То ли мадемуазель Нанон, верная конфидантка мадам де Ментенон, прослышала что-то про эту беседу, то ли отец Лашез с проницательностью, коей славен его орден, пришел к заключению, что гласность – лучший способ заставить короля держаться его нынешних планов, но как бы там ни было, а на другой день при дворе поползли слухи, что прежняя фаворитка снова впала в немилость и король вот-вот женится на воспитательнице его детей. Об этом перешептывались на petit lever[140], это подтвердилось на grand entrée[141], а к тому времени как король возвратился из часовни, об этом говорили буквально все. Яркие шелка и украшенные перьями шляпы вернулись в сундуки и шкафы, а на свет опять извлекли темные одежды и подобающие почтенным матронам платья. Скюдери и Ла Кальпренед уступили место молитвеннику и святому Фоме Кемпийскому, а Бурдалу, неделю читавший проповеди перед пустыми скамьями, вдруг обнаружил, что его часовня до отказа заполнена дамами со свечами в руках и изнывающими от скуки кавалерами. К полудню новости разошлись по всему дворцу, и лишь одна мадам де Монтеспан, встревоженная отсутствием любовника, в гордом одиночестве затворилась в своих покоях и ничего не знала. Много нашлось бы желающих довести происшедшее до ее сведения, однако последнее время настроения короля так часто менялись, что никто не рискнул бы нажить себе смертельного врага в лице той, кто, не пройдет и пары недель, вполне возможно, вновь начнет вершить судьбы всех придворных.

Людовик со свойственным ему эгоизмом привык все рассматривать исключительно с одной точки зрения, а именно – как это затронет его персону, и ему в голову не приходило, что многотерпеливые родственники, неизменно оказывающие ему полное повиновение, на которое, по его мнению, он имел право, посмеют возражать против последнего августейшего решения. Вот почему он удивился, когда брат попросил принять его днем для разговора с глазу на глаз и вошел в кабинет без почтительной улыбки и покорного вида, с каковыми обычно являлся пред монаршьи очи.

Месье представлял собой шарж на старшего брата. Он был еще ниже, но носил неимоверно высокие каблуки, что кое-как поднимало его до нормального роста. Фигура его не отличалась грацией, как у короля, не имел он и столь же изящных кистей и ступней, которые приводили в восторг королевских скульпторов. Он был тучен, ходил вперевалку и носил огромный черный парик, спадающий на плечи бесконечными рядами локонов. Лицо у него было еще длинней и смуглей, чем у брата, нос выдавался еще резче, глаза, однако, были такие же – выпуклые карие, унаследованные от Анны Австрийской. Платье его выдавало отсутствие вкуса, в нем не было простоты и достоинства, свойственных монарху; оно сверху донизу было украшено развевающимися лентами, которые с шорохом отлетали на ходу и свисали на ноги плотной завесой, скрывая их. Кресты, звезды, драгоценные камни и знаки отличия усеивали его платье, широкая голубая лента ордена Святого Духа наискось пересекала грудь и сбоку была собрана бантом, на котором смешно болталась шпага с осыпанным бриллиантами эфесом. Так выглядел человек, который сейчас вразвалку приближался к монарху, держа в правой руке касторовую шляпу, украшенную не одним, а многими перьями. И по внешности, и по уму он являл собой нелепую карикатуру на короля.

– Что-то, Месье, у вас сегодня не такой радостный вид, как всегда, – заметил Людовик с улыбкой. – На вас яркое платье, но чело затуманено. Надеюсь, мадам и герцог Шартрский хорошо себя чувствуют?

– Да, сир, они здоровы, но, как и я, печальны – и по той же причине.

– Вот как! И что за причина?

– Я хоть раз нарушил мой долг по отношению к вам, сир, как к старшему брату?

– Ни разу, Филипп, ни разу! – ответил король, нежно похлопывая его по плечу. – Вы подаете моим подданным отличный пример.

– Тогда зачем меня так унижать?

– Что вы, Филипп!

– Да, сир, я говорю, что это унижение. В наших жилах течет королевская кровь, как и у наших жен. Вы женились на принцессе Испанской, я – на принцессе Баварской. Уступка, конечно, с моей стороны, но я согласился, хотя первой моей женой была принцесса Английская. Так можем ли мы принять в семейство с такими родственными связями вдову горбуна-виршеплета, ничтожного памфлетиста, ставшего притчей во языцех по всей Европе?

Король, утратив дар речи, воззрился на брата, но его изумление быстро сменилось гневом.

– Однако! – воскликнул он. – Однако! Я только что говорил, что вы образцовый брат, но, боюсь, поторопился. Стало быть, вы берете на себя смелость возражать против того, что я выбрал эту достойную даму в жены?

– Беру, государь.

– А по какому праву?

– По праву семейной чести, сир, которой я наделен так же, как вы.

– Мальчишка, – в ярости крикнул король, – неужели вы до сих пор не поняли, что в этом королевстве источник чести – это я, и тот, кому я воздаю честь, уже в силу этого обретает благородство?! Да выбери я девку-чернавку с улицы Рыботорговок, и то своею волей я могу ее возвысить так, что цвет Франции почтет за честь перед нею склониться. Вам не понятно?

– Нет, не понятно! – воскликнул Месье с тупым упрямством слабого человека, которого загнали в угол. – Я нахожу в этом унижение и для себя, и для моей жены.

– Для вашей жены! Я чту Шарлотту-Елизавету Баварскую, но чем же она благороднее той, чей дед был близким другом и соратником великого Генриха? Довольно! Я не снизойду до спора с вами по этому поводу! Подите прочь и не появляйтесь, пока не отучитесь вмешиваться в мои дела.

– При всем том я не позволю жене поддерживать с ней отношения! – огрызнулся Месье и с этими словами, увидев, что брат, сотрясаясь от бешенства, шагнул в его сторону, повернулся и побежал со всей поспешностью, какую позволяли высокие каблуки и неуклюжая походка.

Но в тот день королю было не суждено обрести покой. Если друзья мадам де Ментенон поддержали ее накануне, то теперь наступила очередь недругов. Не успел исчезнуть Месье, как в кабинет ворвался молодой человек в богатом наряде, покрытом дорожной пылью. Бледнолицый, с каштановыми волосами, он удивительно напоминал короля, вот только нос у него был сломан еще в ранней юности. При виде его король обрадовался, но сразу помрачнел, когда тот подбежал и кинулся ему в ноги с криком:

– О сир, избавьте нас от этой беды! Избавьте от такого унижения! Молю вас не торопиться с решением, которое навлечет позор и на вас, и на нас!

Король отпрянул и принялся мерить ковер сердитыми шагами.

– Это невыносимо! – воскликнул он. – Слышать такое было неприятно от брата, но еще хуже – от сына. Вы что, сговорились с ним, Людовик? Месье подучил вас сыграть эту роль.

Дофин встал и ответил разгневанному отцу твердым взглядом.

– Я не встречался с дядей, сир, – сказал он. – Когда пришло известие – это чудовищное известие, – я был в Медоне. Я сразу вскочил в седло и прискакал, чтобы умолять вас еще раз подумать, прежде чем обрекать наш королевский дом на такое унижение.

– Вы дерзите, Людовик.

– Я вовсе не хочу дерзить, сир. Но сами подумайте, сир, – мать у меня была королевой, как же после этого я получу в мачехи…

Король упреждающе поднял руку, и слова замерли у того на устах.

– Молчите! – воскликнул монарх. – Не то еще скажете такое, что навсегда отдалит нас друг от друга. Неужели со мной можно обходиться хуже, чем с последним из моих подданных, который волен устраивать свои личные дела, как ему заблагорассудится?

– Это не только ваше личное дело, сир; каждый ваш шаг сказывается на всей семье. Великие свершения вашего царствования покрыли новой славой род Бурбонов. Не пятнайте сейчас эту славу, сир. Я умоляю вас на коленях.

– Глупые речи! – оборвал грубо отец. – Я хочу взять в жены добродетельную и милую даму, принадлежащую к одному из старейших семейств французской аристократии, а по вашим словам выходит, будто я совершаю нечто позорное и неслыханное. Что не устраивает вас в этой даме?

– Она дочь человека, чьи пороки общеизвестны, у ее брата репутация хуже некуда, она вела жизнь искательницы приключений, а сейчас – вдова урода-писаки и приставлена во дворце к низкому занятию.

По ходу этой откровенной тирады король не раз сердито топал ногой по ковру, однако при последних словах гнев его перерос в ярость.

– Как вы смеете, – закричал он, сверкая глазами, – называть воспитание моих детей низким занятием?! А я скажу, что выше занятия не сыщется во всем королевстве! Сию же минуту возвращайтесь в Медон, сударь, и впредь не смейте заговаривать со мной на эту тему! Прочь с глаз моих, я приказываю! Когда Господь меня призовет и вы станете править этой страной, вот тогда и настаивайте на своем, а до тех пор не смейте перечить тому, кто вам и отец, и монарх.

Молодой человек низко поклонился и с достоинством пошел к двери; в дверях он, однако, остановился и обернулся:

– Со мной приехал аббат Фенелон, сир. Благоугодно вам его принять?

– Прочь! Прочь! – яростно повторял король, продолжая расхаживать по кабинету с гневным видом и сверкающим взором. Не успел, однако, дофин выйти, как в комнату вошел высокий худой священник лет сорока, поразительно красивый, с бледным утонченным лицом, крупными выразительными чертами и раскованной почтительностью человека, привычного бывать при дворах. Король резко повернулся и смерил его недоверчивым взглядом.

– Добрый день, аббат Фенелон, – произнес он. – Могу я осведомиться о цели вашего прихода?

– Не единожды, государь, вы снисходили до того, что спрашивали моих скромных советов, а позднее даже выражали удовлетворение, что им следовали.

– Ну и что? Что? Что? – проворчал король.

– Если слухи не врут, государь, вы сейчас находитесь в затруднительном положении, когда может быть полезен совет незаинтересованной стороны. Нужно ли говорить, что он…

– Фу-ты ну-ты! Зачем все это? – воскликнул король. – Они вас подослали, чтобы вы настроили меня против мадам де Ментенон.

– Государь, от этой дамы я видел только доброе ко мне отношение. Я ценю и почитаю ее превыше всех женщин Франции.

– В таком случае, аббат, я уверен, вы будете рады узнать, что я намерен на ней жениться. Всего хорошего, аббат. К сожалению, я не располагаю временем продолжить нашу весьма занимательную беседу.

– Но, государь…

– Когда я в чем-то сомневаюсь, аббат, ваши советы для меня очень ценны. Но в данном случае я, к счастью, исполнен решимости. Имею честь пожелать вам всего хорошего.

К этому времени первоначальный яростный гнев короля утих, оставив в его душе холодную горечь, еще более грозную для противников. Аббат хоть и был велеречив и находчив, понял, что сейчас лучше помолчать. Он попятился, отвесив три глубоких поклона, как было принято при дворе, и удалился.

Но королю не дали перевести дух. Нападающая сторона помнила, что до того ломала его волю своей настойчивостью; она решила, что получится и на этот раз. Теперь в кабинет вошел министр Лувуа – при своей величественной осанке, надменной мине, гигантском парике и аристократическом лике, по которому, однако, пробежал трепет, когда он встретил не сулящий ничего хорошего взгляд короля.

– В чем дело, Лувуа? – спросил тот раздраженно. – Еще одна государственная проблема?

– Всего лишь одна, сир, но настолько серьезная, что она вытеснила из наших мыслей все другие.

– Что же это за проблема?

– Ваша женитьба, сир.

– Вы ее не одобряете?

– Ох, государь, могу ли я одобрить?

– Ступайте вон, сударь! Своей назойливостью вы сведете меня в могилу. Что?! Вы смеете мешкать, когда я приказываю уйти?

Король в бешенстве двинулся к министру, но Лувуа внезапно обнажил рапиру. Людовик отпрянул, на лице его отразилось смятение пополам с изумлением, однако рапира была обращена к нему не острием, а эфесом.

– Пронзите мне сердце, государь! – воскликнул министр, грохнувшись на колени и от волнения сотрясаясь всем своим огромным телом. – Я не хочу пережить закат вашей славы!

– Господи Всемогущий! – завопил Людовик, бросил шпагу на пол и схватился за голову. – По-моему, вы все сговорились свести меня с ума. Кому еще выпадали в этой жизни такие мучения? Это будет тайный брак, человече, он ни в малейшей степени не затронет государственных интересов. Слышите? Вы меня поняли? Что еще вам угодно?

Лувуа с трудом поднялся и вложил рапиру в ножны.

– Ваше величество твердо решили? – спросил он.

– Безусловно.

– Тогда я умолкаю. Свой долг я выполнил.

Он откланялся, опустив голову с видом глубочайшего уныния, но на самом деле у него на душе полегчало: король заверил его, что женщина, которую так ненавидел министр, хотя и станет женой монарха, однако не воссядет на трон французских королев.

Эти настойчивые наскоки, не поколебав решимости Людовика, тем не менее изрядно потрепали ему нервы и вывели из себя. Такой взрыв противодействия оказался внове для того, чья воля являлась в королевстве высшим законом. Это породило в нем беспокойство и раздражение. Он не жалел о своей решимости, однако в безрассудной обиде склонялся переложить испытанные неприятности на тех, чьим советам он следовал. Вот почему лицо его не выразило особой сердечности, когда свитский открыл дверь перед его духовником, достопочтенным отцом Лашезом.

– Желаю вам, сир, всяческого благополучия, – произнес иезуит, – и от всей души поздравляю с великим шагом, каковой призван дать вам довольство как в этом, так и в ином мире.

– Пока что, отец, нет у меня ни благополучия, ни довольства, – брюзгливо ответил король. – Никогда еще меня так не донимали. У меня тут побывал весь двор и на коленях молил отказаться от моего решения.

Иезуит посмотрел на него с тревогой в проницательных серых глазах.

– По счастью, у вашего величества крепкая воля, – заметил он, – и ее не так легко поколебать, как им кажется.

– Нет, нет, я не уступил ни на дюйм. Но все же, должен признаться, очень неприятно, когда столько людей разом наваливаются на одного. Большинство бы дрогнули, окажись они на моем месте.

– Наступило время стоять как скала, сир. Сатана в ярости, видя, что вы от него ускользаете, он призывает всех своих демонов и высылает лазутчиков, дабы вас уловить.

Однако король был не в том настроении, чтобы внимать утешениям.

– Клянусь честью, отец, – возразил он, – вы, кажется, не очень жалуете мою семью. Получается, что мой брат и мой сын наряду с аббатом Фенелоном и военным министром – те самые лазутчики, о которых вы говорите.

– Тем больше чести вашему величеству, что вы не поддались на их уговоры. Сир, вы поступили благородно. С вами хвала и благословение Святой Церкви.

– Полагаю, отец, что я поступил правильно, – важно изрек король. – Буду рад снова видеть вас нынче вечером, но сейчас я желаю немного поразмышлять в одиночестве.

Отец Лашез удалился из кабинета, преисполненный глубоких сомнений относительно дальнейших шагов короля. Было ясно, что настоятельные призывы, которые тот выслушал, если и не сломили, то поколебали его решимость. Что будет, когда последуют новые? А что таковые последуют, было так же неизбежно, как смена дня и ночи. Теперь требовалось зайти с козырной карты, чтобы подтолкнуть дело к быстрой развязке, ибо каждый потерянный день играл на руку противнику. Медлить значило проиграть. Настало время зайти с решающей карты.

В приемной его дожидался епископ Мо. Отец Лашез в нескольких словах обрисовал опасное положение и что, по его мнению, им следует предпринять, после чего они вместе отправились к мадам де Ментенон. Она сменила темное платье вдовы, которое носила с первого дня во дворце, на более отвечающее ее нынешним высоким видам белое атласное, богатое, хотя и простое, с бантами из серебристой саржи. Одинокий бриллиант сверкал в ее черных волосах, уложенных толстыми косами. Эта перемена сделала ее много моложе, хотя ее лицо и фигура всегда выглядели не по годам молодыми, и два заговорщика, увидев безупречный цвет ее лица, правильные черты, спокойные и в то же время исполненные утонченности, изысканную грацию, сквозящую во всей фигуре и позе, невольно почувствовали, что если и не достигнут цели, так не потому, что в их распоряжении не было совершенного инструмента.

Она поднялась им навстречу; по ее выражению они поняли, что она прочитала на их лицах снедающую их тревогу.

– Вы с дурными вестями! – воскликнула она.

– Нет-нет, дочь моя, – возразил епископ. – Но следует остерегаться врагов, которые хотели бы, если получится, отвратить от вас короля.

При упоминании о возлюбленном ее лицо просветлело.

– Ах, вы не знаете! – сказала она. – Он поклялся мне в верности. Я верю ему, как самой себе, и знаю, что он не изменит.

Но ум иезуита вступил в схватку с интуицией женщины.

– Наши противники многочисленны и сильны, – возразил он, покачав головой. – Если король и проявит твердость, ему все равно будут докучать на каждом шагу, так что жизнь окрасится для него в темные, а не в светлые тона, не считая, понятно, того сияния, которое вы, мадам, несомненно, в нее привнесете. Мы должны привести дело к развязке.

– Но как, отец?

– Венчание должно состояться немедленно.

– Немедленно?!

– Да. По возможности этой же ночью.

– Ох, отец, вы требуете слишком многого. Король ни за что не согласится с таким предложением.

– Он сам это предложит.

– Почему?

– Потому что мы его к этому подведем. Только так можно подавить всякое сопротивление. Когда все свершится, двор смирится. Пока не свершилось, двор будет против.

– Что мне нужно делать, отец?

– Отказаться от короля.

– Отказаться?! – Она побелела как снег и ошеломленно на него посмотрела.

– Это лучший образ действий, мадам.

– Ах, отец, я могла бы на это пойти месяц тому назад, неделю, даже вчера утром. Но сейчас – сердце не вынесет!

– Не бойтесь, мадам. Мы не посоветуем вам плохого. Сейчас же отправляйтесь к королю. Скажите ему, что до вас дошло, что у него из-за вас большие неприятности, что вам противна сама мысль о том, что из-за вас в его семье может случиться размолвка, и что поэтому вы освобождаете его от клятвы и навеки покидаете двор.

– Идти? Сей же час?

– Да, не теряя ни минуты.

Она набросила на плечи легкую накидку.

– Я принимаю ваш совет, – произнесла она. – Я полагаюсь на вашу мудрость. Но боже, вдруг он поймает меня на слове!

– Он не станет ловить вас на слове.

– Я ужасно рискую.

– Ради такой цели стóит рискнуть. Ступайте, дитя мое, и да будет с вами благословение Божье!