He успел капитан де Катинат выйти через одну дверь, как мадемуазель Нанон распахнула другую и вошел король. Мадам де Ментенон поднялась с радостной улыбкой и склонилась в глубоком реверансе, но лицо монарха не просветлело в ответ; он рухнул в свободное кресло, надувшись, с хмурым челом.

– Нет, мы плохо принимаем гостя! – воскликнула она с веселым оживлением, которое умела на себя напускать, когда требовалось отвлечь короля от мрачных мыслей. – Моя несчастная темная комнатушка уже успела омрачить вам настроение.

– Нет-нет, все дело в отце Лашезе и епископе Мо. Они с утра обложили меня, как пара гончих – оленя. Бесконечные напоминания о моем долге, и моей позиции, и моих грехах, да еще пугают Божьей карой и адским пламенем.

– А чего бы они хотели от вашего величества?

– Чтобы я нарушил обещание, которое дал еще мой дед, а я повторил при восшествии на престол. Они хотят, чтобы я отменил Нантский эдикт и изгнал гугенотов из королевства.

– О, вашему величеству не должно беспокоиться о подобных вещах.

– Вы бы не хотели, мадам, чтобы я это сделал?

– Нет, если это огорчит ваше величество.

– Может быть, у вас осталось теплое чувство к религии вашей юности?

– Отнюдь, сир; ересь мне всегда ненавистна.

– И тем не менее вы не желаете их изгнания?

– Не забудьте, сир, что Всемогущий способен склонить их сердца ко благу, как некогда мое, была б на то Его воля. Почему не оставить это на Его усмотрение?

– Клянусь честью, – оживился Людовик, – это хороший довод. Посмотрим, сумеет ли отец Лашез его опровергнуть. Неприятно, когда грозят вечным огнем из-за того, что не хочется разорять свое королевство. Муки вечные! Я видел лицо человека, пятнадцать лет просидевшего в Бастилии. Будто страшная книга, в которой эта смерть заживо, каждый ее час оставил свой след или морщину. Но вечность! – Он содрогнулся при мысли об этом, в глазах его появился страх. Высокие побуждения имели мало власти над душой короля, и это давно поняли все придворные, но образы грядущих ужасов неизменно заставляли его трепетать.

– К чему думать о таких вещах, сир? – произнесла она глубоким ласковым голосом. – Чего вам бояться, вам, первому из сынов церкви?

– Стало быть, я, по-вашему, обрету спасение?

– Разумеется, сир.

– Однако я грешил, и грешил тяжко. Вы сами говорили об этом.

– Но все в прошлом, сир. Кто на свете без греха? Вы отринули искушение, а значит, наверняка заслужили прощение.

– Я бы хотел, чтобы королева восстала из мертвых. Она бы увидела, что я переменился к лучшему.

– Я бы тоже хотела этого, сир.

– И она бы узнала, что переменой во мне я обязан вам. О, Франсуаза, вы, конечно, мой ангел-хранитель во плоти! Как благодарить вас за то, что вы для меня сделали!

Он наклонился, взял ее за руку, и сразу же в глазах его вспыхнул огонь; не миновать бы ей королевских объятий, когда б она не вскочила с кресла.

– Сир! – строго молвила она, погрозив ему пальцем.

– Простите, Франсуаза. Сядьте, я буду сдержан. Итак, вы все еще за вышиванием того же ковра! Моим ткачам в Гобелене стоит побеспокоиться о своих лаврах.

Он вытянул скатанную в трубку блестящую материю за один край; де Ментенон, снова усевшись, бросила на собеседника вопрошающий взгляд, разгладила другой край на коленях и вернулась к работе.

– Да, сир, все того же. Это охотничья сцена в вашем лесу в Фонтенбло. Видите – олень с рогами о десяти отростках, псы заливаются лаем, нарядные кавалеры и дамы. Ваше величество нынче ездили верхом?

– Нет. Скажите, Франсуаза, отчего у вас такое каменное сердце?

– О, если б оно было каменным, сир! Может, ваше величество охотились с соколом?

– Нет. Однако же любовь мужчины ни разу не пробуждала у вас ответного чувства! А ведь вы были женой.

– Сиделкой, сир, но отнюдь не женой. Посмотрите, там в парке женщина! Да ведь это мадемуазель. Я и не знала, что она уже вернулась из Шуази.

Но король не позволил сменить тему.

– Значит, вы не любили Скаррона? – продолжал он. – Я слышал, он был стар и так же хромал, как, бывало, размер в его стихах.

– Не говорите о нем с пренебрежением, сир. Я была ему благодарна; я его почитала; я была к нему расположена.

– Но любить вы его не любили.

– К чему пытаться проникнуть в тайны женского сердца?

– Вы не любили его, Франсуаза?

– По крайней мере, свой долг по отношению к нему я исполнила.

– Значит, вашего монашеского сердца не касалась любовь?

– Сир, не надо об этом.

– И вы никогда…

– Пощадите, сир, умоляю!

– Но я должен спросить, ибо от вашего ответа зависит мой душевный покой.

– От ваших слов у меня сердце разрывается.

– Неужели, Франсуаза, в этом сердце никогда не возгоралась хоть искорка той любви, которая сжигает меня?

Он встал, умоляюще протянул к ней руки, но она все отстранялась, избегая его взгляда.

– В одном, государь, вы можете быть уверены, – произнесла она, – даже люби я вас так, как ни одна женщина не любила мужчину, я бы скорее выбросилась из этого окна на каменную террасу, чем словом ли, жестом призналась вам в своем чувстве.

– Но почему, Франсуаза?

– Потому что, сир, заветнейшее мое желание, нет, даже призвание – склонить ваш ум к более высоким целям; ваш ум, великий и благородный, я знаю лучше, чем кто-либо.

– Неужели моя любовь столь низменна?

– Вы отдали любви к женщинам слишком много лет, слишком много дум. Ныне же, государь, года убегают и грядет день, когда даже вы будете призваны отчитаться в своих деяниях и самых тайных помыслах. Я хочу видеть, сир, как оставшееся время вы посвящаете укреплению Святой Церкви, являя благородный пример подданным и исправляя зло, которое в прошлом могли посеять своим же примером.

Король со стоном упал в кресло.

– Всегда одно и то же, – сказал он. – Вы еще хуже отца Лашеза и Боссюэ.

– Нет, нет, – весело возразила она, как всегда безошибочно найдя верную интонацию. – Вы соизволили осчастливить мою комнатку своим посещением, а я утомила вас своей болтовней. Это чистая неблагодарность с моей стороны, и поделом мне, если завтра вы оставите меня в одиночестве и день мне покажется чернее ночи. Но скажите, сир, как продвигается строительство в Марли? Мне не терпится узнать, заработает ли большой фонтан.

– Фонтан бьет прекрасно, но Мансар слишком отодвинул правое крыло. Я сделал из него хорошего архитектора, но мне еще многому придется его научить. Нынче утром я указал ему на плане, где он ошибся, и он обещал все исправить.

– И во сколько обойдется переделка, сир?

– В несколько миллионов ливров, но зато вид на южный фасад будет куда лучше. Я передвинул границу еще на милю в этом направлении – там ютились какие-то бедняки, и их лачуги отнюдь не украшали пейзажа.

– А почему, сир, вы нынче не ездили верхом?

– Фу! Никакого удовольствия. Было время, когда от звуков рога и грома копыт у меня кровь закипала в жилах, а теперь все это только тоску нагоняет.

– И соколиная охота?

– И она тоже; больше не буду охотиться с соколом.

– Но, сир, вы должны развлекаться.

– Что скучнее забав, которые уже не забавляют? Когда я был еще отрок и мы с матушкой переезжали с места на место, а Фронда выступила против нас, Париж взбунтовался и не только нашему трону, но и жизни грозила опасность, – тогда каждая минута казалась такой яркой, такой свежей, такой захватывающей. А теперь? Опасность миновала, моему голосу внемлет вся Франция, а голосу Франции – вся Европа, но все скучно и пресно. Что проку в удовольствиях, если они набивают оскомину, стоит их попробовать?

– Истинное удовольствие, сир, не в этом, а в духовной жизни, ясных мыслях и чистой совести. К тому же с возрастом мы становимся серьезнее, не правда ли? А если не становимся, так остается пенять на себя, значит, уроки жизни ничему нас не научили.

– Возможно, так и есть, и все же грустно и скучно, когда ничто не радует. Но кто там стучится?

– Моя компаньонка. Войдите, мадемуазель.

Молодая женщина открыла дверь и сообщила:

– Прибыл месье Корнель – читать перед королем.

– Ах да, сир. Я знаю, как глупы женщины, поэтому пригласила кое-кого поумнее – пусть он вас пленяет. Должен был прийти месье Расин, но мне сказали, что он упал с лошади. Вместо себя он прислал своего друга. Прикажете пригласить?

– Как угодно, мадам, как угодно, – равнодушно ответил король. По знаку мадемуазель Нанон вошел низенький, изможденного вида мужчина с проницательным недовольным лицом и длинными седыми волосами, ниспадающими на плечи. Он отвесил три глубоких поклона и боязливо уселся на самый краешек табурета, с которого хозяйка убрала корзиночку с рукоделием. Она улыбнулась и кивнула, подбадривая поэта, а монарх с покорным видом откинулся на спинку кресла.

– Что выберем – комедию, трагедию или шуточную пастораль? – робко осведомился поэт.

– Только не шуточную пастораль, – решил король. – Их можно разыгрывать, но нельзя читать, потому что они предназначены скорее для глаз, нежели для слуха.

Поэт поклонился в знак согласия.

– И не трагедию, месье, – сказала мадам де Ментенон, подняв глаза от ковра. – Королю хватает серьезных дел, так что пусть ваш талант послужит его развлечению.

– Хорошо, пусть будет комедия, – произнес Людовик. – После смерти бедняги Мольера я ни разу не смеялся от всей души.

– О, у вашего величества прекрасный вкус! – воскликнул придворный поэт. – Если б вы снизошли до занятий поэзией, что бы осталось делать всей нашей братии?

Людовик улыбнулся, ибо любая, даже самая грубая лесть доставляла ему удовольствие.

– Подобно тому как вы научили наших генералов воевать, а зодчих строить, вы бы и своих бедных певцов могли настроить на возвышенный лад. Но Марс едва ли соизволит претендовать на скромные лавры Аполлона.

– Порой мне кажется, что я не лишен этого дара, – самодовольно заметил король, – хотя труды и государственные заботы, как вы справедливо сказали, оставляют мне мало времени для изящных искусств.

– Но вы, сир, поощряете других в том, чем прекрасно могли бы заняться сами. Поэты расцветают вашими заботами, как цветы на солнце. Сколько имен вы открыли – Мольера, Буало, Расина, один блистательнее другого. Но также и других, рангом поменьше, – Скаррона, такого фривольного, однако столь остроумного… О Пресвятая Дева! Что я говорю!

Мадам отложила ковер и с негодованием воззрилась на поэта, который заерзал на табурете под суровым, укоризненным взглядом серых глаз.

– Думаю, месье Корнель, вам лучше приступить к чтению, – сухо заметил король.

– Разумеется, государь. Не прочитать ли мою пьесу о Дарии?

– А кем был этот Дарий? – спросил король, чье образование благодаря хитрой политике кардинала Мазарини оказалось в столь запущенном состоянии, что он не знал ровным счетом ничего, кроме того, что видел собственными глазами.

– Дарий был царем Персии, сир.

– А где находилась Персия?

– Это царство в Азии.

– И Дарий там все еще царствует?

– Нет, сир; он сражался с Александром Великим.

– Ну, об Александре я слышал. Он был прославленный государь и полководец, верно?

– Как и ваше величество, он мудро правил и вел свои войска к победам.

– И был он царем Персии, так вы сказали?

– Нет, сир, Македонии. Царем Персии был Дарий.

Король нахмурился: даже ничтожную поправку он воспринимал как оскорбление.

– Вы не очень ясно объяснили мне содержание пьесы, и, признаюсь, она не вызывает у меня особого интереса, – произнес он. – Будьте любезны, предложите что-нибудь другое.

– У меня есть «Мнимый астролог».

– Вот-вот, это подходит.

Корнель принялся читать комедию, в то время как мадам де Ментенон изящными белыми пальчиками отбирала многоцветные шелковые нити, чтобы вплести в гобелен. Порой взгляд ее обращался к часам, а от них – к королю, который откинулся на спинку кресла, набросив на лицо кружевной платок. Часы показывали без двадцати четыре, но она-то знала, что перевела их на тридцать минут назад, так что на самом деле времени было десять минут пятого.

– Ну-ка, ну-ка, – вдруг встрепенулся король. – Тут что-то не так. Предпоследняя строка хромает, я в этом уверен.

Выступать в роли критика было его слабостью, и умные поэты неизменно соглашались с его замечаниями, сколь бы бессмысленны те ни были.

– В какой строке, государь? Когда указывают на промахи, это поистине идет на пользу дела.

– Прочтите-ка это место еще раз.

– Совершенно верно, в третьей строке один лишний слог. Вы не заметили, мадам?

– Нет. Но, боюсь, из меня никудышный критик.

– Ваше величество абсолютно правы, – ответил Корнель, даже не покраснев. – Я отмечу это место и на досуге исправлю.

– Я сразу почувствовал, что тут ошибка. Пусть сам я и не пишу, зато, как видите, у меня верный слух. Неправильный размер режет мне ухо. То же и с музыкой. Хотя я плохо в ней разбираюсь, я уловлю диссонанс там, где его не почувствует Люлли. Я частенько указывал ему на такие просчеты в его операх, и он всегда соглашался.

– Охотно верю, ваше величество.

Корнель снова взялся за книгу и был готов продолжать, но тут раздался громкий стук в дверь.

– Его превосходительство министр, господин де Лувуа, – объявила мадемуазель Нанон.

– Пусть войдет, – распорядился Людовик. – Месье Корнель, благодарю вас за чтение; мне жаль, что государственные дела обрывают вашу комедию. Возможно, в другой раз я с удовольствием дослушаю ее до конца.

Он наградил поэта милостивой улыбкой, которая заставляла всех приближенных забывать о недостатках монарха и вспоминать его как воплощение достоинства и любезности.

Поэт выскользнул из комнаты с книгой под мышкой, а его место занял прославленный министр – высокий, в пышном парике, с орлиным носом и начальственной повадкой, – который с поклоном вошел в скромный покой. Он держался с преувеличенной вежливостью, но на его надменном лице читалось откровенное презрение и к этой скромной маленькой комнате, и к ее обитательнице. Последняя прекрасно видела, как тот к ней относится, но совершенное самообладание позволило ей ни словом, ни взглядом не отплатить ему тем же.

– Моим покоям нынче и вправду большая честь, – сказала она, поднимаясь и протягивая руку. – Не снизойдет ли месье до табурета, ибо я не могу предложить ему ничего другого в моем крохотном кукольном доме? Впрочем, я, вероятно, буду мешать. У вас государственные дела с королем. Я охотно удалюсь в будуар.

– Нет-нет, что вы, мадам! – воскликнул Людовик. – Я хочу, чтобы вы присутствовали. Рассказывайте, Лувуа.

– Из Англии прибыл гонец с депешами, ваше величество, – ответил министр, с трудом уместив свои массивные телеса на треногом табурете. – Там весьма неблагополучно, поговаривают даже о восстании. Лорд Сандерленд осведомляется в письме, может ли их монарх рассчитывать на помощь Франции, если голландцы примут сторону недовольных. Зная о настроениях вашего величества, я, разумеется, ответил решительным «да».

– Вы что?!

– Ответил, сир, что может рассчитывать.

Людовик покраснел от гнева и выхватил из камина щипцы, словно собираясь ударить министра. Мадам вскочила с кресла и, успокаивая короля, положила руку ему на плечо. Он бросил щипцы на место, но взглянул на Лувуа с яростью.

– Да как вы посмели! – закричал он.

– Но, государь…

– Как вы посмели, говорю я! И что! Ответили на такое послание, не посоветовавшись со мной! Сколько раз нужно повторять, что государство – это я, я, и никто другой, что все должно исходить от меня, что я отвечаю только перед Господом Богом! А вы – что вы такое? Орудие в моих руках, не больше! И вы еще смеете действовать без моих полномочий!

– Я думал, государь, что знаю ваши пожелания, – пробормотал, заикаясь, Лувуа, полностью растерявший высокомерие и побледневший так, что лицо у него сделалось одного цвета с кружевным воротником рубашки.

– Вы, сударь, поставлены не для того, чтобы думать о моих пожеланиях, а для того, чтобы им внимать и повиноваться. И зачем только я отвернулся от старой аристократии и вверил дела моего королевства людям, чьи имена не вписаны в историю Франции, таким, как Кольбер или вы? Меня осуждают за это. Герцог де Сен-Симон, когда последний раз являлся ко двору, сказал, что это правительство буржуа. Так и есть. Но так мне и было нужно, потому что я знал – аристократы предпочитают думать собственной головой, тогда как Францией должна править только одна голова – моя. Но если буржуа начнут принимать депеши и давать ответы посольствам, тогда меня останется только пожалеть. Последнее время я выделял вас из всех прочих, Лувуа, а вы слишком много себе позволяете. Слишком много на себя берете. Поберегитесь, чтобы мне не пришлось больше пенять вам по этому поводу.

Изничтоженный министр сидел как придавленный, уткнувшись в грудь подбородком. Король еще несколько минут хмурился и что-то бормотал себе под нос, но постепенно его чело прояснилось, ибо приступы гнева бывали у него, как правило, столь же кратковременны, сколь необузданны и внезапны.

– Гонца задéржите, Лувуа, – наконец произнес он спокойным тоном.

– Да, сир.

– А завтра на заседании совета мы решим, какой ответ направить лорду Сандерленду. Пожалуй, лучше всего не очень разбрасываться обещаниями. Англичане для нас как заноза в боку. Погрязнув в междоусобице на своих туманных островах, они будут связаны по рукам и ногам несколько лет, а мы не спеша раздавили бы этого голландского принца. Последняя гражданская война продолжалась у них десять лет, следующая может продлиться не меньше. Мы же тем временем передвинем наши границы на Рейн. Что вы скажете, Лувуа?

– Армии, сир, готовы выступить по первому вашему слову.

– Однако война – дорогая затея. Не пришлось бы еще раз продавать из дворца столовое серебро и посуду, я этого не хочу. Как у нас с государственной казной?

– Мы не очень богаты, сир. Но есть способ ее быстро пополнить. Нынче утром заходил разговор о гугенотах, о том, жить ли им в вашем католическом королевстве. Стало быть, если их изгнать, а их собственность отобрать в государственную казну, ваше величество сразу станет самым богатым монархом христианского мира.

– Но вы же сами утром возражали против этого, Лувуа.

– У меня не было времени толком подумать, сир.

– Вы хотите сказать, что у отца Лашеза и епископа не было времени вас обработать, – съязвил Людовик. – Эх, Лувуа, я недаром провел столько лет окруженный придворными и знаю, как это делается. Словечко одному, тот – другому, этот – третьему, а там и до короля доходит черед. Когда мои святые отцы решают чего-то добиться, я замечаю их следы на каждом шагу, как узнают ходы крота по кучкам земли на газоне. Но я не позволю толкнуть себя, вопреки собственному здравому смыслу, на несправедливость по отношению к людям, которые, хоть и погрязли в заблуждении, все равно остаются моими богоданными подданными.

– Помилуйте, государь, я вовсе вас к этому не призываю! – воскликнул совсем растерявшийся Лувуа. Упрек короля настолько соответствовал истине, что ему нечего было возразить.

– Я знаю одно-единственное лицо, – продолжал Людовик, бросив взгляд на мадам де Ментенон, – которое лишено честолюбия, не жаждет ни богатства, ни положения, а потому неподкупно и блюдет мои интересы. Вот почему я столь высоко ценю его мнение.

Произнося эти слова, он ей улыбнулся, а министр наградил ее взглядом, исполненным разъедающей душу зависти.

– Сир, я предложил вашему вниманию не совет, а только возможность, это было моим долгом, – сказал он и встал. – Боюсь, что я отнял у вашего величества много времени, поэтому удаляюсь.

Кивнув даме и отвесив поклон королю, он вышел.

– Лувуа становится несносен, – пожаловался Людовик. – Не представляю, до чего доведет его наглость. Не будь он отличным слугой, я бы давно отправил его в отставку. У него обо всем свое мнение. Только вчера он заявил, будто я ошибся, когда сказал, что в Трианоне одно окно меньше всех остальных. Он утверждал, что все они одинаковые. Я вызвал Ленотра, тот измерил, и, конечно, окно, как я и говорил, оказалось маловатым. Но на ваших часах уже четыре. Мне нужно идти.

– Сир, мои часы отстают на тридцать минут.

– На тридцать минут! – в смятении воскликнул король, но потом рассмеялся: – Что ж, в таком случае, – заметил он, – мне лучше остаться. Идти все равно слишком поздно, и я могу сказать с чистой совестью, что виноват не я, а часы.

– Надеюсь, сир, вы не пропустили что-то очень важное? – осведомилась мадам де Ментенон со сдержанным торжеством во взгляде.

– Никоим образом.

– Не государственное дело?

– Нет-нет, просто в этот час я намеревался отчитать одну самонадеянную особу за ее поведение. Впрочем, может, оно и к лучшему, что не получилось. Мое отсутствие скажет само за себя, и так красноречиво, что мне, надеюсь, больше не придется видеть эту особу при дворе. Господи, а это что такое?

Дверь с грохотом распахнулась, и их взорам предстала прекрасная и взбешенная мадам де Монтеспан.