще одного королевского гонца?

– Скоро в этой темнице освободятся места для двоих, – заметил Эймос Грин. – Если нам не будут мешать, мы здесь недолго задержимся.

– Куда, интересно, подевался тюремщик?

– Пусть отправляется куда угодно, только подальше. Дайте-ка ваш прут. Этот уже поддается. Еще немного – и мы его вытащим.

Американец принялся яростно скрести, углубляя канавку, чтобы вынуть последний прут. Вдруг остановился и прислушался.

– Клянусь небом, снаружи тоже кто-то работает!

Оба притихли. Со двора доносились удары молотков, визг пилы и стук бревен и досок.

– Чем они там заняты?

– Ума не приложу.

– Вы их видите?

– Нет, они под самым окном.

– По-моему, я тоньше вас, и мне легче пролезть, – сказал де Катинат.

Он просунул в отверстие голову, шею и плечо и надолго так замер. Его товарищ уже начал подумывать, не застрял ли он там, и потянул его за ноги, чтобы освободить, но гвардеец легко выбрался сам.

– Они что-то строят, – прошептал он.

– Строят?

– Да. Их четверо, работают с фонарем.

– Но что они могут там строить?

– По-моему, какой-то навес. Я разглядел на земле четыре гнезда, сейчас они устанавливают в них столбы.

– Нам, однако, не удастся сбежать, пока эти четверо торчат под окном.

– Нечего и думать.

– Но хотя бы с решеткой разделаемся.

Шум под окном все нарастал, в нем тонуло тихое поскребывание прута о камень. Американец добрался до основания последнего прута и осторожно потянул на себя. Но в тот миг, когда он его извлекал, прямо перед окном возникла, застя лунный свет, голова с копной спутанных волос, торчащих из-под шерстяной шапки. Внезапное это явление застало Эймоса Грина врасплох, он выпустил прут, и тот, чиркнув о край подоконника, вывалился наружу.

– Эй, ты, дубина стоеросовая! – закричал кто-то снизу. – У тебя не руки, а крюки, ты что, инструмент держать не можешь? Десять тысяч чертей! Ты мне плечо сломал.

– Да что у тебя там такое? – раздалось в ответ. – Клянусь Богом, Пьер, будь ты так же скор на работу, как на язык, стал бы во Франции первым плотником.

– Что такое, образина ты эдакая? А то, что ты на меня инструмент уронил.

– Я?! Я ничего не ронял.

– Болван несчастный! Думаешь, я поверю, будто железо с неба сыплется? Говорю же, ты меня ушиб, бестолочь ты неуклюжая и безмозглая!

– Пока еще не ушиб, – ответил тот, кто был наверху, – но клянусь Святой Девой, если ты не заткнешься, то сейчас спущусь и пришибу!

– Замолчите, бездельники! – строго одернул третий голос. – Если к рассвету не будет готово, кое-кому придется держать ответ.

И вновь застучали молотки, заскулила пила. Голова мелькала в окне, то исчезая, то появляясь. Очевидно, человек расхаживал по возведенному под окном настилу, однако и не думал присматриваться к темной квадратной дыре в стене. Когда плотники, закончив работу, наконец ушли, уже развиднелось и холодный свет раннего утра начал просачиваться во двор. Только тогда пленники рискнули подобраться к окну и посмотреть, что это возводили всю ночь. От того, что предстало их взорам, у них перехватило дыхание. То был эшафот.

Они могли его хорошо рассмотреть – зловещий помост, сбитый из темных старых досок, и в прошлом, видимо, частенько служивших для этой цели. Одним краем он упирался в стену под окном, которая его и поддерживала, другой был на расстоянии добрых двадцати футов и кончался широкой деревянной лестницей, спускавшейся до земли. В центре платформы стояла плаха, вся изрубленная поверху, в ржавых кровавых пятнах.

– По-моему, самое время удирать, – сказал Эймос Грин.

– Наша работа, Эймос, оказалась напрасной, – печально ответил де Катинат. – Что бы нас ни ждало – а это зрелище не сулит ничего хорошего, – покоримся судьбе, как подобает смельчакам.

– Бросьте, приятель, путь открыт! Лезем в окно.

– Бессмысленно. В дальнем конце двора я вижу цепочку вооруженных солдат.

– Цепочку солдат? В этот-то час?

– Да. А вон и еще, там, у главных ворот. Господи Всемогущий, а это что еще такое?

Пока он говорил, дверь напротив их окна распахнулась и из нее выступила необычная процессия. Ее открывали две дюжины слуг; они шли попарно, несли алебарды и все как один были одеты в каштанового цвета ливреи. Следом шествовал огромный бородатый детина; он был без плаща, рукава его грубой рубахи были засучены выше локтя, на левом плече покоился огромный топор. За ним шел священник с открытым требником, он бормотал под нос молитвы, а рядом – женщина в черном платье, с обнаженной шеей; ее голова и лицо были скрыты под черной шалью. По другую ее сторону, приотстав на полшага, шел высокий худой мужчина с огромным выступающим носом и злобным багровым лицом. На нем была плоская бархатная шапочка с одиноким орлиным пером; перо закрепляла алмазная пряжка, мерцавшая в утреннем свете. Но его темные глаза блестели ярче бриллианта, они горели под кустистыми бровями безумным огнем, зловещим и жутким. На ходу он весь дергался, по лицу пробегали гримасы, у него был такой вид, словно он с неимоверным трудом сдерживает ликование, рвущееся из самых глубин души. Замыкали странное шествие еще двенадцать вассалов в платье каштанового цвета.

У подножия эшафота женщина замешкалась, но спутник подтолкнул ее с такой силой, что она споткнулась о нижнюю ступеньку лестницы и упала бы, не уцепись за рукав священника. Взойдя по лестнице, она увидела наводящую ужас плаху, испустила вопль и отшатнулась. Но мужчина снова ее подтолкнул, а двое вассалов схватили за руки и повлекли к палачу.

– О Морис, Морис, – умоляла она. – Я не готова расстаться с жизнью. О Морис, прости меня, как и сам уповаешь на прощение! Морис! Морис!

Она рванулась к мужчине в бархатной шапочке, чтобы уцепиться за руку, за рукав, но он стоял, сжимая эфес шпаги, пожирая ее взглядом, и лицо его искажало дьявольское веселье. При виде этой жуткой издевательской ухмылки мольба застыла у нее на губах. С таким же успехом можно молить горную лавину или водоворот. Женщина отвернулась и сбросила шаль, открыв лицо.

– Ах, сир! – воскликнула она. – Сир! Если б вы меня сейчас видели!

И этот крик, и это прекрасное бледное лицо словно шпагой пронзили де Катината, наблюдавшего за всем из окна, ибо у плахи стояла та, кто еще вчера была самой могущественной, остроумнейшей и красивейшей женщиной Франции, – Франсуаза де Монтеспан, бывшая фаворитка короля.