Мадам де Монтеспан по-прежнему находилась в своих покоях, снедаемая беспокойством из-за отсутствия короля; ей, однако, не хотелось обнаруживать свою тревогу перед придворными, появившись среди них или пытаясь выяснить, что же случилось. Таким образом, она обреталась в полном неведении относительно роковой перемены в ее судьбе. Но у нее имелся при дворе один весьма шустрый и деятельный соглядатай, от чьих глаз не могло укрыться ничто из происходящего и который защищал ее интересы, как свои собственные. Впрочем, они и были его интересами; то был ее брат, господин де Вивонн, и добился он всего вожделенного – богатства, земель и чинов – благодаря влиянию сестры. Он прекрасно понимал, что стоит ее звезде закатиться, как вскорости непременно закатится и его. Будучи от природы человеком решительным, находчивым и нещепетильным, он не признавал поражения до конца игры, разыгрывая свои карты со всем напором и коварством, на какие способен. Бдительно следя за происходящим, он, лишь до него дошли слухи о намерениях короля, засел в королевской приемной, наблюдал и делал выводы. От него ничто не укрылось – ни безутешные лица Месье и дофина, ни посещение отцом Лашезом и Боссюэ известной дамы, ни появление самой этой дамы, ни торжество в ее взгляде после беседы с королем. Он видел, как Бонтам выбежал и привел капитана гвардейцев с приятелем. Он слышал, как те распорядились вывести коней через пару часов. Наконец от шпиона, которого завербовал среди слуг, он узнал о том, что в покоях мадам де Ментенон поднялась необычная суета, что мадемуазель Нанон от возбуждения сбилась с ног и что в будуар мадам срочно призвали двух придворных модисток. Но лишь проведав от того же слуги, что к ночи готовят комнату для парижского архиепископа, он понял, как близка катастрофа.

Мадам де Монтеспан весь вечер провалялась на диване. Всё и вся вокруг безумно ее раздражало. Она пробовала читать, но отбросила книгу; начала писать – и порвала написанное. В голове у нее, сменяя друг друга, теснились тысячи страхов и опасений. Что же все-таки случилось с королем? Вчера он был, кажется, холоден и все время поглядывал на часы. А сегодня вообще не пришел. Может быть, разыгралась подагра? Или и вправду она снова теряет над ним власть? Нет, быть такого не может! Она повернулась на ложе и посмотрелась в зеркало сбоку от двери. В комнате только что зажгли свечи, целых четыре десятка, и каждая – с серебряным отражателем. Их сияние разлилось вокруг, в комнате стало светло как днем. В зеркале возникли роскошное помещение, темно-красная оттоманка и одинокая женщина в полупрозрачном белом с серебром платье. Она приподнялась, опершись на локоть, залюбовавшись глубокой голубизной зрачков за длинными черными ресницами, изгибом белой шеи, совершенным овалом лица. Она разглядывала себя тщательно, пристально, словно в зеркале возлежала ее соперница, но не обнаружила и ничтожных следов, какие оставляют безжалостные когти времени. Стало быть, красота ей не изменила. И если эта красота некогда покорила короля, почему она не способна его удержать? Конечно, способна – и удержит! Она попеняла себе за глупые страхи. Ему наверняка нездоровится, а может быть, он еще и придет. Да вот же – в приемной хлопнула дверь, послышались торопливые шаги. Это он сам или, на худой конец, его посланец с запиской!

Но нет, то пришел брат с измученными глазами и опавшим лицом, как у гонца, которого гнетут плохие вести. Войдя, он обернулся, закрыл дверь на ключ, пересек комнату и закрыл другую дверь, ведущую в будуар.

– Вот теперь нам не помешают, – произнес он, переводя дыхание. – Я торопился, ибо на счету каждая секунда. От короля были известия?

– Никаких.

Она вскочила на ноги и уставилась на него, причем лицо у нее побледнело, как и у брата.

– Пришел решительный час, Франсуаза. В такие часы Мортемары проявляют всю свою силу. Поэтому не гнись под ударом судьбы, но встреть его лицом к лицу.

– Что случилось? – попыталась она совладать с голосом, но с ее сухих губ сорвался лишь хриплый шепот.

– Король вот-вот женится на мадам де Ментенон.

– На гувернантке? Скарроновой вдовушке! Не может быть!

– Никаких сомнений.

– Женится? Ты сказал – женится?

– Да, женится.

Мадам презрительно махнула рукой и рассмеялась, громко и резко.

– Тебя легко напугать, братец, – сказала она. – Нет, ты не знаешь своей младшей сестрицы. Не будь ты моим братом, ты бы лучше оценил мои возможности. Дай мне день, всего один день – и ты увидишь: Людовик, гордец Людовик будет на коленях просить у меня прощения за то, что мной пренебрег. Говорю тебе – он не способен порвать связавшие нас узы. Чтобы вернуть его, мне нужен всего один день.

– У тебя не будет этого дня.

– Что?

– Венчание нынче ночью.

– Ты сошел с ума, Шарль.

– Я это знаю наверное.

В нескольких отрывистых фразах он доложил ей про все, что видел и слышал. Она слушала его с мрачным видом, все крепче и крепче стискивая руки. Но он не солгал про Мортемаров. В их жилах текла бойцовская кровь, и когда приходилось действовать, они оказывались на высоте. Слушая брата, она преисполнялась не унынием, а ненавистью; все силы ее души слились и восстали навстречу надвигающейся беде.

– Я пойду с ним поговорю! – воскликнула она и рванулась к двери.

– Ни в коем случае. Поверь, Франсуаза, этим ты все испортишь. Страже дан строгий приказ никого не допускать к королю.

– Но я пробьюсь через заслон.

– Поверь, сестра, это невозможно. Я разговаривал с начальником караула – приказ твердый и недвусмысленный.

– Я что-нибудь придумаю.

– Нет, не придумаешь, – возразил он, загородив спиной дверь. – Я знаю, это бесполезно, и не позволю родной сестре делать из себя посмешище для двора, пытаясь силой пробиться к мужчине, который ее отвергает.

При этих словах сестра его залилась краской и остановилась в нерешительности.

– Будь у меня всего один день, Шарль, я бы смогла вернуть короля, я в этом уверена. Тут кто-то вмешался, может быть, пролаза-иезуит или этот напыщенный Боссюэ. Всего один день, чтоб расстроить их козни! Так и вижу, как они стращают этого дурачка адским пламенем; быку, чтобы его завернуть, тоже суют факел под нос. О, если б я только сумела помешать им нынешней ночью! И все эта женщина! Эта проклятая женщина! Мерзкая гадюка, пригретая мной на груди! Я предпочла бы видеть Людовика мертвым, чем женатым на ней! Шарль, Шарль, этому нужно воспрепятствовать! Воспрепятствовать! Слышишь? Я все отдам, лишь бы не допустить этого!

– Отдашь, а что именно?

Она в ужасе на него воззрилась.

– Как? Уж не хочешь ли ты, чтобы я тебя подкупила?

– Нет. Но я хочу подкупить других.

– Ага! Значит, ты видишь выход!

– Один, всего лишь один. Но время торопит. Мне нужны деньги.

– Сколько?

– Сколько ни есть, все мало. Чем больше, тем лучше.

Дрожащими от нетерпения пальцами она отомкнула тайник в стене, где хранила все ценности. Заглянув ей через плечо, брат увидел сияние драгоценных камней. Большие рубины, великолепные изумруды, бериллы цвета густого красного вина, мерцающие бриллианты лежали там ослепительно искрящейся многоцветной горкой – урожай, собранный от щедрот короля за пятнадцать с лишним лет. Сбоку в тайнике один над другим помещались три ящичка. Она вытащила самый нижний, заполненный до краев блестящими золотыми луидорами.

– Бери, сколько хочешь. А сейчас живо рассказывай, что задумал!

Он пригоршнями рассовал деньги по двум наружным карманам. Монеты выскальзывали у него между пальцами и со звоном катились по полу, но ни он, ни сестра не обращали на это внимания.

– Что ты задумал? – повторила она.

– Нужно не дать епископу приехать во дворец. Тогда бракосочетание перенесут на следующую ночь, и у тебя будет время действовать.

– А как ему помешать?

– При дворе найдется с дюжину добрых рапир, которые можно купить меньше чем за содержимое одного моего кармана. Есть де ла Туш, есть молодой Турбервиль и старый майор Деспар, есть Раймон де Карнак и четверо Латуров. Я их всех соберу, мы устроим на дороге засаду.

– Чтобы перехватить епископа?

– Нет, гонцов.

– Великолепно! Ты золото, а не брат! Если гонцы не достигнут Парижа, мы спасены. Ступай, ступай, не теряй ни минуты, милый Шарль.

– Так-то оно так, Франсуаза, но как быть с гонцами, когда мы их захватим? Не наломать бы дров. В конце концов, это гонцы короля, нельзя же просто взять да и проткнуть их шпагой.

– Нельзя?

– Такое нам никогда не простят.

– Но к тому времени, как начнется разбирательство, я снова приберу короля к рукам.

– Все это прекрасно, сестренка, но надолго ли? Хорошенькая пойдет жизнь, если при каждом королевском капризе нам нужно будет удирать за границу! Нет, Франсуаза, самое большее, что мы можем себе позволить, – это задержать гонцов.

– И где вы поместите задержанных?

– Я об этом подумал. В замке маркиза де Монтеспана в Портильяке.

– В замке моего мужа?

– Именно.

– Моего злейшего недруга! Шарль, ты шутишь?

– Напротив, я никогда не говорил серьезнее. Вчера маркиз находился в Париже и пока не вернулся. Где перстень с его гербом?

Она порылась в драгоценностях и извлекла широкий золотой перстень с выгравированным гербом.

– В самый раз. Когда его увидит мажордом Марсо, он предоставит любую из замковых темниц. Придется рискнуть. Это единственное место, где их можно надежно упрятать.

– Но что будет, когда муж вернется?

– Что ж, вероятно, немного поломает голову, откуда взялись заключенные. А услужливому Марсо придется пережить весьма неприятные минуты. Но маркиз может задержаться в Париже и на неделю, а к тому времени, сестричка, я верю, ты успеешь отвоевать свои позиции. Но ни слова больше, дорога каждая минута. Прощай, Франсуаза! Нас не одолеть без борьбы. Ночью пришлю кого-нибудь сообщить, улыбнулась ли нам фортуна.

Он нежно ее обнял, поцеловал и поспешно ушел.

После его ухода она долгие часы, все так же стиснув руки, мерила комнату шагами, которые приглушал толстый мягкий ковер. Глаза ее горели, душу сжигала лютая ненависть и ревность к сопернице. Пробило десять, одиннадцать, полночь, а она все ждала, тревожно и напряженно, жадно прислушиваясь к каждому звуку в коридоре – не вестник ли? Наконец он явился. Она услышала торопливые шаги, тихий стук в дверь приемной, шепот чернокожего пажа. Дрожа от нетерпения, она вбежала в приемную и сама приняла записку из рук покрытого дорожной пылью посланца. Всего четыре слова, нацарапанные на клочке грязной бумаги, однако они вернули ее щекам румянец, а губам – улыбку. Почерком брата было написано: «Архиепископа сегодня не будет».