Старик Катинат, получив отповедь от монарха, молча стоял, угрюмо опустив глаза; сомнение, гнев и печаль сменялись у него на лице. Он был очень высокий, сухопарый, костлявый мужчина изможденного вида с широким лбом, крупным мясистым носом и волевым подбородком. Он не носил парика и не пудрил волосы, но природа убелила его густые локоны собственным серебром, а многочисленные морщины у век и в уголках рта сообщали его лицу выражение сосредоточенного упорства, которое не смогли бы усилить никакие ухищрения цирюльника. Однако мгновенная ярость, с какой он вскочил на ноги, когда король отказался удовлетворить его жалобу, и убийственный взгляд горящих глаз, каким он наградил придворных, когда те гуськом проходили мимо, презрительно улыбаясь и злословя вполголоса на его счет, свидетельствовали, что, несмотря на преклонные годы, в нем еще сохранилось кое-что от сил и запала молодости. Его одежда, как подобало человеку его положения, была простой, но добротной – темно-коричневое верхнее платье из домотканого сукна с серебряными пуговицами, штаны до колен из той же материи, белые шерстяные чулки и черные кожаные туфли с широкими носами и большими стальными пряжками. В одной руке он держал фетровую шляпу с низкой тульей, отороченную золотой тесьмой, а в другой – маленький свиток с изложением учиненных ему обид, который он рассчитывал передать королевскому секретарю.

Он не знал, как действовать дальше, но нерешительности его был положен весьма грубый и скорый конец. В те дни гугенота во Франции если и не ставили полностью вне закона, то, по меньшей мере, терпели из милости, и законы, защищавшие подданных-католиков, на него не распространялись. За последние двадцать лет суровость преследований возрастала и возрастала, пока наконец фанатики не перепробовали все виды притеснения, за исключением изгнания из страны. Гугеноту мешали вести дела, не принимали на государственную службу, в его дом насылали солдат, родных детей настраивали против него и отказывали ему во всяком возмещении за поношения и нападки, которым его подвергали. Любой мерзавец, надумавший сорвать на других злобу или выслужиться перед фанатичным начальством, мог обойтись с гугенотом как угодно, не опасаясь при этом законного воздаяния. Но вопреки всему гугеноты держались страны, что от них отрекалась, и, полные любви к родной земле, любви, глубоко упрятанной в сердце любого француза, предпочитали радушному приему, который ждал их за морем, оскорбления и бесчестье дома. Однако на них уже надвигалась черная тень того часа, когда выбор перестанет зависеть от них.

Два здоровенных королевских гвардейца несли стражу у этого крыла дворца и стали свидетелями того, как купцу отказали в просьбе о защите. Громко топая, они подошли к нему и грубо прервали поток его размышлений.

– Эй ты, псалом, – проворчал один из них, – проваливай отсюда.

– Ты не красишь собой дорожку, по которой гуляет король, – воскликнул второй и грязно выругался. – Да кто ты такой, что воротишь нос от королевской веры, черт тебя побери?

Старик-гугенот взглянул на них с презрением и гневом и повернулся, чтобы уйти, но тут гвардеец ткнул его под ребро тупым концом алебарды.

– Вот тебе, собака! – крикнул он. – Как ты смеешь так глядеть на королевских гвардейцев!

– Сыны Велиара! – воскликнул старик, хватаясь за грудь. – Будь я лет на двадцать моложе, вы не посмели бы так со мной обходиться.

– Ах, так ты еще и шипишь, ядовитая гадина? Этого довольно, Андре. Он угрожал королевским гвардейцам. Тащим его на гауптвахту.

Гвардейцы бросили алебарды и накинулись на старика, однако им, крепким и сильным, оказалось не так-то просто его одолеть. Жилистый, с длинными мускулистыми руками, он отбивался от них, пока совсем не выдохся; растрепанные и задыхающиеся гвардейцы ухитрились заломить ему руки за спину и взять под стражу. Но им не удалось насладиться плодами этой жалкой победы: сердитый окрик и обнаженный клинок заставили их выпустить пленника.

То был капитан де Катинат. Сдав дежурство, он вышел на террасу и сразу увидел эту возмутительную сцену. Разглядев лицо старика, он вздрогнул от неожиданности и, обнажив шпагу, бросился на обидчиков с такой яростью, что те не только отпустили жертву, но и попятились от грозного клинка: один гвардеец поскользнулся и упал, второй споткнулся о первого, и оба покатились по земле, только замелькали голубые мундиры и белые шерстяные штаны.

– Мерзавцы! – проревел де Катинат. – Что это значит?

Гвардейцы тем временем поднялись на ноги; вид у них был пристыженный и изрядно растрепанный.

– Разрешите доложить, капитан, – сказал гвардеец, отдавая честь, – этот гугенот поносил королевскую гвардию.

– Король отклонил его прошение, капитан, а он все равно не хотел уходить.

Де Катинат побледнел от гнева.

– Неужели француз, обратившийся к великому властелину своей страны, должен терпеть издевательства от пары швейцарских псов вроде вас? – воскликнул он. – Клянусь честью, мы в этом быстро разберемся.

Он вынул из кармана маленький серебряный свисток, и на его раскатистую трель с гауптвахты прибежали старый сержант и с полдюжины гвардейцев.

– Имена? – потребовал капитан.

– Андре Менье.

– Ваше?

– Николя Клоппер.

– Сержант, возьмите под арест рядовых Менье и Клоппера.

– Будет исполнено, капитан, – ответил сержант, седой и смуглый старый вояка, служивший еще при Конде и Тюренне.

– Проследите, чтобы они сегодня же предстали пред судом.

– В чем они обвиняются, капитан?

– В нападении на почтенного пожилого горожанина, который обратился к королю по своему делу.

– Он гугенот, он сам признался! – в один голос завопили виновные.

– Хм! – Сержант с сомнением покрутил длинный ус. – Именно так и изложить обвинение, капитан? Впрочем, как капитану угодно. – Он слегка пожал плечами, украшенными эполетами, давая понять, что ничего путного, по его мнению, из этого не выйдет.

– Нет, – сказал де Катинат, которому внезапно пришла в голову удачная мысль, – я обвиняю их в том, что, находясь в карауле, они бросили алебарды на землю, и в том, что на них грязные, неряшливые мундиры.

– Это другое дело, – заявил сержант с вольностью заслуженного ветерана. – Громы небесные, вы опозорили гвардию! Час на деревянном коне с мушкетом у каждой ноги научит вас, что алебарде положено находиться в руках у солдата, а не на королевском газоне. Взять их! Смир-но! Напра-во! Шагом марш!

И группа стражников удалилась с сержантом в арьергарде.

Все это время гугенот пребывал в тени, сосредоточенный и спокойный, ничем не проявив своей радости при внезапном курбете фортуны. Но когда гвардейцы ушли, он и молодой офицер тепло обратились друг к другу.

– Амори, вот уж не чаял с тобой здесь встретиться!

– А я – с вами, дядюшка. Что, интересно, привело вас в Версаль?

– Несправедливость, Амори. Мы терпим от руки нечестивцев, и у кого искать нам спасения, как не у короля?

Молодой человек покачал головой.

– У короля доброе сердце, – заметил он, – но он смотрит на мир чужими глазами. Он вам не поможет.

– Он прогнал меня с глаз долой.

– Он спросил, как вас зовут?

– Да, и я назвал свое имя.

Гвардеец присвистнул.

– Пойдемте к воротам, – сказал он. – Клянусь честью, если мои родичи начнут приходить сюда препираться с королем, как бы моей роте не остаться вскоре без своего капитана.

– Королю не придет в голову, что мы в родстве. Но меня удивляет, племянник, как это тебе удается жить в сем капище Ваала и не клонить выи перед идолами.

– Свою веру я храню в сердце.

Старик печально покачал головой:

– Ты ходишь опасными путями, где соблазны и опасности подстерегают на каждом шагу. Трудно тебе держаться Господа, Амори, и в то же время якшаться с гонителями Его народа.

– Тише, дядюшка! – раздраженно возразил молодой человек. – Я солдат короля, и по мне – так пусть об этих материях спорят черные сутаны и белые стихари. Дайте мне достойно прожить жизнь и умереть на своем посту, а узнать остальное – с этим я готов и подождать.

– А также готов обитать во дворце и сидеть за столами, крытыми белоснежным полотном, – с горечью сказал гугенот, – когда твоя кровная родня терпит от руки нечестивцев и разбиты сосуды, изливается горе и по всей земле стоит вопль и плач.

– Да что же случилось? – спросил гвардеец, слегка озадаченный библейскими оборотами, которые в те годы были в ходу у французских гугенотов.

– Мне определили на постой двадцать моавитян с их капитаном, неким Дальбером, каковой давно уже бич Израилев.

– Капитаном Клодом Дальбером из Лангедокских драгун? У меня к нему маленький счет.

– Воистину, у уцелевших в рассеянии тоже свой счет к этому кровожадному псу и своекорыстному зифею.

– Что он натворил?

– Его солдаты кишат в моем доме, как моль в тюке с сукном. Прохода от них нет. Сам он развалился в моей комнате, задрав громадные сапоги на мои стулья, обитые испанской кожей, в зубах трубка, под рукой винная кружка, а речи его подлые и мерзостные. Он избил старика Пьера, который приглядывает за складом.

– Однако!

– Он бросил меня в погреб.

– Однако!

– Потому что я его оттащил, когда он, напившись, полез со своими объятиями к твоей кузине Адели.

– Ох!

С каждым новым сообщением молодой человек все больше краснел и брови его все теснее сходились, но последняя новость переполнила чашу его гнева, и он рванулся вперед с лицом, искаженным от ярости, увлекая за собой своего пожилого собеседника, которого держал под локоть. Они шли по одной из извилистых дорожек, обсаженных высоким кустарником, который тут и там чуть-чуть расступался, чтобы явить взгляду затаившегося среди листвы мраморного фавна или утомленную нимфу. Редкие придворные, попадавшиеся им по пути, удивленно разглядывали несуразную пару. Но молодой капитан был слишком занят собственными планами, чтобы думать об их соображениях на свой счет. Он быстрым шагом одолел дорожку, которая полукругом огибала дюжину каменных дельфинов, извергающих водяные струи на группу тритонов, и вышел на прямую аллею из высоких деревьев. Казалось, они растут здесь уже не одно столетие, однако на самом деле их с невероятным трудом перевезли сюда из Сен-Жермена и Фонтенбло только в этом году. В конце аллеи были маленькие ворота; через них-то дядя с племянником и покинули земли Версаля, причем первый отдувался и задыхался от столь непривычной спешки.

– Как вы сюда добрались, дядюшка?

– В карете.

– Где она?

– Вон там, у трактира.

– Скорей к ней.

– Как, Амори, ты тоже едешь?

– Клянусь небом, мне давно пора было приехать, судя по тому, что вы рассказали. В вашем торговом заведении найдется работа для человека, владеющего шпагой.

– Что ты намерен делать?

– Поговорить с этим капитаном Дальбером.

– В таком случае я обидел тебя, племянник, когда только что говорил, что ты не всем сердцем с народом Израилевым.

– Ничего я не знаю про народ Израилев, – нетерпеливо воскликнул де Катинат, – я знаю одно: если моя Адель пожелает поклоняться грому, как индианка из племени абенаков, или возносить свои непорочные молитвы Мичабо Маниту, хотел бы я посмотреть на того, кто посмеет ее коснуться. Ага, вот и карета подъехала. Погоняй, возница, получишь пять ливров, если через час мы проедем Ворота инвалидов!

Быстро ездить во времена безрессорных экипажей и ухабистых дорог было отнюдь не легко, однако возница что было мочи нахлестывал пару крепких лошадок с неподстриженными гривами, и карета, подпрыгивая и громыхая, неслась вперед. В узких окнах мелькали придорожные деревья, позади поднимались клубы белой пыли, гвардеец барабанил пальцами по колену и нетерпеливо ерзал на сиденье, время от времени обращаясь с вопросом к своему суровому родственнику.

– Так когда это все случилось?

– Вчера вечером.

– И где сейчас Адель?

– Дома.

– А этот Дальбер?

– И он там же!

– Что?! Вы оставили ее в его власти, а сами поехали в Версаль?

– Она заперта у себя в комнате.

– Велик толк от запоров!

Молодой человек воздел руки при мысли о том, что бессилен помочь.

– Там еще и Пьер.

– От него никакого проку.

– И Эймос Грин.

– А вот это уже лучше. По виду он настоящий мужчина.

– Его матушка из наших, обосновавшихся на острове Статен, близ Манхэттена. Из тех овечек, что первыми бежали от волков, когда стало понятно, что длань короля давит на народ Израилев. Он говорит по-французски, но не похож на француза, да и ведет себя не по-нашему.

– Неподходящее время он выбрал для приезда.

– Однако в этом может крыться некий мудрый промысел.

– Вы оставили его в доме?

– Да. Они сидели и курили с этим Дальбером, и Грин рассказывал ему удивительные истории.

– Но какой из него защитник? Из него, чужака в чужой стране? Напрасно вы, дядюшка, так вот оставили Адель.

– Господь о ней позаботится, Амори.

– Будем надеяться. Как же мне не терпится поскорее доехать!

Он помахал рукой, отгоняя поднятую колесами пыль, и высунулся в окно, пытаясь разглядеть долгий изгиб реки и раскинувшийся по обоим ее берегам город – его уже можно было увидеть в тонком синеватом мареве, из которого выступала сдвоенная башня собора Парижской Богоматери с высоким шпилем Сен-Жак и целым лесом других шпицев и башенок, этих памятников восьми столетий религиозного рвения. Дорога свернула к берегу, городские стены выросли на глазах, и вот карета проехала через южные ворота и загрохотала по булыжной мостовой, оставив по правую руку кущи Люксембургского сада, а по левую – последнее творение Кольбера, Дом инвалидов. Резко свернув, они выехали на набережную, пересекли Сену по Новому мосту, обогнули величественный Лувр и углубились в лабиринт узких, хотя отнюдь не второстепенных улиц, которые забирали к северу. Молодой офицер по-прежнему высовывался из окна, но ничего не видел из-за громоздкой позолоченной кареты, которая неуклюже тащилась перед ними. Тут дорога, однако, сделалась шире, карета подалась к обочине, и он мельком увидел дом, к которому они так спешили.

Вокруг дома собралась огромная толпа.