Мадам де Ментенон никогда не теряла самообладания и отличалась холодным рассудком. Она мгновенно встала с таким видом, будто наконец-то появилась желанная гостья, которую давно и безнадежно ждала. С открытой дружеской улыбкой она шагнула навстречу и протянула руку.

– Вот радость-то, – произнесла она.

Но мадам де Монтеспан была сильно разгневана, настолько разгневана, что было заметно, каких трудов ей стоит держать себя в руках и не закатить грандиозный скандал. Она побелела, сжала губы, в застывших голубых глазах горел холодный яростный огонь. На миг они замерли лицом к лицу – две прекраснейшие царственные дамы Франции, одна с улыбкой на устах, другая темнее тучи. Потом де Монтеспан, словно не заметив протянутой руки соперницы, обратилась к помрачневшему королю:

– Боюсь, я вам помешала, сир.

– Ваше появление, мадам, право же, несколько неожиданно.

– В таком случае я нижайше молю о прощении. Поскольку эта дама – воспитательница моих детей, я привыкла входить к ней без приглашения.

– Что до меня, то я приветствую это всей душой, – с полнейшей невозмутимостью заметила соперница.

– Должна признаться, мадам, мне и в голову не могло прийти испрашивать у вас дозволения, – ответила де Монтеспан ледяным тоном.

– Так впредь, мадам, вы будете его испрашивать, – отрезал король. – Я вам повелеваю оказывать этой даме всяческое уважение.

– Ах, этой даме! – Взмах руки в сторону соперницы. – Приказы вашего величества для нас, разумеется, закон. Мне бы только не забыть, о какой даме идет речь, ибо иной раз легко перепутать имена, которые ваше величество повелевает нам почитать. Сегодня это Ментенон, вчера Фонтанж, а завтра… Кто может сказать, чье имя прозвучит завтра?

Она была великолепна в своей гордыне и бесстрашии, когда стояла вот так, с горящим взглядом и вздымающейся грудью, и смотрела сверху вниз на своего августейшего возлюбленного. Как ни был он зол, его взгляд немного смягчился, остановившись на ее полной округлой шее и безупречных плечах. И эта страстность, и вызывающий поворот изящной головки, и великолепное презрение, с каким она глядела на соперницу, странным образом ее красили.

– Мадам, вы ничего не добьетесь своей дерзостью.

– Сир, дерзить у меня не в обычае.

– И тем не менее я нахожу ваши слова дерзкими.

– При французском дворе, сир, правду всегда принимают за дерзость.

– Достаточно, я уже слышал об этом.

– Достаточно и малой толики правды.

– Вы забываетесь, мадам.

– Сперва я должна напомнить вашему величеству о том, что мне была оказана большая честь – назначена встреча. Вы дали королевское слово, что придете ко мне сегодня в четыре. Я не сомневаюсь, что ваше величество сдержит свое обещание, несмотря на все прелести, что можно найти в этих стенах.

– Я и пришел бы, мадам, но эти часы, как вы можете видеть, отстают на тридцать минут, и когда я узнал об этом, было уже поздно.

– Прошу вас, сир, не принимать это близко к сердцу. Я удаляюсь в мои покои. Я готова видеть вас в пять часов, как была готова в четыре.

– Благодарю вас, мадам, но я нахожу нашу беседу не настолько приятной, чтобы домогаться еще одной.

– Так ваше величество не придет?

– Я бы предпочел не приходить.

– Несмотря на обещание?

– Мадам!

– Вы нарушите слово!

– Молчите, мадам. Это уже невыносимо.

– Действительно невыносимо! – вскричала разгневанная женщина, отбросив всякую сдержанность. – Нет, сир, я вас не страшусь. Я вас любила, но никогда не боялась. Я оставляю вас здесь. Я оставляю вас с вашей совестью и… и вашей исповедницей. Но прежде чем я уйду, вы услышите одно слово правды. Вы изменяли жене, вы изменяли любовнице, но лишь теперь я поняла, что вы способны изменить и своему слову.

Негодуя, она склонилась перед ним в реверансе и с гордо поднятой головой выплыла из комнаты.

Король вскочил с кресла словно ужаленный. Он привык к жалобам кроткой малютки-жены и еще более кроткой Лавальер, но подобных речей августейший слух до сих пор не внимал. У него было такое чувство, будто его ударили, и столь непривычное ощущение его оглушило, унизило и привело в замешательство. В постоянно воскуряемый перед ним фимиам подмешался незнакомый запах. И тут все его естество охватил гнев – гнев на женщину, которая посмела возвысить голос против него. Что она ревнует и оскорбляет соперницу – это простительно. Но что она набросилась на него, и набросилась так, словно они – не монарх и его подданная, а обычные мужчина и женщина, – это уже слишком. Издав нечленораздельный яростный вопль, он бросился к двери.

– Сир!

Мадам де Ментенон, внимательно следившая за игрой чувств на выразительном лице короля, подбежала и взяла его за руку.

– Я иду к ней.

– Зачем, сир?

– Отлучить от двора.

– Но, сир…

– Вы ее слышали! Позор! Я иду.

– Но, сир, разве нельзя отдать письменное распоряжение?

– Нет, нет. Я должен ее видеть. – И он открыл дверь.

– О, сир, заклинаю вас – будьте тверды!

Он вышел в коридор и пошел быстрым шагом, гневно жестикулируя на ходу. Она проводила его тревожным взглядом, потом вернулась в комнату, упала на колени на скамеечку и, склонив голову, стала молиться за короля, за себя и за Францию.

Де Катинат весь день посвятил тому, что знакомил молодого заморского приятеля с чудесами роскошного дворца, которые тот осматривал со всей тщательностью, критиковал или, напротив, восхищался, обнаруживая при этом независимость взглядов и тонкий вкус, естественные в человеке, живущем раскованной жизнью среди благороднейших творений природы. Сколь ни грандиозное зрелище являли собой могучие фонтаны и искусственные каскады, они были не способны ошеломить того, кто путешествовал от Эри до Онтарио и видел, как низвергается в бездну Ниагара; да и обширные ровные газоны не представлялись столь уж огромными взгляду, вбиравшему в себя великие равнины дакотов. Однако сам дворец, его протяженность, высота и красота каменной кладки преисполнили его изумления.

– Я должен привезти сюда Эфраима Сэвиджа, – повторял он, – а то он так и не поверит, что на свете есть здание, которое перевесит весь Бостон с Нью-Йорком в придачу.

Когда де Катинату пришло время заступать в караул на вторую смену, он договорился со своим другом майором де Бриссаком, что тот побудет с американцем. Не успел капитан занять пост в коридоре, как, к вящему удивлению, увидел, что к нему быстрым шагом идет король, причем совершенно один, без свиты и слуг. Тонкое лицо монарха было искажено гневом, рот сурово поджат, как у человека, принявшего окончательное решение.

– Вы начальник караула? – отрывисто спросил он.

– Так точно, сир.

– Что?! Снова вы, капитан де Катинат? Разве утром вас не сменили?

– Сменили, сир. Я заступил на вторую смену.

– Прекрасно. Мне нужна ваша помощь.

– Я в вашем распоряжении, сир.

– У вас есть младший офицер?

– Лейтенант де ла Тремуйль находится в карауле у бокового входа.

– Прекрасно. Командование передадите ему.

– Слушаюсь, сир.

– А сами отправитесь к господину де Вивонну. Вы знаете, где его покои?

– Да, сир.

– Если его там не окажется, разыщите. Где бы он ни был. Даю вам час.

– Да, сир.

– Сообщите ему мой приказ. В шесть часов он обязан прибыть в своем экипаже к восточным дворцовым воротам. Там будет ждать его сестра, мадам де Монтеспан. Я повелеваю ему отвезти ее в замок Птибург. Скажите ему, что он лично отвечает передо мной за то, чтобы она была туда доставлена.

– Слушаюсь, сир.

Де Катинат отсалютовал шпагой и отправился выполнять поручение.

Король прошел дальше по коридору и, открыв дверь, вступил в роскошную приемную, сверкающую зеркалами и позолотой, богато обставленную изысканной мебелью из черного дерева с серебряными инкрустациями и застеленную темно-красным ковром из Алеппо, пружинистым и мягким, как мох. Под стать обстановке был и единственный человек, находившийся в этой величественной комнате, – негритенок в бархатной, с серебряной нитью ливрее. Он застыл маленькой черной статуей перед дверью напротив той, в которую вошел король.

– Госпожа у себя?

– Только что вернулась, сир.

– Я хочу ее видеть.

– Простите, сир, но она…

– Сговорились, что ли, все мне сегодня перечить? – прорычал король; схватив малютку-пажа за бархатный ворот, он отшвырнул его к противоположной стене, без стука распахнул дверь и вошел в будуар.

Большая комната с очень высоким потолком ничем не напоминала ту, в которой он только что был. Одну стену занимали три окна от пола до потолка; заходящее солнце давало мягкое, приглушенное освещение, проникая через сквозные розоватые шторы. Между настенными зеркалами горели массивные золотые канделябры, а Лебрюн израсходовал все богатство своих красок на роспись потолка, где сам Людовик в образе Юпитера метал молнии в кучу сплетенных тел – голландских и римских титанов. Во всем – в гобеленах, коврах, обстановке – преобладали розовые тона, так что вся комната, казалось, переливается нежными оттенками перламутра, как внутренняя сторона огромной раковины; залитая светом, она сейчас являла собой чертог, который герой волшебной сказки мог бы возвести для своей принцессы. В глубине будуара на оттоманке, зарывшись лицом в подушку и вытянув красивые белые руки, лежала, как поникший цветок, женщина, которую он пришел отвергнуть. Пышные каштановые локоны в беспорядке спадали на лебединый изгиб матовой шеи.

Услышав, как открыли дверь, она подняла голову и, заметив короля, вскочила и рванулась ему навстречу, простерши руки, с затуманенным слезами взором, всей своей прекрасной фигурой выражая мягкую женственность и покорность.

– Ах, сир, – воскликнула она, и ее полные слез глаза озарились мгновенной вспышкой радости, – значит, я была к вам несправедлива! Жестоко несправедлива! Вы сдержали обещание. Вы просто решили испытать мою веру. О, как я могла молвить вам такие слова – как могла уязвить столь благородное сердце! Но вы пришли сказать, что простили меня!

Она протянула руки с доверчивостью балованного ребенка, который требует причитающегося ему объятия, но король поспешно отступил и отстранил ее гневным жестом.

– Между нами все кончено! – сурово воскликнул он. – Ваш брат будет ждать вас у восточных дворцовых ворот в шесть часов, и я повелеваю вам находиться там впредь до дальнейших распоряжений.

Она отпрянула, как будто он ее ударил.

– Оставить вас! – вскричала она.

– Вы должны оставить двор.

– Двор! Охотно и в любую минуту! Но вас! Ах, государь, вы просите невозможного.

– Я не прошу, мадам, я приказываю. С тех пор как вы научились злоупотреблять своим положением, ваше присутствие стало невыносимым. Союз королей Европы ни разу не позволял себе разговаривать со мной в таком тоне, в каком сегодня говорили вы. Вы оскорбили меня в моем собственном дворце – меня, Людовика, короля. Подобное не повторяется, мадам. Слишком далеко завела вас на сей раз дерзость. Вы решили, что моя снисходительность – это признак слабости. Вам показалось, что стоит меня ублажить – и можно со мной обходиться как с равным, ибо этим жалким королем-марионеткой легко вертеть как угодно. Теперь вы видите, что ошибались. В шесть часов вы навсегда покинете Версаль.

Его глаза горели, невысокая прямая фигура словно выросла в ореоле безудержного негодования. Она же подалась назад, одною рукой прикрыв глаза, а другую выставив вперед, как бы защищаясь от его гневного взгляда.

– О, я была очень злой! – воскликнула она. – Знаю, знаю!

– Я рад, мадам, что у вас хватает приличия это признать.

– Как я могла так разговаривать с вами! Как могла! Пусть отсохнет этот несчастный язык! И это я, не видевшая от вас ничего, кроме хорошего! Я оскорбила вас, источник всех моих радостей! О сир, простите, простите, умоляю, простите!

Людовик был от природы мягкосердечен. Мольбы тронули его сердце, а унижение надменной красавицы польстило королевской гордости. Прочие его фаворитки были милы со всеми, но эта кичилась гордостью и неуступчивостью, пока не отведала хозяйской руки. Лицо его чуть смягчилось, когда он на нее посмотрел, однако он отрицательно покачал головой и ответил с той же твердостью в голосе:

– Бесполезно, мадам. Я долго это обдумывал, и ваше нынешнее помрачение всего лишь ускорило то, что было неизбежно. Вы должны оставить дворец.

– Я оставлю дворец. Только скажите, что простили меня. О сир, я не вынесу вашего гнева. Он меня подавляет. У меня не хватит сил. Вы приговариваете меня не к изгнанию – к смерти. Вспомните, что мы долгие годы любили друг друга, и скажите, что меня прощаете. Ради вас я от всего отказалась – от мужа, от чести и от всего остального. Так неужели ради меня вы не откажетесь от гнева? О боже, он плачет! Я спасена, спасена!

– Нет, нет, мадам! – воскликнул король, закрыв рукою глаза. – Вы видите слабость человека, но увидите и твердость короля. Что до ваших оскорбительных слов, то я их охотно прощаю, если это может скрасить вам жизнь вдали от двора. Но у меня также есть долг по отношению к моим подданным, и этот долг – быть примером для них. Мы слишком мало об этом думали. Но пришло время, когда нужно здраво взглянуть на прошлую жизнь и готовиться к жизни будущей.

– Ах, сир, вы разрываете мое сердце. Лучшие годы у вас впереди, а говорите вы так, словно старость уже на пороге. Вот через два десятка лет, возможно, у людей появятся основания говорить, что возраст заставил вас поменять образ жизни.

Король вздрогнул.

– Кто это сказал? – сердито воскликнул он.

– Ох, сир, сама не понимаю, как это сорвалось у меня с языка. Забудьте! Никто так не говорит. Никто.

– Вы что-то от меня скрываете. Кто же, однако, так говорит?

– Ох, сир, не спрашивайте.

– Вы утверждаете, что было сказано – я поменял образ жизни не из-за веры, а под бременем лет. Кем именно сказано?

– Ох, сир, это всего лишь глупая придворная сплетня, недостойная вашего внимания. Так, пустая болтовня кавалеров, которые не способны ни на что другое, чтобы добиться у своих дам благосклонной улыбки.

– Пустая болтовня! – Людовик густо покраснел. – Неужели я и в самом деле настолько состарился? Вы знаете меня почти двадцать лет. Сильно я, по-вашему, изменился?

– Для меня, государь, вы так же привлекательны и желанны, как тогда, когда покорили сердце мадемуазель Тоннэ-Шарант.

Король улыбнулся, поглядев на стоящую перед ним красавицу.

– Могу сказать, не кривя душой, – заметил он, – что и мадемуазель Тоннэ-Шарант не очень изменилась с тех пор. Но все же, Франсуаза, нам лучше расстаться.

– Если это хоть как-нибудь прибавит вам счастья, сир, я попытаюсь через это пройти, пусть даже ценою жизни.

– Вот теперь я слышу достойные речи.

– Вы только скажите куда, сир, – в Птибург, Шарни или мой родной монастырь Святого Иосифа, что в предместье Сен-Жермен. Не все ли равно, где увядать цветку, когда солнце навсегда от него отвернулось? Но прошлого у меня никто не отнимет, я стану жить памятью о том времени, когда никто не вставал между нами и ваша нежная любовь была полностью отдана мне. Будьте счастливы, сир, будьте счастливы и выбросьте из головы глупую придворную сплетню, о которой я вам говорила. Ваша жизнь вся в будущем, моя – в прошлом. Прощайте, возлюбленный государь мой, прощайте!

Она протянула к нему руки, ее взор померк, и она бы упала, когда б Людовик, рванувшись навстречу, не успел ее подхватить. Очаровательная головка склонилась ему на плечо, теплое дыхание коснулось щеки, изысканный аромат волос проник в ноздри. Рука, которой он поддерживал маркизу, поднималась и опускалась с ее дыханием; он чувствовал под ладонью биение ее сердца – оно трепыхалось, как птичка в клетке. Белая шея была открыта, между веками – тонкая щелка, а губы разомкнуты ровно настолько, чтобы между ними проглядывал ровный ряд жемчужных зубов. Прекрасное ее лицо было так близко, так близко. И тут веки внезапно дрогнули, огромные голубые глаза распахнулись; в этот взгляд – любящий, умоляющий, призывно-просительный – она вложила всю душу. Он ли наклонился? Она ли потянулась к нему? Кто знает. Но губы их встретились в долгом поцелуе, за которым последовал еще один, – и всю решимость Людовика, все его планы смело прочь, как осенние листья – ветром.

– Значит, я никуда не еду! Сердце не позволит вам меня прогнать, правда?

– Да, да, но вы не должны мне досаждать, Франсуаза.

– Я скорее умру, чем причиню вам хоть мимолетное огорчение. О сир, последнее время я видела вас так редко. А люблю вас так сильно! Это меня с ума сводило. И потом еще эта ужасная женщина…

– Кто-кто?

– Нет, я не должна дурно о ней говорить. Ради вас я буду вежлива даже со вдовицей старика Скаррона.

– Да, да, вы должны быть с ней вежливы. Мне не нужны неприятности.

– Но вы останетесь со мной, сир?

Гибкие руки обняли его за шею. Затем она отстранилась, с минуту жадно вглядывалась в его лицо и снова привлекла его к себе.

– Вы не уйдете от меня, дорогой сир. Вы так давно у меня не были.

Нежное лицо, просвеченная розовым комната, вечерняя тишина – все, казалось, взывало к чувственности Людовика. Он опустился на канапе.

– Я остаюсь, – сдался он.

– А экипаж у западных ворот?

– Я был с вами очень суров, Франсуаза. Вы меня простите. У вас найдутся карандаш и бумага? Я хочу отменить распоряжение.

– Вот здесь, сир, на маленьком столике. Мне тоже нужно послать записку; с вашего позволения, я отлучусь на минутку в приемную, чтобы ее написать.

Ликуя, она выскользнула из будуара. Жестокая была схватка, но тем драгоценней одержанная победа. Она достала розовый листок бумаги из инкрустированного бюро и набросала несколько слов: «Если мадам де Ментенон потребуется что-нибудь сообщить его величеству, то в ближайшие часы его можно найти в покоях мадам де Монтеспан». Она надписала на конверте имя соперницы и вместе с распоряжением короля вручила письмо негритенку-пажу, который побежал их относить.