Покои, которые занимала дама, успевшая добиться при французском дворе столь видного положения, были так же скромны, как и ее планида в то время, когда ей их предоставили, но она с редким тактом и сдержанностью, этими отличительными свойствами, присущими ее натуре, и в нынешнем преуспеянии не изменила прежнему образу жизни, отнюдь не выставляя напоказ свои богатство и власть, дабы не будить у других зависти и ревности. В боковом крыле дворца, далеко от парадных зал, так что добраться туда можно было только по длинным коридорам и лестницам, располагалась пара маленьких комнат, которым было суждено привлечь внимание двора, затем Франции, а потом всего мира. Эти комнаты и отвели оставшейся без средств вдове поэта Скаррона, когда мадам де Монтеспан взяла ее ко двору в качестве воспитательницы королевских детей; в этих комнатах дама продолжала жить и после того, как добавила к своему девичьему имени Франсуазы д’Обинье титул маркизы де Ментенон, получив от щедрот короля пенсион и поместье. Здесь король отдыхал каждый день, получая от общения с умной и добродетельной женщиной столько наслаждения, сколько никогда не получал от записных острословов своего блистательного двора. Именно сюда, как начали догадываться наиболее дальновидные придворные, переместился из великолепных салонов де Монтеспан центр версальской жизни, и отсюда шли теперь новые веяния, за которыми внимательно следили, подхватывая их на лету, все, кто хотел остаться в милости у короля. Двор держался немудреного символа веры. Король набожен – все хватаются за молитвенники и четки. Король беспутен – и его преданные приверженцы заткнут за пояс любого повесу. Но горе тому, кто пустится в распутство, когда нужно молиться, или состроит постную мину, когда король смеется! Таким образом, король находился под неусыпным наблюдением, равно как любое лицо, способное оказать на него влияние, и искушенный царедворец, подметив первые робкие признаки грядущей перемены, имел возможность загодя к ней приноровиться, создав тем самым впечатление, что он скорее опережает в этом монарха, а не следует слепо его примеру.

За все это время молодой гвардеец едва ли перемолвился с влиятельной дамой и парой слов, ибо она предпочитала уединение, а при дворе появлялась только во время молитвы. Поэтому он поспешал за камеристкой, тревожась и любопытствуя. Та провела своего спутника великолепными коридорами – богатство состязалось с искусством в их украшении, – остановилась перед дверью и обратилась к нему:

– Мадам желает поговорить с вами о том, что произошло утром. Я бы вам посоветовала ничего не говорить мадам о своей вере – это единственное, чего она вам не простит. – Камеристка подняла палец, подчеркивая всю важность предупреждения, постучалась и открыла дверь. – Я привела капитана де Катината, мадам.

– Так пусть капитан войдет, – ответил твердый и в то же время мелодичный голос.

Де Катинат повиновался и вошел в комнату – не больше той, какую сам занимал в казармах, и немногим лучше обставленную. Простая эта комната была, однако, удивительно чистой и прибранной, что говорило об утонченном и изысканном вкусе хозяйки. Мебель, обитая тисненой кожей, ковер, тканный на королевской мануфактуре, исполненные безупречной кистью картины на библейские сюжеты, одноцветные, но изящные занавеси – все свидетельствовало о набожности и одновременно о женственности и как-то удивительно умиротворяло. Мягкое освещение, высокая белая статуя Пресвятой Девы в нише под балдахином с горящей перед ней лампадкой красного стекла, заправленной душистым маслом, деревянная молитвенная скамеечка и лежащий на ней молитвенник с красным обрезом – все это и вправду больше напоминало личную часовню, нежели будуар благородной дамы.

По обе стороны пустого камина стояли два небольших кресла под зелеными чехлами, одно для хозяйки, другое предназначалось для короля. Между ними на маленьком треногом табурете лежали корзиночка с рукоделием и незаконченный коврик. Когда вошел молодой офицер, мадам сидела спиной к свету в том кресле, что находилось дальше от двери. То было ее излюбленное место, хотя немногие из ее ровесниц могли позволить себе так же не страшиться яркого солнца, как она, – здоровый образ жизни и привычка к работе сохранили ей чистую кожу и нежный цвет лица, которым при дворе могла бы позавидовать любая молодая красавица. Фигура у нее была изящная и царственная, движения и манеры исполнены достоинства, а голос, как успел заметить гвардеец, весьма приятный и мелодичный. Лицо ее было скорее прекрасным, нежели красивым, вылепленное по образцу классической скульптуры: с белым широким лбом, твердым и в то же время нежно-изящным ртом и большими прозрачными серыми глазами, невозмутимыми и серьезными в минуты покоя, однако способными выразить все движения души – от веселого проблеска юмора до мгновенной вспышки праведного гнева. И все же главным в ее чертах было выражение возвышенной безмятежности, и тут она являла собой разительную противоположность красавице-сопернице, чье лицо, постоянно меняясь в зависимости от настроения, то светлело, то омрачалось тенью, подобно пшеничному полю под ветром. Старше годами, она, правда, уступала маркизе де Монтеспан в остроумии и находчивости, но основательное здравомыслие и глубина натуры в конечном счете могли оказаться лучшим оружием. В ту минуту де Катинат, еще не успев разглядеть подробности, сразу почувствовал, что перед ним в высшей степени благородная женщина и что на него устремлен испытующий взгляд больших серых глаз, которые, казалось, видят его насквозь так, как это еще никому не удавалось.

– По-моему, сударь, ваше лицо мне знакомо.

– Да, мадам, раз или два мне выпала честь вам услужить, хотя я и не имел счастья к вам обратиться.

– Я живу так уединенно и тихо, что, боюсь, не знаю о многих славных делах при дворе. Истинное бедствие света – в том, что зло выставляет себя напоказ и его нельзя не заметить, тогда как добро скромно уходит в тень, и порой начинает казаться, будто его не существует. Вы были в армии, месье?

– Да, мадам. В Нидерландах, на Рейне и в Канаде.

– В Канаде! Ах! Есть ли для женщины стезя достойнее, чем стать сестрой блаженной общины, основанной святой Марией в Тайне Воплощения и причисленной к лику святых Жанной ле Бер в Монреале? Только вчера мне рассказывал о сестрах отец Годе де Марэ. Велика радость состоять в таком ордене, деля свои дни между благим делом обращения язычников и еще более драгоценными трудами по возвращению здоровья и сил воителям Господа нашего, пролившим кровь в борьбе с Сатаной!

Де Катинат хорошо знал, какую жалкую и ужасную жизнь влачат эти сестры под постоянной угрозой нищеты, голода и смерти от индейского ножа. Он с удивлением слушал, с какой завистью говорит об их участи та, к чьим ногам брошены все блага этого мира.

– Они весьма достойные женщины, – произнес он коротко, вспомнив о предупреждении мадемуазель Нанон не углубляться в опасную тему.

– Конечно же, вы сподобились видеть и праведного епископа Лаваля?

– Да, мадам, я видел епископа Лаваля.

– Надеюсь, сульпицианцы по-прежнему не уступают иезуитам?

– Я слышал, мадам, что иезуиты сильнее в Квебеке, а те – в Монреале.

– А кто ваш наставник, месье?

Де Катинат понял, что разговор принял самый дурной оборот.

– У меня его нет, мадам.

– Да, нынче принято обходиться без наставника, но я не представляю, как бы сумела направить свои шаги по трудному пути, не будь у меня наставника. Кто же в таком случае ваш исповедник?

– У меня его нет. Я принадлежу к реформаторской церкви, мадам.

Дама в ужасе воздела руки, взгляд ее помрачнел, вокруг губ обозначилась жесткая складка.

– Как, при дворе! – воскликнула она. – И вблизи августейшей персоны его величества!

В вопросах религии де Катинат проявлял терпимость, да и своей веры придерживался скорее в силу семейной традиции, нежели из крепких убеждений, однако он почувствовал себя уязвленным, видя, что к нему относятся так, словно он признался в чем-то постыдном и мерзком.

– Вы могли бы вспомнить, мадам, – произнес он сурово, – что мои единоверцы не только стояли у французского престола, но даже занимали его.

– Случилось это по неисповедимому промыслу Господа. Кому это и знать, как не мне, ведь мой дед Теодор д’Обинье немало споспешествовал восхождению на престол великого Генриха. Но Генрих еще при жизни прозрел, и я молюсь – всей душой молюсь, – чтобы вы тоже прозрели.

Она встала и, преклонив колени на молитвенной скамеечке, закрыла лицо руками. Так продолжалось несколько минут, в течение которых де Катинат стоял посреди комнаты в некотором замешательстве, не в силах решить, счесть ли подобное внимание к своей персоне оскорблением или милостью. Стук в дверь вернул благородную даму на грешную землю; в ответ на приглашение войти появилась верная наперсница.

– Король в зале Победы, мадам, – сообщила она. – Он будет здесь через пять минут.

– Прекрасно. Стой снаружи – дашь знать, когда он появится. Скажите, сударь, – продолжала она, когда они снова остались вдвоем, – вы передали утром королю мою записку?

– Передал, мадам.

– И насколько я понимаю, мадам де Монтеспан не была допущена к grand lever?

– Совершенно верно, мадам.

– Но она дождалась короля в коридоре?

– Да.

– И вырвала у него обещание встретиться с ней сегодня?

– Да, мадам.

– Мне бы не хотелось, чтобы вы, рассказывая мне что бы то ни было, считали это нарушением долга. Но я веду борьбу с ужасным врагом во имя великой цели. Вы меня понимаете?

Де Катинат кивнул.

– Так чтó я имею в виду?

– Насколько я понимаю, мадам оспаривает у упомянутой дамы благоволение короля.

– Призываю Небо в свидетели, что о себе я не думаю. Я сражаюсь с дьяволом за душу короля.

– Это одно и то же, мадам.

Улыбка была ему наградой.

– Если б гибель грозила только телу короля, я могла бы призвать на помощь его верных гвардейцев; тем паче я делаю это теперь, когда на карту поставлено так много. Ответьте же мне: в котором часу король должен встретиться с маркизой в ее покоях?

– В четыре, мадам.

– Благодарю вас. Вы оказали мне услугу, я этого не забуду.

– Король идет, мадам, – сказала мадемуазель Нанон, снова просовывая голову в дверь.

– В таком случае, капитан, вы должны уйти. Пройдите через соседнюю комнату в наружную галерею. И возьмите эту книгу. Это исповедание католической веры в изложении Боссюэ. Оно смягчило многие сердца; возможно, смягчит и ваше. А теперь – прощайте!

Де Катинат прошел через вторую дверь и, уходя, оглянулся. Мадам де Ментенон, стоя к нему спиной, что-то делала на каминной полке. В этот миг она наклонила голову, и он увидел, чем она занята. Она отводила назад минутную стрелку каминных часов.