Молодой американец собрался быстро, но де Катинат медлил до последней минуты. Когда же наконец он заставил себя расстаться с Аделью, он поправил шейный платок, смахнул пылинки с роскошного мундира и критическим взором оглядел платье своего спутника.

– Где вы его купили? – спросил он.

– В Нью-Йорке перед отплытием.

– Хм. Сукно вполне добротное, да и темный цвет нынче в моде, но покрой, на здешний взгляд, необычен.

– Я одно скажу – мне бы сейчас мое охотничье облачение с бахромой да пару обмоток на ноги.

– Опять же шляпа. У нас не носят с такими прямыми полями. Посмотрим, нельзя ли тут что-нибудь сделать.

Он взял его касторовую шляпу и, загнув вверх поле с одного края, закрепил золотой брошью, которую отколол от собственной рубашки.

– Так будет по-военному, – сказал он со смехом, – такой загиб сделал бы честь и королевскому мушкетеру. Черное сукно и шелковые чулки сойдут. Но почему вы не носите шпаги?

– Я беру ружье, когда выезжаю.

– Mon Dieu[138], вас тут же задержат как разбойника.

– У меня есть и нож.

– Еще хуже! Что ж, придется обойтись без шпаги, да и ружья тоже не берите, я вас умоляю! Вот так! А теперь, если вы расположены проскакать десять миль, я в вашем распоряжении.

Проходя по узким, кишащим народом парижским улицам и ведя за собой лошадей, они поистине являли собой странную пару. Де Катинат – он был старше пятью годами – с его тонким, изящным лицом, тщательно подровненными усами, небольшой, но ладной и грациозной фигурой и в роскошном мундире выглядел самим воплощением великой нации, к которой принадлежал. Но и спутник его, крепкий, широкий в кости, с лицом самоуверенным и в то же время задумчивым, озирающийся по сторонам, чтобы ничего не упустить в этой непонятной жизни, в гуще которой он оказался, – он тоже воплощал определенный тип человека, незавершенный, что правда, то правда, однако ясно обещающий стать лучшим из этих двух. Густые волосы цвета соломы, голубые глаза и крепкое сложение говорили о том, что он пошел скорее в отца, чем в мать; и даже темное платье и пояс без шпаги, если и не очень радовали глаз, тем не менее выдавали в нем истинного представителя народа, чьи самые жестокие битвы и величайшие победы были связаны с подчинением своей воле морских стихий и земных просторов.

– Что это там за огромное здание? – спросил он, когда они вышли на широкую площадь.

– Лувр, один из королевских дворцов.

– Король сейчас там?

– Нет, он живет в Версале.

– Что?! Подумать только – у одного человека и два таких дома!

– Два! Куда больше – Сен-Жермен, Марли, Фонтенбло, Клюни.

– Но зачем, зачем ему столько? Живешь-то все равно в одном доме.

– Нет, он любит менять дворцы, когда заблагорассудится.

– Дивное здание. В Монреале я видел семинарию Святого Сульпиция и подумал – вот самый большой дом на свете, но по сравнению с этим…

– А, так вы бывали в Монреале? Помните тамошний форт?

– Да, и гостиницу «Дье», и квартал деревянных домов, а на восточной окраине огромную мельницу с дамбой. А вам знаком Монреаль?

– Я там служил, как и в Квебеке. Знайте, мой друг, вы не единственный человек в Париже, побывавший в краю лесов, и я даю вам слово, что и сам я по полгода ходил в мокасинах из шкуры карибу, в кожаной куртке и меховой шапке с орлиным пером и в любую минуту готов снова в них облачиться.

Глаза Эймоса Грина радостно вспыхнули, когда он узнал, что у них с его спутником столько общего, и он атаковал его вопросами, которых хватило на всю дорогу – и через реку, и до юго-западных городских ворот. У рва и стены солдаты, выстроившись в длинные шеренги, занимались муштровкой.

– А это кто такие? – спросил он, с любопытством их разглядывая.

– Часть королевского воинства.

– Но зачем их столько? Они ждут нападения?

– Нет. Мы сейчас в мире со всем миром. К сожалению!

– В мире. Тогда зачем все это нужно?

– Чтобы они были в постоянной готовности.

Молодой человек удивленно покачал головой.

– В такой же готовности они могут быть и у себя дома. В нашей стране каждый мужчина держит свой мушкет в углу за камином, всегда готов выступить, но когда нет войны, он не будет тратить времени понапрасну.

– Наш король очень могуществен, у него много врагов.

– А кто их ему нажил?

– Как кто! Король сам и нажил.

– Так, может, без него было бы лучше?

Гвардеец в изнеможении передернул плечами под эполетами.

– При таких речах мы оба угодим в Бастилию или в Венсенн, – сказал он. – Вы должны понимать, что врагов он нажил, отстаивая интересы государства. Всего лишь пять лет тому назад мы подписали Нимвегенский мирный договор, по которому пятнадцать крепостей отошли к нам от Испании. К тому же король присоединил Страсбург и Люксембург и обуздал Женеву, так что, прояви он слабость, желающих напасть будет предостаточно.

– Но зачем ему все это понадобилось?

– Он великий король и радеет о величии Франции.

Чужестранец задумался над этим ответом, и некоторое время они молча ехали вдоль высоких узких тополей, чьи тени пересекали залитую солнцем дорогу.

– В Скенектади однажды был великий человек, – наконец произнес американец. – Народ там немудрящий, все друг другу доверяют. Но стоило появиться этому человеку, как пошли пропажи – то бобровая шкура, то мешочек женьшеня, то тряпица с монетами; кончилось тем, что у старого Пита Хендрикса увели гнедого трехлетку. Поднялась суматоха, стали искать и нашли – на конюшне у приезжего. Мы его вывели – я с ребятами – и вздернули на дереве, даже не подумав о том, какой он великий.

Де Катинат сердито взглянул на попутчика.

– Вашу притчу, друг мой, трудно назвать утонченной, – заметил он. – Если мы хотим ехать в добром согласии, не мешало бы вам последить за своим языком.

– Я не желал оскорбить вас; возможно, я и не прав, – ответил американец, – но я сказал в меру моего разумения, а говорить так – право свободного человека.

Он обратил к гвардейцу открытый взгляд голубых глаз, и де Катинат перестал хмуриться.

– Ей-богу, во что бы, интересно, превратился суд, если бы все принялись так вершить правосудие? – произнес он. – Господи, а теперь что еще на него нашло?

Его спутник соскочил с коня и низко нагнулся, высматривая что-то в пыли. Потом метнулся по дороге бесшумной пробежкой, бросаясь из стороны в сторону, сбежал по заросшей травой насыпи и остановился, уставившись на проход в ограде; ноздри у него трепетали, глаза блестели, щеки загорелись нетерпеливым румянцем.

– Парень спятил, – пробормотал де Катинат, взяв под уздцы оставшуюся без всадника лошадь. – Вид Парижа лишил его разума. Какого черта вам неймется, что вы застыли там, уставясь неизвестно на что?

– Тут проходил олень, – прошептал тот, указывая на траву. – След ведет отсюда в лес. Это было недавно, и следы не смазаны, значит, он шел, а не бежал. Эх, не оставил бы я ружья, можно было бы его выследить и привезти старику оленью грудинку.

– Ради всего святого, садитесь на коня! – воскликнул де Катинат с тревогой в голосе. – Боюсь, попадете вы в неприятность, прежде чем я верну вас на улицу Святого Мартина живым и здоровым!

– А теперь что не так? – спросил Эймос Грин, взлетев в седло.

– Эти леса, приятель, – королевский заповедник, а вы так спокойно рассуждаете о том, как прикончить оленя, словно мы на берегах Мичигана!

– Заповедники! Ручные олени!

Лицо его исказила гримаса глубокого отвращения, он пришпорил коня и с такой скоростью рванулся вперед, что де Катинат после безуспешной попытки его нагнать крикнул, чтобы тот остановился.

– У нас здесь не принято гонять по дорогам как угорелые, – объяснил он, переводя дыхание.

– Непонятная страна! – воскликнул вконец растерявшийся американец. – Может, мне легче будет запомнить, что у вас разрешается. Нынче утром я вышел с ружьем пострелять голубей, что летали над крышами на улице, так старый Пьер вцепился мне в руку с таким выражением, будто я взял на мушку священника. Или взять самого старика – ему даже молиться не позволяют по-своему.

Де Катинат рассмеялся.

– Скоро научитесь нашим обычаям, – сказал он. – Народа у нас много, и если все начнут разъезжать и палить из ружей как кому вздумается, не миновать большой беды. Но поговорим лучше о вашей стране. Судя по вашим рассказам, вам доводилось подолгу живать в лесу.

– Мне было всего десять лет, когда я впервые отправился с дядюшкой в поездку до Су-ла-Мари, где соединяются три великих озера, – торговать с чиппева и западными племенами.

– Не знаю, как бы к этому отнеслись ла Саль или де Фронтенак. В тех краях право торговли принадлежит Франции.

– Нас задержали; вот так я попал в Монреаль, а потом в Квебек. В конце концов нас отправили домой, потому что не знали, что с нами делать.

– Для первого путешествия совсем недурно.

– С тех пор я занимаюсь торговлей – сначала на реке Кеннебек с абенаки, в великих лесах Мэна и с рыбоядами микмаками за Пенобскотом. Потом – с ирокезами до самых западных границ с синека. В Олбани и Скенектади у нас склады мехов и шкур, оттуда их отвозят в Нью-Йорк, а там отец отправляет их за море.

– Выходит, отцу никак без вас не обойтись.

– Никак. Но он человек богатый, вот и решил, что неплохо бы мне поднабраться такого, чего в лесах не найти. Он отправил меня на «Золотом жезле», поручив заботам Эфраима Сэвиджа.

– Он тоже из Нью-Йорка?

– Нет, он первый человек, родившийся в Бостоне.

– Мне трудно запомнить названия всех этих поселков.

– Однако же может прийти время, когда их имена станут известны не меньше Парижа.

Де Катинат рассмеялся от всей души.

– Леса, мой друг, возможно, наделили вас многим, но только не даром пророчества. Что ж, и я, как вы, часто уношусь сердцем за море и мечтаю о том, чтобы снова увидеть частокол Пуант-Леви, пусть по другую его сторону беснуется весь Союз пяти племен. А теперь взгляните в просвет между теми деревьями – увидите новый королевский дворец.

Молодые люди остановили коней и окинули взглядом длинное здание во всей красе его ослепительной белизны, восхитительные газоны с вкраплениями фонтанов и статуй, в обрамлении живых изгородей и дорожек, которые убегали в густые рощи, что их окружали. Капитана позабавила быстрая смена изумления и восхищения на лице спутника.

– Ну, что скажете? – наконец спросил он.

– Скажу, что лучшие творения Господа – в Америке, а человека – в Европе.

– Поистине так, и во всей Европе не найти другого такого дворца, как и такого государя, который в нем пребывает.

– Как вы думаете, я смогу его увидеть?

– Кого? Короля? Нет, что вы! Боюсь, вы не созданы для двора.

– Отчего же, я бы выказал ему всяческое почтение.

– Интересно – как? Как бы вы его приветствовали?

– Я бы почтительно поздоровался с ним за руку и осведомился, здоров ли он сам и его домашние.

– Вот как! А что, подобное приветствие может понравиться ему больше согнутых спин и преклоненных колен, однако я считаю, о сын лесов, что лучше не заводить вас на тропы, где вы заблудитесь, как заплутал бы любой придворный, брось вы его в ущелье Сагенея. Но погодите! Что это там? Похоже, дворцовая карета.

Белое пыльное облако, катившееся к ним по дороге, приблизилось, и сквозь него проглянули блеск позолоты и красное платье кучера. Всадники подались к обочине, освобождая дорогу, экипаж прогромыхал мимо, увлекаемый парой серых в яблоках лошадей, и в окне они мельком увидели обращенный в их сторону прекрасный, но надменный лик. В то же мгновение раздался резкий окрик, кучер остановил карету, из окна высунулась рука и поманила молодых людей.

– Это мадам де Монтеспан, первая гордячка Франции, – шепнул де Катинат. – Она хочет с нами поговорить, так что делайте, как я.

Он пришпорил коня, который одним прыжком оказался у кареты, и, сорвав с головы шляпу, склонился до самой гривы; его спутник повторил за ним это приветствие, правда, не совсем ловко.

– Итак, капитан, – произнесла дама отнюдь не любезно, – мы снова встретились.

– Фортуна, как всегда, благосклонна ко мне, мадам.

– Утром она вам не благоволила.

– Истинно так. Она наградила меня весьма неприятным заданием.

– Каковое вы исполнили весьма неприятным образом.

– Отнюдь, мадам, я сделал все, что мог.

Дама презрительно усмехнулась, на ее прекрасном лице появилось злобное выражение.

– Вы посчитали, что перед королем я уже бессильна. Вы посчитали, что мое время кончилось. Вам наверняка показалось, что можно снискать расположение у новой звезды, если поторопиться унизить прежнюю.

– Но, мадам…

– Оставьте при себе свои заверения. Я из тех, кто судит по делам, а не по словам. Стало быть, вы подумали, что мое обаяние настолько поблекло, а красота, если я когда-то ее и имела, настолько увяла?

– Нет, нет, мадам, я был бы слеп, когда б подумал такое.

– Слеп, как филин в полдень, – с чувством добавил Эймос Грин.

Мадам де Монтеспан подняла брови и взглянула на необычного поклонника.

– Ваш товарищ хотя бы не скрывает своих чувств, – произнесла она. – Сегодня в четыре часа мы узнаем, прав он или нет, и если прав, то может не поздоровиться тем, кто принял мимолетное облачко за стойкую непогоду.

Она наградила молодого гвардейца еще одним мстительным взглядом и укатила своей дорогой.

– Поехали! – бросил де Катинат спутнику, который, открыв рот, уставился вслед карете. – Вы что, никогда не видели женщины?

– Такой – никогда.

– И с таким злым языком, рискну поклясться, – сказал де Катинат.

– С таким прекрасным лицом. Однако же на улице Святого Мартина тоже найдется прекрасное личико.

– Вы, похоже, разбираетесь в красоте, несмотря на лесное воспитание.

– Да; я ведь столько времени, бывало, их вовсе не видел, что стоит мне предстать перед женщиной, как я чувствую – это нечто прелестное, нежное и святое.

– При дворе вы найдете дам равно прелестных и нежных, но вам придется долго искать, друг мой, чтобы найти святую. А та, с которой мы только что говорили, погубит меня при первой возможности, и только за то, что я честно исполнил мой долг. Оставаться самим собой при дворе – для меня то же самое, что плыть через пороги Лашин: справа скала, слева скала, а возможно, и по курсу скала, стоит задеть хотя бы одну – и где вы со своим березовым каноэ? Наши же скалы – это женщины, а в каноэ сложены все наши мирские упования. Вон еще одна дама, которой хотелось бы привлечь меня на свою сторону, а эта сторона, как мне кажется, и в самом деле может стать выигрышной.

Они въехали в дворцовые ворота. Перед ними открылась широкая гладкая дорога, по которой катились экипажи и двигались всадники. На посыпанных гравием дорожках было много дам в нарядных платьях; они прогуливались среди клумб или любовались фонтанами, в чьих высоко взлетающих струях дробилось солнце. Одна из них, не сводившая глаз с ворот, поспешила навстречу, как только завидела де Катината. То была мадемуазель Нанон, наперсница мадам де Ментенон.

– Как я рада вас видеть, капитан, – воскликнула она, – я вас долго тут поджидала. Госпожа желает с вами поговорить. В три часа ее навещает король, у нас всего двадцать минут. Я слышала, что вы отправились в Париж, вот и заняла тут наблюдательный пост. Хозяйке угодно вас кое о чем спросить.

– В таком случае буду сию же минуту. А, де Бриссак, как удачно, что я вас встретил!

Мимо проходил крепкий высокий офицер в таком же мундире, что носил и де Катинат. Он обернулся и с улыбкой направился к своему сотоварищу.

– Амори! Судя по пыли на платье, вы проехали с пару лиг.

– Мы прямиком из Парижа. У меня срочное дело. Это мой друг месье Эймос Грин. Вверяю его вашему попечению, ибо он только что прибыл к нам из Америки и с удовольствием посмотрит то, что вы сможете ему показать. Жить он будет у меня в казармах. Да, и еще мой конь, де Бриссак. Пусть им займется конюх.

Вручив собрату-офицеру поводья и пожав руку Эймосу Грину, де Катинат спрыгнул с коня и во всю мочь поспешил следом за молодой дамой, которая уже успела от них отойти.