Почти неделю король хранил верность новому выбору. Распорядок дня не претерпел изменений за одним исключением: ближе к вечеру его влекли к себе покои нежной красавицы, а не мадам де Ментенон. Внезапный возврат к былому образу жизни привел к смене тонов в одежде: желтовато-коричневый, желтый и сиреневый стали вытеснять оттенки черного и синего. На его шляпах, как и на оторочке карманов, появились золотистые кружева; в то же время молитвенная скамеечка в королевской часовне простояла без дела три дня подряд. Походка у него сделалась энергичней, он по-юношески начал помахивать тростью, выказывая этим презрение к придворным, посчитавшим его преображение первым признаком старости. Мадам прекрасно знала, что делает, ужалив возлюбленного искусным намеком.

Повеселел король – веселее стало и при его великом дворе. Салоны начали обретать былой блеск, дворцовые залы опять запестрели яркими одеждами и блестящими украшениями, несколько лет пролежавшими в сундуках. Тщетно проповедовал Бурдалу в часовне перед пустующими скамьями, зато двор в полном составе являлся на балетные представления под открытым небом и бешено аплодировал исполнителям. В приемной у Монтеспан каждое утро толкалось множество людей с различными просьбами, тогда как в покоях соперницы было так же пусто, как в то время, когда король еще не удостоил ее своим милостивым вниманием. Давно отлученные от двора лица замелькали в садах и коридорах дворца, причем никто им не выговаривал и не чинил препятствий, а вот черная ряса иезуита и пурпурная мантия епископа стали реже появляться в окружении короля.

Однако фанатики-церковники, поборники добродетели, восприняли его возвращение ко греху без особой тревоги. Священник и прелат пристально следили за выходкой Людовика, как осторожные охотники могли бы наблюдать за резвящимся на лугу молодым оленем, которому кажется, что он на свободе, в то время как по всем проходам и тропкам раскинуты сети и на самом-то деле он обречен стать добычей ловцов, как если б уже лежал перед ними связанный. Церковники понимали, что очень скоро какой-нибудь недуг, или боль, или неосторожно сказанное слово вновь заставят короля вспомнить о смерти и опять окутают его сознание суеверными страхами, которые заменяли ему веру. Поэтому они выжидали и втайне прикидывали, как наилучшим образом прибрать к рукам блудного сына по его возвращении.

Именно с этой целью его духовник отец Лашез и Боссюэ, великий епископ Мо, навестили в одно прекрасное утро мадам де Ментенон в ее покоях. Поставив на стол глобус, она пыталась учить географии хромого герцога Менского и юного озорника графа Тулузского, которые в достаточной степени унаследовали от отца нелюбовь к учению, а от матери – отвращение к дисциплине и порядку. Однако своим примечательным тактом и бесконечным терпением она снискала любовь и доверие капризных молодых принцев. Мадам де Монтеспан больше всего уязвляло то, что не только ее августейший любовник, но и родные дети пренебрегают блеском и роскошью ее салона ради скромных покоев соперницы.

Мадам де Ментенон отпустила учеников и оказала духовным лицам любезный и почтительный прием, каковой и подобает оказывать личным друзьям, если они в то же время светила французской церкви. Министру Лувуа она позволила сесть на табурет, однако священнослужителям предложила кресла, сама же настояла, что устроится поскромнее. Последние дни покрыли ее лицо бледностью, которая придала чертам еще больше одухотворенности и утонченности, однако никак не сказалась на свойственном ей выражении душевной безмятежности.

– Вижу, возлюбленная дочь моя, что вы горевали, – сказал Боссюэ, бросив на нее сочувственный и вместе с тем испытующий взгляд.

– Вы правы, ваша светлость. Всю ночь я провела в молитвах о том, чтобы кончилось это тяжкое испытание.

– Тем не менее вам нечего опасаться, мадам, уверяю, решительно нечего. Другие пусть считают, будто вы утратили влияние на короля; но мы видим его насквозь и думаем иначе. Через несколько дней, от силы недель глаза всей Франции вновь обратятся к вашей восходящей звезде.

Чело воспитательницы омрачилось, и она посмотрела на прелата так, словно его слова пришлись ей не совсем по душе.

– Надеюсь, гордость не совратит меня с праведного пути, – молвила она. – Но если я верно читаю в собственном сердце, то, терзаясь этой печалью, я думаю вовсе не о себе. Что власть? Много ли мне надо? Комнатку, досуг для молитв да скудный пенсион, чтобы не впасть в нужду, – о чем еще просить? И зачем в таком случае мне стремиться к власти? Если у меня тяжело на душе, то не от какой-то ничтожной личной утраты. Об этом я думаю не больше, чем об оборванной нити вон на той раме. Я печалюсь о короле – о его благородном сердце и милостивой душе, которая способна воспарить, а вместо этого втоптана в грязь. И царственный орел не способен взлететь, если когти его увязли в падали. Ради него и Франции я провожу дни в тоске, а ночи в молитвах.

– Но при всем том, дочь моя, вы честолюбивы.

Это было сказано иезуитом. Он говорил голосом бесстрастным и четким, а серые его глаза, казалось, смотрят ей прямо в душу.

– Может быть, вы и правы, отец. Спаси меня Господь от гордыни. И все же, думается, это не так. Король милостиво предлагал мне титулы – я их отвергла; деньги – я их возвращала. Он соблаговолил просить у меня совета в делах государственных – я его не дала. Так где же оно, мое честолюбие?

– В вашем сердце, дочь моя. Но это не греховное честолюбие. Оно не от мира сего. Разве не хотелось бы вам обратить короля к добру?

– Я бы и жизни не пожалела.

– Вот где ваше честолюбие. Ну, разве я не читаю в вашем благородном сердце? Разве вам не хочется видеть королевство под непорочной и благотворной опекой церкви, когда у бедняков есть кров, нуждающимся оказана помощь, нечестивцы наставлены на путь праведный, а король – воистину воплощение добродетели и благородства? Разве не этого хочется вам, дочь моя?

Она смотрела в серое лицо иезуита, перед ее мысленным взором возникла описанная им картина; щеки у нее раскраснелись, а глаза заблестели.

– Это была бы великая радость! – воскликнула она.

– А еще большей радостью было бы знать – не из чужих уст, но внимая голосу собственного сердца в тиши ваших покоев, – что это благодаря вам, вашему влиянию король и страна обязаны всем этим благоденствием.

– Я бы умерла ради этого.

– Мы хотим, чтобы вы избрали путь, который может оказаться труднее. Мы хотим, чтобы вы ради этого жили.

– Ах! – Она перевела вопрошающий взгляд с одного на другого.

– Дочь моя, – торжественно произнес Боссюэ, подавшись в кресле и простерши руку, так что солнце сверкнуло на рубине пастырского перстня, – пришло время отказаться от недомолвок. Этого требуют интересы церкви. Считайте нас, если угодно, двумя исповедниками, которые будут свято хранить вашу тайну. Я назвал это тайной, но мы ее знаем, ибо наше призвание – читать в сердцах человеков. Вы любите короля.

– Ваше преосвященство!

Она вздрогнула, и яркий румянец, зародившись на бледных щеках, загустел и разлился, тронув белый лоб и царственную шею.

– Вы любите короля.

– Ваше преосвященство! Отец Лашез! – В замешательстве она обращалась то к одному, то к другому.

– В любви, дочь моя, нет ничего постыдного. Стыдно лишь уступать любви. Я еще раз скажу: вы любите короля.

– Но я хотя бы ему в этом не признавалась, – выдавила она.

– И никогда не признаетесь?

– Пусть у меня отсохнет язык!

– Но подумайте, дочь моя. Такая любовь и в такой душе – дар Небесный, ниспосланный ради некоего мудрого промысла. Любовь мирская слишком часто – ядовитый сорняк, что оскверняет взрастившую его ниву, но ваша любовь – это добрый цветок, благоухающий добродетелью и скромностью.

– Увы! Я пытаюсь вырвать его из сердца.

– Ни в коем случае. Его следует беречь и лелеять. Если вы проявите к королю немного нежности, дадите ему понять, что его чувство находит ответ в вашем сердце, то честолюбие, в коем вы признались, возможно, получит поддержку, а Людовик, укрепленный близким общением с вашей благородной натурой, полюбит вас всей душой – и так, как предписывает церковь. И все это может возникнуть из вашей любви, которую вы скрываете, словно она отмечена печатью стыда.

Мадам де Ментенон привстала, переводя с прелата на священника взгляд, в глубине которого затаился ужас.

– Я вас правильно поняла? – спросила она задыхающимся голосом. – Что означают эти слова? Неужто вы мне советуете…

Худой иезуит поднялся из кресла и встал перед ней во весь рост.

– Дочь моя, мы не даем недостойных советов. Мы говорим в интересах Святой Церкви, а эти интересы требуют, чтобы вы вышли замуж за короля.

– Замуж за короля! – Комната поплыла у нее перед глазами. – Замуж за короля!

– Мы уповаем на это! В вас мы видим вторую Жанну д’Арк, которая спасет и Францию, и ее короля.

Мадам де Ментенон несколько минут хранила молчание. Лицо ее обрело прежнюю невозмутимость, она смотрела невидящим взглядом на ткацкую раму, обдумывая это предложение и все, что оно означает.

– Но это же… это же просто невозможно, – произнесла она наконец. – Зачем нам строить планы, которым не дано воплотиться?

– Почему?

– Никогда еще король Франции не женился на простой подданной! Поглядите, любая европейская принцесса с готовностью примет его предложение. В жилах владычицы Франции должна течь королевская кровь, как у покойной Марии Терезии.

– Все это можно обойти.

– А государственные соображения? Если король вступает в брак, то лишь для того, чтобы создать могучий союз, скрепить дружбу с соседним народом или получить в приданое от новобрачной новую провинцию. Какое у меня приданое? Вдовий пенсион да корзина с рукоделием.

Она горько рассмеялась, но в то же время нетерпеливо взглянула на собеседников, словно ожидая возражений.

– Ваше приданое, дочь моя, – это дары души и тела, каковыми наделило вас Небо. У короля хватает и денег, и провинций. Что до государства, то ему нельзя оказать большей услуги, чем избавить его от зрелищ вроде тех, которые сегодня можно было видеть во дворце.

– О, если бы так! Но вспомните, отец, вспомните, кто его окружает: дофин, Месье, королевский брат, министры. Вы знаете, как это им не понравится и как легко им заставить его передумать. Нет, нет, это всего лишь мечты, отец, им никогда не осуществиться.

Священнослужители, до того улыбкой и движением руки отводившие все возражения, на сей раз нахмурились, словно она наконец нащупала серьезное препятствие.

– Дочь моя, – серьезно сказал иезуит, – здесь вы можете положиться на церковь. Не исключено, что и мы умеем как-то влиять на короля и способны наставить его на путь истинный вопреки желанию его кровных родственников. За кем настоящая сила – покажет будущее. Но вы? Любовь и долг подсказывают вам одно и то же, и церковь может на вас полагаться.

– До моего последнего вздоха, отец.

– Как и вы на церковь. Она вам послужит, если вы, в свою очередь, послужите ей.

– Могут ли у меня быть помыслы выше?

– Вы будете нашей дочерью, нашей королевой, нашей заступницей; вы залечите раны церкви страдающей.

– Если сумею!

– Сумеете. Пока в стране поднимает голову ересь, для верующих нет ни мира, ни отдыха. Это та червоточина, от которой, если ее не вырезать, со временем сгниет весь плод.

– Чего бы вы хотели, отец?

– Гугеноты должны исчезнуть. Их надлежит изгнать. Следует отделить козлищ от агнцев. Король уже колеблется. Лувуа теперь на нашей стороне. Если и вы будете с нами, все будет хорошо.

– Но, отец, подумайте, их же так много!

– Тем более следует ими заняться.

– Подумайте и о муках, которые принесет им изгнание.

– Спасение зависит только от них.

– Истинно так. И все же я жалею их в сердце своем.

Отец Лашез и епископ покачали головами. От природы оба они были людьми добрыми и милосердными, но когда благодать веры уступает место проклятию фанатизма, сердца превращаются в камень.

– Стало быть, вы готовы помогать врагам Господа?

– Нет-нет, если они и вправду Его враги.

– И вы в этом еще сомневаетесь? Возможно ли, чтобы ваше сердце все еще тянулось к ереси юных лет?

– Нет, отец. Но негоже мне забывать о том, что мой отец и мой дед…

– Забудьте. Они понесли ответ за свои прегрешения. Неужели церковь ошиблась в вас? Неужели вы отвергаете первую просьбу, с которой она к вам обращается? Вы готовы принять от нее помощь, однако не готовы помочь ей самой.

Мадам де Ментенон поднялась с видом человека, принявшего твердое решение.

– Вы мудрее меня, – сказала она, – и вам поручила церковь отстаивать ее интересы. Я последую вашему совету.

– Вы обещаете?

– Обещаю.

Оба гостя разом воздели руки.

– Да будет благословен этот день, – воскликнули они, – и пребудет таким в памяти еще не рожденных поколений!

Она сидела, оглушенная открывающимися перед нею видами. Как верно догадался иезуит, честолюбие у нее было – она всю жизнь мечтала о власти, которая позволила бы ей сделать этот мир лучше, чем он есть. Отчасти она уже смогла удовлетворить этот честолюбивый помысел, ибо не единожды оказывала влияние на короля и дела королевства. Но выйти замуж за короля – выйти за человека, за которого она с радостью отдала бы жизнь, которого в глубине сердца она любила самой высокой и чистой любовью, какой только женщина может любить мужчину, – об этом она не смела даже мечтать. Она знала себя – и знала его. Став его женой, она была бы способна наставить его в добре и оградить от злых влияний. В этом она не сомневалась. Она была бы не слабой Марией Терезией, но, как сказал священник, скорее уж новой Жанной д’Арк, призванной повести Францию и ее короля к лучшим временам. А если для достижения этой цели ей придется ожесточиться по отношению к гугенотам, то вина, если таковая будет, ляжет на тех, кто поставил ей такие условия, а не на нее. Жена короля! При этой мысли сердце женщины и душа радетельницы замирали одинаково сладко.

Но не успела она порадоваться, как ее охватили сомнения и отчаяние. А если эти заманчивые виды всего лишь пустая мечта? И откуда у отца и епископа такая уверенность, будто они могут вертеть королем? Иезуит прочитал опасения в ее потухшем взгляде и ответил на них, прежде чем она успела облечь их в слова:

– Церковь не медлит с исполнением обещанного. И вы, дочь моя, вы должны действовать так же быстро, когда придет ваш час.

– Я дала слово, отец.

– В таком случае черед за нами. Вы же весь вечер не отлучайтесь из комнаты.

– Хорошо, отец.

– Король уже в нерешительности. Я говорил с ним нынче утром, на душе у него мрачно и безысходно. Его собственные грехи опротивели ему, и именно сейчас, когда на него находит первый жаркий приступ раскаяния, на него легче всего повлиять так, как нужно. Мне надобно еще раз поговорить с королем, от вас я иду прямо к нему. А после нашего разговора он отправится к вам – или я не знаю его сердца, которое изучал двадцать лет. Сейчас мы удаляемся, и вы нас не увидите, но увидите последствия наших действий и не забудете о том, что нам обещали.

Они одновременно откланялись, и она осталась одна со своими мыслями.

Прошел час, за ним другой, а она все сидела в кресле перед ткацкой рамой, безвольно уронив на колени руки, дожидаясь исполнения своей судьбы. Сейчас решалось ее будущее, но сама она была бессильна поднять или опустить чашу весов. День сменился жемчужным вечером, а она все ждала в полумраке. Порой в коридоре слышались шаги, она с надеждой взглядывала на дверь, и в ее серых глазах появлялся радостный огонек, чтобы вскоре разочарованно угаснуть. Наконец, однако, раздались быстрые шаги, твердые и властные; она вскочила, залившись румянцем, с рвущимся из груди сердцем. Дверь отворилась, и она различила в проеме на фоне скудно освещенного коридора прямой изящный силуэт короля.

– Сир! Минуточку, сейчас мадемуазель зажжет лампу.

– Не зовите ее, – произнес он, входя и закрывая дверь. – Я рад сумеркам, Франсуаза, они скроют упреки, которые я бы прочитал в вашем взгляде, даже если ваша доброта не позволит высказать их вслух.

– Упреки, сир? Упаси господь!

– В прошлый раз, Франсуаза, я ушел от вас полный благих намерений. Я попытался их выполнить – и не сумел. Не сумел. А ведь вы меня предупреждали, я помню. Я был глупцом, не послушавшись вас!

– Все мы слабые смертные, государь. Кто из нас не оступался? Нет, сир, у меня разрывается сердце, глядя на вас.

Он стоял у камина, закрыв лицо руками, и по его прерывистому дыханию она поняла, что он плачет. Она жалела его, как может жалеть только женщина, – этого молчащего, исполненного раскаяния мужчину, чья фигура расплывалась в слабеющем свете. Она участливо протянула руку и легко коснулась бархатного рукава. Он заключил ее руку в свои, и она ее не отняла.

– Я не могу без вас, Франсуаза! – воскликнул он. – Я самый одинокий человек на всем белом свете, я словно живу на недоступной вершине, и не с кем мне перемолвиться словом. Кого я могу назвать своим другом? На кого опереться? Одни служат церкви, другие семье, большинство же самим себе. Но кто из них прямодушен? Вы лучшая часть моей души, Франсуаза, вы мой ангел-хранитель. Святые отцы говорят правду, и чем я к вам ближе, тем дальше от зла. Скажите, Франсуаза, вы меня любите?

– Я люблю вас вот уже многие годы, сир, – ответила она тихим, но ясным голосом, голосом женщины, которой претит кокетство.

– Я надеялся на это, Франсуаза, и все же трепещу, слыша это из ваших уст. Я знаю, что вас не привлекают ни титулы, ни богатство и что ваше сердце тяготеет скорее к монастырю, нежели ко дворцу. И все же я прошу вас остаться во дворце и править в нем. Вы согласны быть моей женой, Франсуаза?

Так. Эта минута и в самом деле настала. Она мгновение помедлила, всего одно мгновение перед последним великим шагом, но и этого было достаточно, чтобы король не выдержал.

– Вы не согласны, Франсуаза? – воскликнул он, и в его голосе прозвенел страх.

– Молю Бога, сир, чтобы я стала достойной такой чести! – ответила она. – Клянусь, если Провидение отпустит мне столько же лет, сколько я уже прожила, всякий час буду печься о приумножении вашего счастья!

Она опустилась на колени, и король, держа ее руку в своей, опустился рядом.

– Я тоже клянусь, – воскликнул он, – что, если и мне будет отпущено столько же лет, отныне и присно вы пребудете для меня одной и единственной!

Так они принесли двойную клятву, которой предстояло выдержать проверку временем, ибо оба прожили почти столько же, но ни он, ни она не нарушили обета, данного друг другу в тот вечер, когда рука об руку стояли на коленях в сумеречной комнате.