Дом купца-гугенота представлял собой узкое высокое здание, стоящее на углу улицы Святого Мартина и улицы Бирона. Суровое и солидное, как и его хозяин, оно имело четыре этажа, островерхую крышу с высоким коньком, продолговатые окна с ромбовидными стеклами, каркас из черного дерева; стены между балками были покрыты серой штукатуркой, а к узкой темной двери вели пять каменных ступенек. Весь верхний этаж занимал склад, где купец держал свой товар, на втором и на третьем были балконы с крепкими деревянными перилами. Выпрыгнув из коляски, дядя с племянником оказались среди плотной толпы зевак, которые от возбуждения приплясывали на месте, задрав головы и устремив взгляды в небо. Молодой гвардеец последовал их примеру, и открывшееся зрелище заставило его онеметь от изумления.

С верхнего балкона свешивался вниз головой мужчина в ярко-синем мундире и белых штанах – форме королевских драгун. Его шляпа и парик свалились, и коротко подстриженная голова медленно раскачивалась в доброй полусотне футов над мостовой. Лицо его, покрытое смертельной бледностью, было обращено вниз, на улицу, а глаза крепко закрыты, словно он не смел глядеть в зияющий провал. Однако голос его, отдаваясь от стен, заполнял всю улицу воплями о пощаде.

Прямо над ним в углу балкона стоял молодой человек; перегнувшись через перила, он держал драгуна за обе голени. Но смотрел он не на жертву, а, полуобернувшись, на драгун, которые сгрудились у открытой двери на балкон. Он поглядывал на них с гордым вызовом, они же топтались в дверях, не решаясь ни наброситься на него, ни отступить.

Внезапно толпа сладостно охнула: молодой человек отпустил одну голень, и теперь драгун повис на одной ноге, беспомощно болтая другой. Он пытался наугад ухватиться руками за стену или за выступ балки у себя за спиной, не переставая вопить изо всех сил.

– Подними меня, дьяволово отродье, подними! – орал он. – Ты что, решил меня прикончить? Спасите, люди добрые, спасите!

– Вы хотите вернуться на балкон, капитан? – спросил молодой человек ясным громким голосом, спросил на безупречном французском, но с легким акцентом, прозвучавшим необычно на слух собравшейся внизу толпы.

– Да, во имя Отца Небесного, да!

– Тогда прикажите вашим солдатам уйти.

– Пошли вон, кретины, ослы безмозглые! Вы что, хотите, чтоб от меня осталось мокрое место? Вон, кому сказано! Прочь!

– Так-то лучше, – заметил юноша, когда драгуны перестали маячить в окне, и с этими словами резко вздернул капитана за ногу, так что тот, извернувшись, сумел уцепиться за нижнюю кромку балкона. – Как вы сейчас себя чувствуете?

– Держите меня, ради всех святых, не отпускайте!

– Не волнуйтесь, не выпущу.

– Так подтяните меня!

– Не будем спешить, капитан. Вы и так можете разговаривать.

– Поднимите меня, сударь, поднимите!

– Всему свое время. Боюсь, однако, что вам неудобно беседовать вверх ногами.

– Нет, вы все же хотите меня прикончить!

– Напротив, я собираюсь вас поднять.

– Благослови вас Господь!

– Но только на определенных условиях.

– Согласен на всё! Я сейчас соскользну.

– Вы уйдете из этого дома – вы и ваши солдаты, и больше не будете докучать ни этому почтенному старцу, ни этой девушке. Обещаете?

– Да, да, мы уйдем.

– Слово чести?

– Конечно. Только поднимите меня!

– Не будем спешить. Так с вами легче будет договориться. Я не знаю здешних законов. Возможно, такие действия у вас возбраняются. Вы дадите обещание, что у меня из-за этого не будет неприятностей.

– Не будет, ни малейших. Только поднимите меня!

– Прекрасно. Поднимаю.

Он подтянул драгуна за ногу, тот помог ему, цепляясь за перила, и под одобрительное гудение толпы перевалился и тяжело рухнул на балкон. Пролежав несколько секунд там, где свалился, он, шатаясь, поднялся и, не удостоив своего противника взглядом, с яростным ревом устремился в балконную дверь.

Пока наверху разыгрывалось это маленькое представление, молодой гвардеец успел оправиться от изумления и начал столь энергично пробиваться сквозь толпу, что оказался со своим спутником у самых ступенек. Мундир королевского гвардейца уже сам по себе открывал доступ куда угодно, а старика Катината тут хорошо знали, поэтому все расступались, давая ему пройти. Дверь перед ними открылась. В темной прихожей их встретил, ломая руки, старый слуга.

– Ой, хозяин, хозяин! – запричитал он. – Какой позор, какая подлость! Они его порешат!

– Кого порешат?

– Храброго месье из Америки. О боже, вы только послушайте!

При этих словах топот и крики, возобновившиеся наверху, внезапно завершились чудовищным грохотом, за которым последовали град ругательств, серия тупых ударов и треск, от которых весь дом заходил ходуном. Гвардеец и гугенот взбежали на второй этаж и кинулись было на третий, откуда доносился весь этот гам, когда вниз по лестнице обрушились массивные часы с восьмидневным заводом, перескакивая сразу через несколько ступенек; они перелетели через площадку, врезались в стену и рассыпались, превратившись в груду железных колесиков и щепок. В тот же миг, увлекая за собою обломки перил, вниз скатились сплетенные в один тесный узел четверо мужчин; сцепившись в схватке, поднимаясь и снова падая, они мотались по площадке, их натужливое дыхание напоминало вой ветра в печной трубе. Их руки и ноги так крепко переплелись, что противников невозможно было отличить друг от друга, разве что на том, кто находился в самой середке клубка, одежда была из фламандского сукна, а трое в него вцепившихся были королевскими драгунами. Но тот, кого они пытались скрутить, отличался такой силой и живостью, что всякий раз, поднявшись на ноги, волок их на себе от стены до стены, как кабан – вцепившихся ему в ляжки шавок. Сбежавший следом за дерущимися офицер сунул в кучу обе руки, попытавшись вцепиться штатскому в горло, но с проклятием отпрянул – тот укусил его крепкими белыми зубами за большой палец левой руки. Сунув палец в рот, укушенный выхватил шпагу и изготовился вогнать клинок в тело безоружного противника, но де Катинат, бросившись вперед, успел схватить его за запястье.

– Вы негодяй, Дальбер! – крикнул он.

Неожиданное появление офицера личной охраны короля мигом отрезвило бузотеров. Дальбер опустил шпагу, подался назад, все еще держа палец во рту, и злобно уставился на гвардейца. Его длинная бледная физиономия была перекошена от бешенства, а маленькие черные глазки горели ненавистью и адской жаждой мести. Его подчиненные, отпустив жертву, встали рядом, переводя дыхание; молодой человек прислонился к стене и начал стирать грязь с черного платья, переводя взгляд со своего спасителя на противников.

– За вами старый должок, Дальбер, – произнес де Катинат, обнажая шпагу.

– Я тут по поручению короля, – огрызнулся драгун.

– Разумеется. Защищайтесь, сударь!

– Говорю вам, я тут по долгу службы!

– Вот и прекрасно. Шпагу, сударь.

– У меня нет повода для вражды с вами.

– Неужто? – спросил де Катинат и, подойдя к нему, влепил полновесную пощечину. – Ну так теперь повод имеется.

– Дьявол и все его присные! – завопил Дальбер. – К оружию, ребята! Эй, там, наверху, спускайтесь! Этого сразить, а того взять в плен! Живо! Именем короля!

На этот призыв дюжина с лишним драгун сбежали по лестнице, а трое на площадке надвинулись на своего прежнего противника. Однако он увернулся и выхватил из рук старого купца суковатую дубовую трость.

– Я с вами, сударь, – сказал он, встав рядом с гвардейцем.

– Попридержите свое отребье и сразитесь со мной, как подобает благородному человеку! – крикнул де Катинат Дальберу.

– Благородный человек! Вы только послушайте этого буржуа-гугенота, чья родня торгует сукнами!

– Жалкий трус! Я выпишу у вас на лбу «лжец» острием шпаги!

Он ринулся на Дальбера и сделал выпад, который поразил бы того в самое сердце, если бы стоявший рядом драгун, взмахнув тяжелой саблей, не обрубил легкий клинок гвардейца у самого эфеса. Враг с победным криком яростно ринулся на безоружного капитана, но схлопотал крепкий удар тростью от молодого чужеземца, и его сабля со звоном полетела на пол. Тем временем какой-то солдат из тех, что толпились на лестнице, извлек пистолет и на расстоянии фута прицелился в голову молодому гвардейцу, собравшись положить сражению решительный и бесповоротный конец. В этот миг, однако, низенький старик-дворянин, который незаметно вошел с улицы и с довольной заинтересованной улыбкой следил за бешеным развитием событий, решительно выступил вперед и приказал обеим сторонам сложить оружие. Голос его прозвучал столь непререкаемо, строго и властно, что все сабли разом звякнули острием о паркет, словно отрабатывая прием на боевой подготовке.

– Однако же, господа, однако же! – произнес он, сурово оглядывая противников. Старик был очень низенький, подвижный, худой как щепка, с выступающими зубами и в пышном завитом парике, который скрывал его тощую шею и узкие покатые плечи. На нем были длинный с золотыми прорезями плащ из бархата мышиного цвета, кожаные сапоги и маленькая треуголка, отороченная золотым кружевом; во всем этом угадывалось нечто военное. Его походка отличалась изысканным достоинством, что наряду с высоко вскинутой головой, проницательными черными глазами, благородными линиями худого лица и самоуверенной повадкой производило на окружающих впечатление могущества и властности. И верно: во Франции, как и за ее пределами, мало нашлось бы таких, кто не знал его имени, благо во Франции он был прославлен не менее короля – сей весьма низкорослый дворянин, стоявший в эту минуту на лестничной площадке в доме парижского гугенота, с золотой табакеркой в одной руке и носовым платком плотного кружева – в другой. Ибо кто же не знал последнего из великих французских вельмож, храбрейшего из французских полководцев, любимого всеми Конде, победителя при Рокруа и героя Фронды? Увидев его бледный, исхудалый лик, драгуны со своим капитаном застыли в молчании, а де Катинат отдал честь обломком шпаги.

– Ну-ка, ну-ка, – воскликнул старый воин, вглядываясь в него, – вы ведь были со мной на Рейне, верно? Мне знакомо ваше лицо, капитан. Но охраной короля занимался тогда Тюренн.

– Я служил в Пикардийском полку, ваше высочество. Мое имя – де Катинат.

– Ага, ага. А вы, сударь, вы кто такой, черт побери?

– Капитан Дальбер, ваше высочество, из Лангедокского полка Синих драгун.

– Вот как. Я проезжал мимо в своем экипаже и увидел, как вы танцевали в воздухе вверх ногами. Если не ошибаюсь, молодой человек поднял вас на определенных условиях.

– Он поклялся, что уйдет из этого дома! – воскликнул американец. – Но когда я его поднял, он напустил на меня солдат, и мы всей кучей скатились по лестнице.

– Клянусь честью, вы, похоже, наломали изрядно дров, – заметил, улыбаясь, Конде и поглядел на усеянную обломками площадку. – Стало быть, капитан Дальбер, вы нарушили свое слово?

– Я не мог дать слово гугеноту и врагу короля, – угрюмо возразил драгун.

– Судя по всему, вы его можете дать, но не держать. А вы, сударь, почему позволили ему уйти, имея над ним такое преимущество?

– Я поверил его обещанию.

– Вы, должно быть, человек легковерный.

– Я привык иметь дело с индейцами.

– Ого! Значит, вы считаете, что слово индейца надежней слова офицера королевских драгун?

– Еще час назад я этого не считал.

– Хм!

Конде забрал изрядную понюшку, а просыпавшиеся крупинки смахнул с бархатного плаща кружевным платком.

– Вы недюжинно сильны, месье, – произнес он, с одобрением поглядев на широкие плечи и могучую грудь молодого чужестранца. – Я полагаю, вы из Канады?

– Я там бывал, сударь, но сам из Нью-Йорка.

Конде кивнул.

– Это остров?

– Нет, сударь, – город.

– А в какой провинции?

– В провинции Нью-Йорк.

– Стало быть, главный город провинции?

– Нет; главный – Олбани.

– Как же вы научились французскому?

– Моя мать француженка.

– А сколько времени вы пробыли в Париже?

– Один день.

– Ну и ну! И уже принялись выбрасывать из окон соплеменников вашей матушки!

– Он приставал к юной девушке, сударь, я попросил его прекратить это безобразие. Он вытащил саблю и убил бы меня, только я успел его обхватить. Тут он и кликнул на помощь своих солдат. Чтобы они на меня не набросились, я пообещал, что сброшу его вниз, если они сделают хоть один шаг. Но когда я дал ему уйти, они снова на меня напали, и я не знаю, чем бы все кончилось, когда б вот этот дворянин не пришел мне на помощь.

– Хм. Вы правильно поступили. Вы молоды, однако находчивы.

– Я воспитан в лесном краю, сударь.

– Если там много таких же, как вы, моему другу де Фронтенаку, вероятно, придется как следует потрудиться, чтобы основать империю, о которой он рассуждает. Однако, капитан Дальбер, что вы скажете в свое оправдание?

– Приказ короля, ваше высочество.

– Постойте! Он что, давал вам приказ приставать к девушке? Мне что-то не доводилось слышать, чтобы его величество грешил чрезмерной грубостью по отношению к женщине.

Он издал суховатый горловой смешок и угостился из табакерки новой понюшкой.

– Ваше высочество, нам приказано любыми средствами постараться обратить этих людей к истинной церкви.

– Оказывается, вы у нас прекрасный ревнитель и безупречный защитник святого дела, – заметил Конде, посмотрев на зверскую рожу драгуна, и в черных глазах полководца мелькнул сардонический огонек. – Уведите своих солдат, сударь, и чтобы впредь ноги вашей не было в этом доме.

– Но королевский приказ, ваше высочество.

– Я скажу королю при первой же встрече, что оставил солдат, а нашел разбойников. Ни слова, сударь! Прочь! Забирайте с собой ваше бесчестье – честь останется здесь.

В мгновение ока он превратился из ехидного, жеманного старого щеголя в сурового военачальника с каменным лицом и огненным взором. Дальбер съежился под его мрачным взглядом, пробормотал команду, и драгуны гуськом спустились по лестнице, громко топоча и бряцая саблями.

– Ваше высочество, – произнес старый гугенот, выступив вперед и распахнув одну из выходящих на площадку дверей, – сегодня вы поистине стали спасителем народа Израилева и камнем преткновения для супостата. Не соизволите ли побыть под моей крышей и выпить бокал вина, прежде чем отбудете по своим делам?

Услышав библейскую речь торговца, Конде удивленно воздел густые брови, однако с учтивым поклоном принял приглашение, вступил в комнату и огляделся, дивясь и восхищаясь ее великолепием. Обшитая панелями из темного блестящего дуба, с натертым паркетом, величественным мраморным камином и потолком, украшенным прекрасной лепниной, она бы сделала честь любому дворцу.

– Внизу меня ждет экипаж, а я уже и так задержался, – сказал он. – Я редко выбираюсь теперь в Париж из моего замка в Шантильи, и если оказался на месте как раз вовремя, чтобы оказать услугу честным людям, так благодарить надлежит счастливый случай. Коли на доме вместо вывески болтается вверх ногами драгунский офицер, трудно проехать мимо и не полюбопытствовать. Но боюсь, месье, что, доколе вы останетесь гугенотом, не видеть вам во Франции спокойной жизни.

– Воистину закон к нам суров.

– И будет еще хуже, если правда то, что доходит до меня из дворца. Не понимаю, почему вы не уедете в другую страну.

– Здесь меня держат мое дело и мой долг.

– Что ж, вам лучше знать. А может быть, мудрее склониться перед бурей?

Гугенот в ужасе всплеснул руками.

– Ну-ну, я ведь не желаю вам зла. Где, кстати, очаровательная девушка, из-за которой произошла потасовка?

– Где Адель, Пьер? – спросил торговец старика-слугу, вошедшего с серебряным подносом, на котором стояли толстенькая бутыль и бокалы цветного венецейского стекла.

– Я запер ее у себя в комнате, хозяин.

– А где она сейчас?

– Я здесь, батюшка. – Молодая девушка вбежала в комнату и бросилась старому торговцу на шею. – Милый, эти злые люди тебя ведь не ранили, нет?

– Нет-нет, дитя мое, никого из нас не ранили благодаря его высочеству принцу Конде – вот он.

Адель подняла глаза и сразу же опустила под проницательным вопрошающим взглядом старого воина.

– Да вознаградит вас Господь, ваше высочество, – произнесла она дрогнувшим от смущения голосом, и ее лицо, совершенное в своих чертах и выразительности, залилось румянцем. Нежные, изящные линии, огромные серые глаза, волна блестящих волос, роскошно оттеняющих маленькие раковины ушей и мраморную белизну шеи, – все в ней было так прекрасно, что даже Конде, повидавший за шестьдесят лет всех красавиц при дворах трех государей, застыл в восхищении перед юной гугеноткой.

– Ах, мадемуазель, клянусь честью, вы заставляете меня пожалеть, что я не могу сбросить с плеч лет сорок. – Он поклонился и вздохнул, как то было принято во времена, когда Букингем обхаживал Анну Австрийскую и династия кардиналов была на вершине могущества.

– Но что было бы с Францией без этих сорока лет, ваше высочество?

– Хе-хе. И ответ всегда наготове? У вашей дочери, месье, ум – как у придворной дамы.

– Упаси господь, ваше высочество! Она чиста и добра, как…

– Нет, двор недостоин такого сравнения. Уж конечно, мадемуазель, вам бы скорее пристало выезжать в большой свет, слушать дивную музыку, любоваться всем, что есть прекрасного, и носить дорогие наряды, а не смотреть изо дня в день на улицу Святого Мартина и жить затворницей в этом большом мрачном доме, пока розы не увянут на ваших щечках.

– Я счастлива быть при батюшке, – возразила она, беря его обеими руками за рукав. – Я довольна тем, что у меня есть, и не прошу большего.

– И я думаю, тебе лучше сейчас вернуться к себе в комнату, – сухо заметил старик-торговец, ибо принц, несмотря на свои годы, пользовался славой соблазнителя. Обращаясь к девушке, он близко к ней подошел и даже коснулся желтыми пальцами ее вздрогнувшей руки, а в его маленьких черных глазках зажегся чувственный огонек.

– Фу-ты ну-ты! – произнес он, когда она поспешно удалилась. – Не тревожьтесь за вашу маленькую голубку. Этот ястреб уже давно не охотится даже на самую соблазнительную дичь. Но я воочию убедился, что она так же добродетельна, как и красива, а лучше про нее и не скажешь, будь она хоть ангелом небесным. Однако, господа, экипаж заждался, и я желаю вам всяческого благополучия.

Он тряхнул париком в прощальном поклоне и вышел своей щегольской семенящей походкой. Де Катинат увидел из окна, что он сел в ту самую позолоченную карету, которая застила ему вид по дороге из Версаля.

– Клянусь честью, – произнес он, обращаясь к молодому американцу, – все мы многим обязаны принцу, но думается, сударь, что перед вами мы в еще большем долгу. Вы рискнули жизнью ради моей кузины, и если б не трость в ваших руках, Дальбер бы меня пронзил, пользуясь своим преимуществом. Вашу руку, сударь! Мужчины такого не забывают.

– О да, он заслужил твою благодарность, Амори, – вступил старик-гугенот, который вернулся, проводив сиятельного гостя до кареты. – Он рожден защищать несчастных и помогать бедствующим. Стариковское благословение да пребудет с тобой, Эймос Грин, ибо и родной сын не сделал бы для меня большего, чем сделал ты, чужестранец.

Слова благодарности, казалось, привели их молодого гостя в большее замешательство, нежели бурные события, что им предшествовали. Краска залила его загорелое, четко вылепленное лицо, нежное, как у отрока, однако отмеченное твердой линией губ и острым взглядом проницательных голубых глаз, выдающих натуру сильную и самостоятельную.

– У меня за морем матушка и две сестры, – застенчиво молвил он.

– Вы почитаете женщин ради них самих?

– Мы там, у себя, неизменно чтим женщин. Может, потому, что у нас их так мало. Здесь, в старых странах, вы не знаете, что это такое – жить без них. Я поднимался к озерам, когда промышлял пушнину, месяцами жил, как дикарь, в вигвамах племен саки и лисы, что погрязли в коварстве и сквернословии, по-жабьи сидя на корточках вокруг костров. Когда же я возвратился в Олбани, где тогда обитали мои родные, и услышал, как сестренки поют и играют на спинете, а матушка рассказывает про Францию своего детства и юности и как им пришлось претерпеть за дело, которое они считали правым, тут я и понял, что такое хорошая женщина и как она, подобно солнцу, пробуждает в душе все самое чистое и лучшее.

– Дамы и вправду должны быть благодарны месье, ибо его красноречие не уступает его храбрости, – сказала Адель Катинат, которая, остановившись в дверях, слышала последние фразы.

Гость же, на минуту забывшись, говорил свободно и с чувством. Однако, заметив девушку, он снова покраснел и опустил глаза.

– Большую часть жизни я провел в лесах, – продолжал он, – а там так редко доводится поговорить, что недолго и разучиться. Вот почему отец решил, что мне нужно немного пожить во Франции. Он не хотел, чтобы я вырос всего лишь траппером и торговцем.

– Сколько времени вы пробудете в Париже? – спросил гвардеец.

– Пока за мной не прибудет Эфраим Сэвидж.

– Кто это?

– Капитан «Золотого жезла».

– Это ваш корабль?

– Корабль отца. Он заходил в Бристоль, сейчас стоит в Руане, а потом снова поплывет в Бристоль. Когда судно вернется, Эфраим приедет за мной в Париж и мне придет пора отплывать.

– Вам нравится Париж?

Молодой человек улыбнулся:

– Мне говорили, что жизнь тут прямо кипит, и верно – хоть сегодня я и не много увидел, все равно скажу: такого оживления я до сих пор не встречал.

– Клянусь честью, – заметил де Катинат, – по этой лестнице вы вчетвером скатились весьма живо, пустив вперед часы вместо курьера и увлекая за собой целый обоз деревянных обломков. Так, значит, города вы еще не видели?

– Только те улицы, которыми ехал вчера вечером, направляясь к этому дому. Все дивно, но вот воздуха мало, я из-за этого чувствовал себя как в тюрьме. Огромный город – Нью-Йорк. В нем, говорят, три тысячи народа, и он может выставить на войну четыре сотни воинов, хотя я что-то с трудом в это верю. Но ведь из любой его точки можно увидеть какое-нибудь творение рук Божьих – деревья, зелень травы, блеск солнца на водах залива и рек. А здесь, куда ни глянь, только камень да дерево, дерево да камень. Вы, верно, и в самом деле все очень стойкие, раз храните здоровье в таком месте.

– А нам кажетесь стойким вы, потому что дни ваши проходят в лесах и на реке! – воскликнула девушка. – И разве это не чудо, что вы умеете не сбиться с дороги в том огромном диком краю, где нет указателей и не у кого спросить?

– Ну вот, все о том же! Я дивлюсь, как вы умудряетесь не заблудиться среди стольких тысяч домов. Что до меня, то я только надеюсь, что ночь нынче будет ясная.

– Почему?

– Потому что будут видны звезды.

– Они у нас те же, что у вас.

– В этом все дело. Если удастся увидеть звезды, мне будет легко найти этот дом, когда захочется вернуться. А днем я могу делать ножом зарубки на дверных косяках – ведь найти свой след, когда по нему прошло много народа, может оказаться ох как трудно.

Де Катинат опять рассмеялся.

– Клянусь честью, парижская жизнь закипит для вас дальше некуда, если вы надумаете отмечать свой путь зарубками на косяках, словно это лесные деревья. Но, быть может, проводник вам поначалу не помешает. Поэтому, дядюшка, если у вас на конюшне найдется пара лошадей под седлом, я с нашим другом вскоре отправлюсь в Версаль, благо мне через несколько часов снова заступать в караул. Он сможет пробыть там с неделю, если согласен разделить со мной комнату в казармах, и повидать кое-что помимо улицы Святого Мартина. Вас устраивает мое предложение, месье Грин?

– Я поеду с вами с великой радостью, если обитателям этого дома ничего не будет грозить.

– О, за нас не страшитесь, – ответил старик-гугенот. – Приказ принца Конде не один день послужит нам щитом и заслоном. Я прикажу Пьеру седлать коней.

– А я воспользуюсь оставшимися минутами, – произнес гвардеец, поворачиваясь к окну, где его ждала Адель.