Наемные вояки удивились не меньше гвардейца, обнаружив, что столь необычным образом повторно захватили в плен гонца, которого считали пропавшим. Когда красный балахон возничего был сорван и под ним оказался молодой американец в темном платье, посыпались проклятия и изумленные восклицания.

– Тысяча чертей! – воскликнул кто-то. – И этот паршивец Латур уверял нас, что парень мертв!

– Но как он сюда попал?

– И где Этьенн Арно?

– Он заколол Этьенна. Глядите, какая рана!

– Ого! Посмотрите на руки этого негодяя! Он его заколол и надел его шляпу и балахон.

– Что? Когда мы были всего в двух шагах?

– Ну да. А то откуда ему тут взяться?

– Будь я проклят! – воскликнул майор Деспар. – Я не жаловал старину Этьенна, но нам случалось посидеть с ним за чаркой вина, и уж я позабочусь об отмщении. Давайте-ка набросим ему вожжи на шею и вздернем на этом дереве.

Услужливые руки принялись было распрягать убитую лошадь, но тут де Вивонн протолкался в их маленький круг и решительно пресек преступление.

– Попробуйте его тронуть – заплатите жизнью, – бросил он.

– Но он же убил Этьенна Арно!

– За это с него можно будет спросить в другой раз. А сегодня он – гонец короля. С другим все в порядке?

– Да, вот он.

– Свяжите второго – и тоже в карету. Снимите упряжь с убитой лошади. Так! Де Карнак, запрягайте свою, а сами садитесь на козлы. Будете править, ехать нам не так далеко.

Лошадей быстро заменили, Эймоса Грина усадили рядом с де Катинатом, и вот карета потащилась вверх по крутому косогору, по которому недавно так стремительно съехала. С момента пленения американец не вымолвил ни слова; пока решалась его судьба, он бесстрастно стоял, скрестив на груди руки. Но теперь, снова оказавшись один на один с товарищем, он нахмурился и ворчливо пробормотал с обидой человека, к которому несправедлива фортуна:

– Что за проклятые лошади! Американский конь – тот бы плюхнулся в воду, как утка. Сколько раз я гонял моего старого жеребца Сагамора[143] через Гудзон. Переплыли бы реку, а там прямая дорога на Париж.

– Дорогой друг, – воскликнул де Катинат, тронув связанными руками связанные запястья американца, – можете вы простить мне слова, что я вам сказал по дороге из Версаля?

– О чем вы? Я и думать о них забыл.

– Вы были тысячу раз правы, а я, как вы верно заметили, – болван, слепой упрямый болван. С каким благородством вы остались мне верным товарищем! Но как вы оказались на козлах? Ни разу в жизни я так не удивлялся, как в ту минуту, когда увидел ваше лицо.

Эймос Грин хихикнул от удовольствия.

– Я так и подумал, что вы, верно, удивились бы, узнав, кто правит каретой, – сказал он. – Когда меня вышибло из седла, я затих на дороге, отчасти потому, что хотел отдышаться, отчасти же потому, что мне показалось куда полезнее для здоровья полежать, чем подниматься, – я ведь слышал, как бряцают их шпаги. Потом все столпились вокруг вас, а я скатился в придорожную канаву, ползком добрался до развилка и под деревьями прокрался к карете, воспользовавшись тем, что меня еще не хватились. Тут меня осенило, что вызволить вас можно только одним путем. Возница откинулся на козлах, обернувшись, – хотел посмотреть, что творится сзади. Я вытащил нож, вспрыгнул на переднее колесо – и он у меня навеки замолк.

– Как? Без единого звука?

– Я недаром пожил среди индейцев.

– А дальше?

– Я отволок его в канаву и надел на себя его шляпу и балахон. Скальп снимать я с него не стал.

– Снимать скальп! Господи Всемогущий! Это делают одни дикари.

– Я так и подумал, что у вас такое, возможно, не принято. Хорошо, что я его не скальпировал. Не успел я взяться за вожжи, как прикатила вся эта орава и затолкала вас в карету. Я не боялся того, что меня могут увидеть, но опасался повернуть не в ту сторону и тем самым выдать себя. Но мне облегчили задачу – пустили вперед всадников, так что я благополучно поехал за ними и ехал, пока не увидел развилку, и тут уж погнал во всю мочь. И мы бы удрали, когда б этот мерзавец не пристрелил коня и лошади не испугались воды.

Гвардеец еще раз пожал американцу руку.

– Вы были мне таким же надежным товарищем, как эфес – клинку, – произнес он. – Смелая мысль и смелое дело.

– Но что теперь? – спросил Эймос Грин.

– Я не знаю, кто эти люди и куда они нас везут.

– Скорее всего, к себе в поселок, чтобы заживо сжечь.

Несмотря на всю свою тревогу, де Катинат рассмеялся.

– Вам снова показалось, что мы в Америке. Во Франции так не поступают.

– Однако вздернуть человека во Франции, похоже, очень даже легко. Честное слово, мне было хуже, чем выкуренному из норы еноту, когда они собрались набросить мне на шею постромки.

– Я полагаю, нас везут в такое место, где смогут продержать взаперти, пока все не уляжется.

– Что ж, им придется глядеть в оба.

– Почему?

– Потому что, когда мы им понадобимся, нас вдруг не окажется на месте.

– Как это?

Вместо ответа американец покрутил запястьями, изогнулся, высвободил руки и поднес их к глазам де Катината.

– Вот простота! Это же первое, чему учат детей в индейских вигвамах. У гуронов мне доводилось освобождаться от ремней из сыромятной кожи, а уж сладить с дубленым стременным ремнем совсем нетрудно. Давайте руки.

Он несколько раз ловко повернул его запястья, растянул путы, и гвардеец тоже сумел от них избавиться.

– А теперь займемся ногами. Поднимите. Они еще убедятся, что нас легче схватить, чем удержать.

Но в эту минуту карета замедлила бег, и цокот копыт впереди внезапно затих. Сквозь стекла кареты пленники разглядели гигантское темное строение, длинное и высокое. Ночь обнимала его со всех сторон. Прямо над ними раскинулась огромная арка; фонари освещали бревенчатые ворота, обитые массивными скрепами и гвоздями. Вверху было квадратное оконце за железной решеткой, и можно было различить блики света от фонаря и чью-то бородатую физиономию. Де Вивонн, приподнявшись на стременах и вытянув шею, приблизил лицо вплотную к решетке, так что двое товарищей, больше всех заинтересованные в происходящем, не услышали разговора. Они только увидели, как всадник поднял золотое кольцо и как владелец бороды, который до этого хмурился и отрицательно мотал головой, заулыбался и закивал. Потом голова исчезла, ворота, скрипнув петлями, отворились, де Вивонн и карета без сопровождения въехали во двор. Лошади стали, и карету окружила кучка грубого вида парней. Пленников бесцеремонно выволокли. В неровном свете факелов они увидели, что двор со всех сторон обнесен высокими зубчатыми стенами. Среди отряда вооруженных людей стоял, отдавая приказания, грузный бородатый мужчина, тот самый, которого они видели в оконце.

– В верхнюю темницу, Симон! – крикнул он. – И проследи, чтоб им дали два мешка соломы и булку хлеба, а потом уж как будет угодно хозяину.

– Я не знаю, кто ваш хозяин, – сказал де Катинат, – но я вас спрашиваю – по какому праву он смеет задерживать двух гонцов короля, едущих по долгу службы?

– Клянусь святым Дени, если мой хозяин обведет короля, то заплатит ему той же монетой, – ухмыльнулся толстяк. – Но хватит болтать! Уведи их, Симон, и помни – ты за них передо мной отвечаешь.

Де Катинат ругался и угрожал, призывая самые страшные кары на головы всех, кто посмел его задержать, но – тщетно. Двое крепких слуг подталкивали его сзади, третий тянул спереди, и таким манером его пропихнули в узкую дверцу и повели по выложенному каменными плитами коридору. Впереди шел и указывал дорогу низенький человек в черном холщовом платье; в одной руке у него была связка ключей, в другой – фонарь, которым он размахивал на ходу. Из-за пут на ногах пленники могли ступать только мелкими шажками. Так они одолели один за другим три коридора и прошли через три двери, каждую из которых запирали на засов и замок у них за спиной. Потом поднялись по каменной винтовой лестнице, ступеньки которой ближе к центру были выщерблены подошвами многих поколений заключенных и тюремщиков. Наконец их втолкнули в темницу, бросив вслед две связки соломы. Дверь захлопнулась, тяжелый ключ повернулся в замке, и они остались наедине с собственными мыслями.

Что до Катината, то его мысли были мрачны и беспросветны. Счастливый случай возвысил его при дворе, а теперь вот несчастный случай уничтожил все, чего он добился. Бессмысленно ссылаться на то, что он стал жертвой произвола. Гвардеец прекрасно знал своего августейшего хозяина. Тот бывал щедр, когда его распоряжения исполнялись, и неумолим, если их нарушали. Он не считался ни с какими оправданиями. Невезение вызывало у него такое же отвращение, что и нерадивость. В решающую минуту король дал своему гвардейцу важнейшее поручение, а он не справился. Теперь капитану не уйти от позора. Его мало волновали и полутемная камера, в которую их бросили, и весьма неясное будущее, но сердце наливалось свинцом при мысли о загубленной карьере и злорадстве тех, кто завидовал его быстрому продвижению. А парижская родня – крошка Адель и старый дядюшка, заменивший ему отца? У кого им искать защиты теперь, когда он утратил высокое положение, позволявшее их оберегать? Долго ли ждать старику и девушке, пока их вновь отдадут на милость жестокому Дальберу с его драгунами? При этой мысли де Катинат сжал зубы и со стоном повалился на соломенную подстилку, едва различимую в скудном свете, сочащемся из единственного оконца.

Но его энергичный спутник не собирался поддаваться отчаянию. Как только грохот закрывшейся двери возвестил, что теперь им никто не помешает, он выскользнул из пут и принялся ощупывать стены и пол, чтобы понять, на что похожа темница. В конце концов он обнаружил в углу маленький камин, а на полу – два больших необтесанных полена, брошенных туда, по всей вероятности, вместо подушек. Убедившись, что в узкий дымоход даже головы не просунуть, он оттащил полена к оконцу, поставил их одно на другое, забрался на верхнее и, привстав на носки, дотянулся до решетки. Подтянувшись и упершись большим пальцем ноги в неровность в стене, он сумел заглянуть во двор, где они только что были. Карета и де Вивонн как раз проезжали под аркой; в следующее мгновение он услышал тяжелый стук захлопнувшихся ворот и цокот копыт удаляющихся всадников. Сенешаль и слуги ушли; факелы были убраны, и лишь размеренная поступь двух часовых во дворе в двадцати футах под окном камеры нарушала безмолвие громадного замка.

А замок и вправду был огромен. Цепляясь за решетку ноющими руками, американец в благоговейном изумлении скользил взглядом по могучей стене напротив, по ее башням, башенкам и зубцам, застывшим в холодном сиянии месяца. Странные мысли, бывает, приходят в голову в самое неподходящее время. Ему вдруг припомнилось ясное летнее утро на реке, когда он в первый раз попал в Нью-Йорк из Олбани, и как отец встретил его на причале на берегу Гудзона и повел верхом шлюза показать дом Питера Стайвесанта, чтобы мальчик понял, сколь велик этот город, отошедший от голландцев к англичанам. Так вот: дом Питера Стайвесанта и вилла Питера Стайвесанта в Бауэри, вместе взятые, не составят и одного крыла этой мощной твердыни, которая, в свою очередь, выглядит собачьей будкой рядом с величественным дворцом в Версале. Он пожалел, что рядом нет отца, но, спохватившись, порадовался этому, поскольку сообразил – он же пленник в далекой стране и любуется ее красотами из-за тюремной решетки.

Он смог бы, пожалуй, протиснуться через это окно, когда б не решетка. Он ее подергал, повис на ней всею своей тяжестью, но прутья толщиной с большой палец были вделаны накрепко. Тогда, нащупав другой ногой надежную опору, американец повис на одной руке, а второй принялся ковырять ножом у основания прутьев, залитых цементом, гладким, как стекло, и твердым, как мрамор. Когда он попытался его разбить, нож сорвался. Впрочем, оставался еще камень, песчаник, к тому же не очень твердый. Если удастся прорезать в камне канавки, можно будет попробовать вынуть решетку целиком, с цементом и всем прочим. Он спрыгнул на пол и начал обдумывать, как лучше приняться за дело, но его отвлек стон, исторгшийся из груди его спутника.

– Вам, приятель, похоже, худо, – заметил американец.

– Худо на душе, – пожаловался тот. – Каким же я оказался проклятым болваном! Впору рехнуться!

– Вас что-то гнетет? – спросил Эймос Грин, присаживаясь на поленья. – Поделитесь.

Гвардеец безнадежно махнул рукой.

– Чем поделиться? И как вы можете меня об этом просить, когда не хуже моего знаете, что я провалил порученное задание? Архиепископ должен был их обвенчать – такова была королевская воля. А воля короля – закон. Архиепископ – либо никто. Как раз сейчас ему пора было приехать во дворец. О господи! Я вижу короля в его кабинете, вижу, как он ждет и как ждет мадам, слышу, как они поминают неудачника де Катината…

Он снова закрыл лицо руками.

– Я тоже все это вижу, – невозмутимо заметил американец, – но вижу и другое.

– Что именно?

– Архиепископа, который сочетает их браком.

– Архиепископа?! Вы бредите.

– Возможно. Но я его вижу.

– Его не может быть во дворце.

– Напротив, он прибыл во дворец с полчаса назад.

Де Катинат вскочил.

– Во дворец! – завопил он. – Так кто же передал ему приказ короля?

– Я, – ответил Эймос Грин.