Пока Людовик предоставлял двору то, что сам как-то откровенно назвал величайшим из доступных человеку наслаждений, – возможность лицезреть королевский лик, молодой начальник караула сообщал во внутренние покои титулы многочисленных претендентов на допуск к монарху, попутно обмениваясь с ними улыбкой или парой приветливых слов, поскольку при дворе все хорошо знали его открытое симпатичное лицо. Веселый взгляд и живая манера выдавали в нем того, кто в ладах с фортуной. К этому и правда были все основания, ибо она не обошла его своими милостями. Еще три года тому назад он, безвестный младший офицер, выслеживал алгонкинов и ирокезов в канадских дебрях. Отслужив положенный срок, он возвратился во Францию и поступил в полк пикардийцев. Счастливый случай – однажды зимой в Фонтенбло он повис на уздечке королевского коня и остановил его безумный бег в нескольких ярдах от глубокого карьера – принес ему повышение, какого он едва ли б добился и после десятка кампаний. Ему, доверенному офицеру королевской гвардии, молодому, доблестному и любимому при дворе, выпал воистину завидный жребий. Но человеческая натура до странности своенравна: он уже пресытился блистательным однообразием королевского двора с его раз и навсегда заведенными порядками и с сожалением вспоминал о Канаде, где служба была тяжелей, но свободней. Охраняя вход в королевские покои, он уносился мыслями к заросшим лощинам и пенным рекам Дикого Запада, и тут его взгляд упал на лицо, которое в последний раз он видел в том самом краю.

– О, господин де Фронтенак! – воскликнул он. – Надеюсь, вы меня еще помните.

– Не может быть! Де Катинат! Вот уж нечаянная радость – встретить человека, которого знал еще за морем. Однако между младшим офицером Кариньянского полка и капитаном королевской гвардии – немалая дистанция. Вы быстро продвинулись.

– Верно; однако не знаю, прибавилось ли мне от этого счастья. Бывают минуты, когда я готов от всего отказаться, лишь бы снова нестись в березовом каноэ по быстрине Лашин или любоваться пурпуром и золотом осеннего листопада на склонах тамошних гор.

– Да, – вздохнул де Фронтенак. – Вы знаете, что моя звезда закатилась, тогда как ваша взошла. Меня отозвали, де ла Барр теперь на моем месте. Но там еще разразится буря, против которой не выдюжить такому, как он. Донген из своего Нью-Йорка науськает ирокезов, те выступят на тропу войны, вот тогда не обойтись без меня; когда меня призовут, я буду готов. Сейчас я предстану перед королем и попробую пробудить в нем желание стать по ту сторону моря таким же великим монархом, как и здесь. Будь у меня столько же власти, я бы изменил ход истории.

– Тише! Начальнику караула не пристало слушать мятежные речи, – воскликнул де Катинат со смехом, пропуская к королю сурового старого воина.

Во время их короткого разговора подошел дворянин в богатом черном с серебром платье; когда дверь открылась, он направился к ней с самоуверенностью человека, чьи права непререкаемы. Однако капитан де Катинат быстро шагнул, загородив дорогу.

– Весьма сожалею, господин де Вивонн, – сказал он, – но вам отказано в допуске к королю.

– Отказано в допуске! Мне? Вы сошли с ума!

Лицо у него сделалось серым, он отступил, выкатив на капитана глаза и протестующе вскинув дрожащую руку.

– Уверяю вас, таков приказ.

– Невероятно. Тут какая-то ошибка.

– Весьма возможно.

– Тогда позвольте пройти.

– Приказ не оставляет мне свободы действий.

– Мне бы только словечком перемолвиться с королем.

– К сожалению, сударь, это исключено.

– Одним-единственным словом.

– Сударь, это и в самом деле от меня не зависит.

Разгневанный дворянин топнул ногой и уставился на двери, словно замышляя взять их штурмом. Затем он, однако, повернулся на каблуках и устремился прочь с видом человека, пришедшего к какому-то решению.

– Ну вот, извольте, – буркнул де Катинат про себя, теребя густой черный ус, – пошел учинять новую каверзу. Сейчас наверняка пожалует его сестрица, и я буду иметь удовольствие выбирать – нарушить приказ или обзавестись врагом на всю жизнь. Лучше уж защищать от ирокезов форт Ришелье, чем от разгневанной женщины – двери королевских покоев. Клянусь Небом, вот и дама, этого-то я и боялся. Но нет, слава богу! Это друг, а не враг. Доброе утро, мадемуазель Нанон.

– Доброе утро, капитан де Катинат.

Мадемуазель Нанон была высокой изящной брюнеткой; простое скромное платье только подчеркивало свежий цвет ее лица и блеск черных глаз.

– Как видите, я в карауле и не могу разговаривать с вами.

– Я, помнится, не просила месье со мной разговаривать.

– Ах, вам не следует так мило сердиться, а то я заговорю с вами против воли, – шепнул де Катинат. – Что это у вас в руке?

– Записка от мадам де Ментенон к королю. Вы ведь ее передадите, правда?

– Разумеется, мадемуазель. Как поживает ваша госпожа?

– Она все утро провела с духовным наставником; речи его такие благостные-благостные, но в то же время такие скучные-скучные. Визиты месье Годе не очень располагают к веселью. Но я забыла, что господин капитан – гугенот и ничего не понимает в наставниках.

– Ну, подобные тонкости меня не волнуют. Пусть о них спорят Сорбонна с Женевой. Однако порывать с семейной традицией – это, знаете ли, негоже.

– Ах, если бы господину капитану поговорить с мадам де Ментенон! Уж она бы его обратила.

– Я бы предпочел поговорить с мадемуазель Нанон, но если…

– Ой! – И с этим восклицанием субретка, махнув черными юбками, исчезла в одной из боковых галерей.

По широкому освещенному коридору приближалась величественная дама – высокая, красивая, исполненная грации и кичливой надменности, в богатом наряде. На ней были облегающий лиф из золотистого камлота и юбка серого шелка, отороченная золотыми и серебряными кружевами. Платочек из бесценного генуэзского кружева частью прикрывал, частью же открывал взорам восхитительную шею; на груди его концы скрепляла жемчужная гроздь, и нитка жемчуга, каждая бусина которой стоила годового дохода горожанина, была вплетена в ее роскошные волосы. Что правда, то правда – дама была не первой молодости, однако великолепные линии ее царственной фигуры, чистейшая кожа, сияние голубых глаз, осененных густыми ресницами, и тонкие черты лица все еще позволяли ей претендовать на звание первой красавицы, равно как и самой злоязычной женщины при французском дворе. Ее осанка, изящная головка на гордой белоснежной шее, величавая плавная походка – все было настолько прекрасно, что восхищенный молодой офицер забыл про свои опасения и, отдавая честь, с трудом сохранил на лице уставную невозмутимость.

– Ах, так это капитан де Катинат, – произнесла мадам де Монтеспан с улыбкой, от которой он пришел в большее замешательство, чем мог бы прийти от ее сердитого взгляда.

– Ваш покорный слуга, маркиза.

– Как удачно, что я нахожу здесь друга, ибо нынче утром произошла какая-то возмутительная ошибка.

– Огорчительно слышать об этом.

– Речь о моем брате, месье де Вивонне. Об этом и говорить-то нелепо, но его и в самом деле не допустили на lever[137].

– Я имел несчастье не пропустить его, мадам.

– Вы, капитан де Катинат? А по какому праву?

Она выпрямилась, явив все совершенство фигуры, и в ее огромных голубых глазах вспыхнуло негодующее изумление.

– Приказ короля, мадам.

– Короля! Возможно ли, чтобы король прилюдно проявил неуважение к моему роду? От кого вы получили этот нелепый приказ?

– Непосредственно от короля через Бонтама.

– Глупости! Неужели вы думаете, что король отважится через лакея отказать в допуске представителю рода Мортемаров? Вам это привиделось, капитан.

– Дай бог, чтобы так оно и оказалось, мадам.

– Но такие видения не очень полезны для того, кто им подвержен. Ступайте доложите королю, что я тут и хотела бы с ним поговорить.

– Невозможно, мадам.

– Почему?

– Мне запрещено что-либо передавать.

– Что бы то ни было?

– Что бы то ни было от вас, мадам.

– Однако, капитан, вы хорошеете на глазах. Только этого оскорбления и не хватало для полной картины. Вы можете являться к королю с поручением от всякой авантюристки, от всякой порочной гувернантки, – она пронзительно рассмеялась над этим портретом соперницы, – но не от Франсуазы де Мортемар, маркизы де Монтеспан.

– Таково распоряжение, мадам. Мне горько, что я вынужден ему следовать.

– Можете оставить сожаления при себе, капитан. Возможно, у вас еще появятся основательные причины для горечи. В последний раз спрашиваю – вы отказываетесь пойти к королю с моим поручением?

– У меня нет выбора, мадам.

– Тогда я пойду сама.

Она метнулась к дверям, но он успел преградить ей дорогу и вытянул руки.

– Ради всего святого, мадам, подумайте о себе! – умоляюще сказал он. – На вас смотрят.

– Подумаешь! Канальи! – Она бросила взгляд на группу швейцарцев, которых сержант отвел в сторону и которые раскрыв рты глазели на происходящее. – Говорю вам, что я пройду к королю.

– Еще ни одна дама не присутствовала на раннем lever.

– В таком случае я буду первой.

– Вы погубите меня, если пройдете.

– И тем не менее я пройду.

Дело принимало дурной оборот. Де Катинат был человек находчивый, но на сей раз он растерялся. Решительность мадам де Монтеспан, как именовали это качество в ее присутствии, или ее наглость, как называли его за глаза, вошла в поговорку. Если она попробует пробиться, рискнет ли он силой ее удерживать – ведь еще вчера она играла судьбами всего двора и благодаря своей красоте, уму и решимости вполне способна завтра вернуть себе утраченное положение. Если она пройдет, прощай его будущее: король не терпит и ничтожного отступления от своих распоряжений. С другой стороны, если он ее оттолкнет, этого никогда не простят, и его ждет жестокая месть, окажись маркиза снова в фаворе. Неприятная дилемма. Сжав кулачки и сверкая глазами, она изготовилась к новой атаке, но тут, к счастью, его осенило.

– Если мадам соблаговолит чуть-чуть подождать, – сказал он умиротворяюще, – то король через минуту выйдет в часовню.

– Время еще не пришло.

– По-моему, час молитвы уже наступил.

– С какой стати я буду ждать под дверями, как служанка?

– Всего секунду, мадам.

– Нет, ждать я не собираюсь. – И она шагнула к дверям.

Но острый слух гвардейца уловил звук приближающихся с той стороны шагов; он понял, что стал хозяином положения.

– Я передам поручение, мадам, – произнес он.

– Ну, наконец-то взялись за ум! Ступайте скажите королю, что я хочу с ним поговорить.

Требовалось потянуть еще чуть-чуть.

– Прикажете передать через придворного?

– Нет, лично.

– При свидетелях?

– Нет-нет, слышать никто не должен.

– Прикажете объяснить вашу просьбу?

– Вы меня бесите! Скажите, как я велела, и поскорее.

Но тут дилемма благополучно разрешилась. Двойные двери распахнулись, в проеме появился Людовик, важно выступающий на своих высоких каблуках; трость его постукивала по паркету, широкие полы на ходу отлетали, позади цепочкой растянулись придворные. На выходе он задержался, обратившись к начальнику караула:

– Вам передали для меня записку?

– Да, сир.

Монарх сунул записку в карманчик алого жилета и двинулся было вперед, но тут заметил мадам де Монтеспан, которая с гордо поднятой головой застыла посреди коридора. Лицо короля залил густой гневный румянец, он прошел мимо быстрым шагом, не сказав ни слова; однако она повернулась и пошла рядом, приноравливаясь к его походке.

– Я не ждал от вас такой чести, мадам, – произнес он.

– А я не ждала такого оскорбления, сир.

– Оскорбления, мадам? Вы забываетесь.

– Нет, это вы, сир, забыли меня.

– Вы навязываете мне свое общество.

– Я хотела услышать мой приговор из ваших уст, – произнесла она. – Я смогу перенести смертельный удар, сир, даже если его нанес тот, кому отдано мое сердце. Но тяжко узнавать о том, что мой родной брат оскорблен устами лакеев и солдат-гугенотов, хотя вся вина брата лишь в том, что сестра слишком глубоко любила.

– Сейчас не время говорить об этом.

– В таком случае, сир, смогу ли я вас увидеть?

– В ваших покоях.

– Когда?

– В четыре.

– Не буду более досаждать вам, ваше величество.

Она склонилась перед ним в своем знаменитом грациозном реверансе и с победным блеском во взоре удалилась в боковую галерею. Красота и решимость еще никогда не подводили ее, и теперь, когда монарх дал обещание с нею встретиться, у нее не возникло и тени сомнения, что все выйдет так, как получалось раньше, и она отвоюет сердце мужчины, сколь бы ни противилась этому совесть короля.