Господин де Вивонн организовал засаду с большой осторожностью. Он отбыл из дворца в сопровождении закрытой кареты и группы авантюристов за добрых полчаса до гонцов, и на деньги сестры устроил так, чтобы посланцы короля задержались в пути. Добравшись до развилка, он велел вознице отогнать карету немного вперед, а лошадей привязать к ограде. Затем выставил на главной дороге наблюдателя, чтобы тот высек искру, сигнализируя о приближении всадников. К придорожному деревцу привязали в восемнадцати дюймах от земли крепкую веревку и, получив сигнал, другой ее конец обмотали вокруг столба ворот.

Гонцы не могли заметить веревку, так как натянута она была сразу за поворотом, и поэтому лошади повалились на землю вместе со всадниками. Затаившиеся под деревьями негодяи бросились к ним, обнажив шпаги; обе жертвы, однако, лежали совершенно неподвижно. Де Катинат – одна его нога оказалась под конской шеей – тяжело дышал, кровь тонкой струйкой стекала по его побледневшему лицу и капала на серебряный эполет. Эймос Грин не был ранен, но при падении подрезанная подпруга не выдержала, и его с такой силой швырнуло на землю, что отшибло дух.

Господин де Вивонн зажег фонарь и посветил на лица лежащих без сознания гонцов.

– Скверное дело, майор Деспар, – обратился он к подошедшему мужчине. – По-моему, они оба мертвы.

– Ну-ну! Клянусь головой, когда я был молод, люди так просто не мерли, – ответил тот, подставив под луч фонаря свирепое лицо с седыми висками. – Я столько раз падал с коня, сколько лент у меня на камзоле, и ничего хуже перелома одной-двух косточек со мной не бывало. Де ла Туш, всадите коням рапиры под третье ребро – они свое отскакали.

Два хриплых всхлипа и глухой звук упавших на землю конских голов сообщили о том, что мучениям лошадей положен конец.

– Где Латур? – спросил господин де Вивонн. – Ахилл Латур изучал медицину в Монпелье. Где он?

– Вот он я, ваше превосходительство. Негоже хвастать, но ланцетом я владею не хуже, чем шпагой, и немало больных прокляли тот день, когда я подался в солдаты. Какого из них осмотреть?

– Того, на дороге.

Кавалерист склонился над Эймосом Грином.

– Этот недолго протянет, – заметил он. – По дыханию видно.

– Что с ним?

– Подвывих надчревной области. Мудрые слова все еще приходят мне в голову, но я не могу их объяснить по-простому. Сдается мне, если я перережу ему горло кинжалом, то сделаю доброе дело, потому как он все равно не жилец.

– Ни в коем случае! – возразил главарь. – Не будет на нем ран – никто не припишет нам его смерть. Займись-ка лучше другим.

Латур наклонился к де Катинату и положил руку ему на сердце. Ощутив прикосновение, гвардеец глубоко вздохнул, открыл глаза и недоуменно огляделся: где он, куда попал? Де Вивонн, натянувший на глаза шляпу, а нижнюю часть лица прикрывший накидкой, вытащил флягу и влил несколько капель в рот пострадавшего. Через минуту бескровные щеки гвардейца окрасились румянцем, глаза приобрели осмысленное выражение. Он с трудом поднялся на ноги и принялся яростно отбиваться от тех, кто его удерживал. Но голова у него продолжала кружиться, он едва сумел выпрямиться во весь рост.

– В Париж! – бормотал он. – В Париж! Я гонец короля. Остановив меня, вы рискуете жизнью!

– У него только царапина, в остальном все в порядке, – сообщил бывший врач.

– Тогда держите его покрепче. Но сперва отнесите умирающего в карету.

Фонарь бросал маленький круг желтого света, так что Эймос Грин, когда его перенесли к де Катинату, остался лежать в темноте. Люди де Вивонна вернулись с фонарем к тому месту, где лежал молодой человек. Его, однако, и след простыл. Он исчез.

Маленькая банда негодяев на миг остолбенела. Фонарь подсвечивал снизу их шляпы с перьями, свирепые глаза и жестокие лица. Затем все одновременно разразились ругательствами, а де Вивонн схватил мнимого лекаря за горло, повалил на землю и задушил бы на месте, когда бы их не растащили.

– Лживый пес! – воскликнул он. – Вот оно, твое умение! Он сбежал, и всем нам конец!

– Это он в состоянии агонии, – хрипло выдохнул Латур, сидя на дороге и потирая горло. – Говорю же вам – он был при смерти и не мог далеко уйти.

– И верно, не мог он уйти далеко, – воскликнул де Вивонн. – У него ни коня, ни оружия. Вы, Деспар, оставайтесь с Раймоном де Карнаком охранять второго, чтобы не выкинул какой-нибудь штучки, а вы, Латур, и вы, Турбервиль, скачите вперед и ждите у южных ворот. Чтобы добраться до Парижа, ему придется идти этой дорогой. Если его захватите, то свяжите, посадите перед собой на коня и отвезите в условленное место. Это, в общем, не так уж и важно, он чужестранец и оказался здесь случайно. А теперь ведите другого в карету. Мы скроемся до того, как объявят тревогу.

Два всадника пустились по дороге в погоню за беглецом; де Катината, несмотря на отчаянное сопротивление, проволокли по сен-жерменской дороге и втолкнули в карету, которая все время, пока происходили эти события, стояла в сторонке. Три всадника поехали вперед, вознице было коротко приказано следовать за ними, а де Вивонн, отправив одного из своих людей с сообщением к сестре, тронулся с оставшимися следом за каретой.

Несчастный гвардеец тем временем полностью пришел в себя и обнаружил, что с путами на руках и ногах трясется по колдобинам деревенской дороги в тюрьме на колесах. Его оглушило падение, на ноге остался синяк, там, где навалилась лошадь, но ссадина на лбу была совсем пустяковая и уже перестала кровоточить. Тело болело, но еще сильней болела душа. Он уронил голову на связанные руки и как безумный застучал ногами, раскачиваясь из стороны в сторону от отчаяния. Каким он был дураком, трижды дураком! Он, опытный воин, понюхавший пороху в сражениях, своей волей загнал себя в такую ловушку! Король отличил его перед всеми другими, выбрав в надежные гонцы, а он провалил порученное дело, да еще как позорно, без единого выстрела, даже не обнажив шпаги. А ведь его предупреждали, предупреждал молодой человек, незнакомый с придворной интригой, полагающийся исключительно на здравый смысл, которым его наделила природа. Сгорая от стыда, де Катинат повалился на кожаное сиденье.

Но постепенно к нему вернулось то здравомыслие, которое в кельтах неотделимо от горячности. Он ошибся, теперь нужно подумать, нельзя ли ошибку исправить. Эймос Грин скрылся, в этом де Катинату сильно повезло. К тому же Эймос Грин слышал, что сказал король, и понимал всю важность поручения. Он, правда, не знает Парижа, но тому, кто не заблудится ночью в лесах Мэна, уж конечно, не составит большого труда отыскать такое известное здание, как дом парижского архиепископа. Но тут де Катинату пришла новая мысль, от которой у него оборвалось сердце. Все городские ворота запираются в восемь вечера, а сейчас около девяти. Ему попасть в город было бы проще простого – мундир гвардейца открыл бы перед ним ворота. Но Эймосу Грину, лицу гражданскому, да еще и чужестранцу, нечего и надеяться. Его не пустят, это ясно как день. И все же, вопреки очевидному, де Катинат цеплялся за слабую надежду, что американец с его напористостью и находчивостью сможет найти выход из положения.

Затем ему пришла в голову мысль о побеге. Может быть, он еще успеет сам передать поручение? Что за люди его схватили? Они ни единым словом не дали понять, кто их хозяин. Он подумал о Месье и дофине. Вероятно, кто-то из них. Он узнал только одного, старого майора Деспара, завсегдатая дешевых версальских кабаков, чья шпага в любую минуту была к услугам набитого кошелька. И куда его везут? Неужели на смерть? Но если хотят прикончить, зачем было приводить его в чувство? Зачем посадили в карету и куда-то повезли? Любопытство подтолкнуло капитана посмотреть в окно.

По обе стороны кареты впритык ехали всадники. Но впереди тоже имелось оконце, и, глядя в него, он мог примерно представить себе, где находится. Небо очистилось, яркий месяц заливал призрачным светом широкую равнину. Справа простирались поля и луга с рассыпанными по ним рощицами, из-за которых там и сям торчали башни замков. В каком-то монастыре звонил большой колокол, ветер доносил его басовитые глухие раскаты. Слева вдали виднелось зарево Парижа. Оно быстро угасало. Куда бы его ни везли, ясно одно – не в Париж и не в Версаль. Он начал прикидывать, каковы шансы на побег. Шпагу у него отобрали, пистолеты остались на дороге в седельных сумках вместе с несчастным конем. Если ему и удастся освободиться от пут, он все равно безоружен, а тех, кто его захватил, добрая дюжина. Трое бок о бок скачут впереди кареты по белой, залитой лунным светом дороге, двое – по сторонам, и, судя по стуку копыт, сзади не менее полудюжины. Как раз двенадцать, считая с возницей, – слишком много, безоружному человеку стольких не одолеть, нечего и надеяться. Подумав о кучере, он поглядел через переднее стекло на его широкую спину и в неровном свете каретного фонаря вдруг заметил нечто такое, от чего его объял ужас.

Возница был явно ранен, и ранен смертельно. Непонятно, как с таким страшным увечьем он вообще может сидеть на козлах и размахивать кнутом. Сзади на его широком красном балахоне, под самой левой лопаткой, зияла глубокая колотая рана, и по ткани расползлось обширное темно-красное пятно, говорившее само за себя. Но и это было не все. Когда тот занес кнут, де Катинат с содроганием увидел в свете месяца, что и рука его тоже покрыта свернувшейся кровью. Гвардеец вытянул шею, чтобы разглядеть его лицо, но тот низко надвинул широкополую шляпу и поднял высокий воротник, так что лицо оставалось в тени. Бесстрашного капитана от этой молчаливой окровавленной фигуры на козлах пробрал мороз, и де Катинат забормотал гугенотский псалом Клемана Маро, ибо кто, как не дьявол собственной персоной, способен погонять лошадей окровавленными руками, с пронзенным рапирой сердцем?

Они приблизились к развилку, где от главной дороги, уходящей прямо, ответвлялся проселок; он убегал, петляя, круто вниз по склону холма и забирал в сторону Сены. Авангард, миновав развилок, поскакал по главной дороге, всадники по бокам кареты тоже нацелились ехать прямо, но тут, к изумлению де Катината, карета внезапно свернула в сторону и круто нырнула под уклон. Крепкие лошади понесли во всю прыть, возница, привстав на козлах, остервенело нахлестывал, а громоздкая старая колымага подпрыгивала так, что гвардейца швыряло по всей карете. А карета все неслась и неслась, только придорожные тополя мелькали за окнами, кони распластались, едва не касаясь животами земли, адский возница воздевал в лунном свете страшные, обагренные кровью руки и вопил, подгоняя обезумевших лошадей. Карета заваливалась то вправо, то влево, дико раскачивалась, порой становясь на два боковых колеса, и, казалось, вот-вот опрокинется. Как ни быстро, однако, скакали кони, преследователи их настигали. Копыта гремели уже за спиной, и вот в одном из боковых окон появились красные раздутые лошадиные ноздри. Потом выдвинулись морда, глаз, уши, грива, всадник медленно, но неуклонно вырывался вперед, наконец показалось свирепое лицо Деспара, блеснул латунный ствол пистолета.

– В коня, Деспар, в коня! – донесся сзади властный голос.

Сверкнул выстрел, одна из лошадей судорожно прянула в сторону, карета накренилась. Но возница продолжал понукать лошадей кнутом и голосом, и те мчались вперед.

Дорога внезапно свернула, и в какой-нибудь сотне шагов открылась Сена, спокойная и холодная в лунном свете. Проселок сбегал прямо вниз и упирался в воду. Моста не было; черной тенью посредине реки маячил паром, возвращающийся с той стороны, куда перевозил запоздалых путешественников. Возница, не колеблясь, подобрал вожжи и твердой рукой направил испуганных коней в воду. Но сами лошади, когда холодная вода коснулась их бабок, начали топтаться на месте, и тут одна со слабым стоном завалилась на бок. Пуля Деспара дошла до цели. Возница молнией слетел с козел и бросился в воду, но всадники успели его окружить, и прежде чем он добрался до глубины, его схватили и выволокли на берег. В схватке с него сбили широкополую шляпу, и при свете месяца де Катинат увидел его лицо. Господи Всемогущий! То был Эймос Грин.