В Париже конца семнадцатого столетия такие окна были не в редкость. Высокое, со средниками и широким ригелем, над самым центром которого в ромбике рамки красовался герб на стекле: три красных «ежа» на серебряном поле. Снаружи из стены торчал крепкий чугунный прут, на котором висело позолоченное изображение тюка с шерстью; оно качалось и скрипело под порывами ветра. На противоположной стороне стояли дома – высокие, узкие, прямые, крест-накрест перерезанные по фасаду деревянными балками, увенчанные щетиной островерхих фронтонов и угловых башенок. А между двумя рядами домов лежала мощенная булыжником улица Святого Мартина и сновали бесчисленные пешеходы, стуча каблуками о камень.

Внутри под окном стояла широкая банкетка на гнутых ножках, обитая тисненой коричневой испанской кожей; расположившись на ней, домашние могли следить из-за штор за уличной суетой внизу. Двое, мужчина и женщина, сидели и сейчас у окна, только спиной к улице, лицом к просторной, богато обставленной комнате. Время от времени они украдкой поглядывали друг на друга, и их глаза говорили, что для счастья им большего и не нужно.

И неудивительно, ибо они являли собой красивую пару. Она была юной, не старше двадцати, с лицом хотя и бледным, но той сияющей белизной, от которой так веет прозрачной свежестью, чистотой и невинностью, что нельзя не признать – любой другой цвет нарушил бы хрупкое девичье очарование. У нее были тонкие приятные черты лица, а иссиня-черные волосы и длинные темные ресницы по контрасту пикантно оттеняли задумчивые серые глаза и кожу цвета слоновой кости. Всему ее облику были присущи скромность и мягкость, и это подчеркивали простое платье из темной тафты, брошка и браслет из черного янтаря, единственные ее украшения. Такова была Адель Катинат, единственная дочь гугенота, славного торговца сукном.

Скромность платья девушки искупал, однако, роскошный наряд ее собеседника. То был мужчина старше ее лет на десять, с суровым лицом воина, тонкими, четко вылепленными чертами, аккуратно подстриженными усами и темно-карими глазами, взгляд которых был жестким, когда требовал подчинения от мужчины, или нежным, когда умолял женщину, но равно преуспевал и в том, и в другом. На нем был лазурного цвета плащ с серебряными галунами и широкими серебряными погонами. Из-под плаща выглядывали белый каламянковый жилет и короткие штаны из той же материи, заправленные в начищенные ботфорты с позолоченными шпорами на каблуках. Лежавшие на соседней скамье рапира с серебряным эфесом и шляпа с пером завершали форму, делавшую честь тому, кто ее носит, ибо любой француз признал бы в ней офицерскую форму знаменитой Голубой гвардии Людовика XIV. Курчавые черные волосы и гордо посаженная голова выдавали в мужчине образцового бравого воина. Таким он, впрочем, и проявил себя на поле боя, еще до того как имя Амори де Катината заблистало среди тысяч доблестных имен не самых родовитых noblesse[131], подавшихся на королевскую службу.

Эта пара были двоюродные брат и сестра; их четко вылепленные черты обнаруживали достаточно сходства, чтобы признать в них родственников. Де Катинат родился в благородной гугенотской семье, но, оставшись в юности сиротой, пошел в армию и добился нынешнего высокого положения без всякой протекции и вопреки неблагоприятным обстоятельствам. Однако младший брат его отца, отец Адели, обнаружил, что для него все пути к успеху закрыты из-за притеснений, каким уже начали подвергать его единоверцев. Он опустил предлог «де», это свидетельство родовитости своего имени, и занялся торговлей в Париже, причем весьма в ней преуспел и ныне был одним из самых богатых и видных горожан. Под кровом его дома сидел сейчас наш гвардеец, и белую ручку его единственной дочери держал он в своих руках.

– Скажите, Адель, – обратился он к ней, – почему у вас такой встревоженный вид?

– Меня ничто не тревожит, Амори.

– Не запирайтесь, а то как бы между излучинами этих бровей не появилась маленькая складочка. Вот видите, ваше сердце мне так же открыто, как пастуху – небо.

– Нет, Амори, все хорошо, только…

– Только что?

– Вы покидаете меня на нынешний вечер.

– Лишь для того, чтобы утром вернуться.

– А вам и вправду нужно уходить?

– За неявку я заплачу офицерским патентом. Поймите, до утра мне стоять на страже перед дверями королевской опочивальни! После королевской молитвы меня сменит майор де Бриссак, и тогда я буду свободен.

– Ах, Амори, когда вы говорите о короле, и его дворе, и благородных дамах, я не устаю удивляться.

– Чему удивляться?

– Тому, что вы живете среди всего этого великолепия, а снисходите до жалкой комнатенки в купеческом доме.

– Да, но что я нахожу в этой комнате?

– А вот это всего удивительней. Подумать только, вы, проводящий время в обществе столь красивых и остроумных людей, сочли меня достойной своей любви, меня, тихую серую мышку, затерянную в этом огромном доме, робкую и стеснительную! Это ли не достойно удивления!

– У каждого мужчины свои предпочтения, – ответил двоюродный брат, поглаживая маленькую ручку. – Женщины что цветы. Кому-то нравится огромный сверкающий подсолнух, а кому-то – роза, она большая и яркая, поэтому всегда привлекает взор. А мне по душе малютка-фиалка, что хоронится во мхах, однако радует глаз и на все кругом изливает благоухание. Но, любимая, почему не разгладилась на челе эта складка?

– Я хочу, чтобы отец поскорей вернулся.

– Но почему? Неужели вам так одиноко?

Ее бледное лицо озарила мгновенная улыбка.

– Одиноко мне будет только вечером. Но когда отца нет, у меня тяжело на сердце. Теперь только и слышишь, что о преследовании наших бедных собратьев.

– Ерунда! Дядюшка им не поддастся.

– Он отправился к прево Гильдии торговцев мануфактурным товаром из-за уведомления о приеме на постой драгун.

– Об уведомлении вы мне не говорили.

– Вот оно.

Она встала и взяла со стола лист голубой бумаги, с которого свисала печать красного сургуча. Де Катинат проглядел его, хмуря густые черные брови.

«Настоящим, – гласила бумага, – вы, Теофиль Катинат, торговец сукном с улицы Святого Мартина, уведомляетесь о том, что вам надлежит разместить под своей крышей и кормить вплоть до нового уведомления двадцать драгун из Лангедокского полка Синих драгун во главе с капитаном Дальбером. (Подписано) Де Бопре (королевский комиссар)».

Де Катинату было хорошо известно, что во Франции к такому способу притеснения гугенотов прибегают повсюду, однако он льстил себя надеждой, что его положение при дворе избавит родственника от подобного произвола. Он с гневным восклицанием бросил бумагу на стол.

– Когда они явятся?

– Отец сказал, нынче вечером.

– Ну, долго они тут не пробудут. Я завтра же добьюсь предписания об их переводе. Но солнце скрылось за церковью Святого Мартина, мне уже следовало быть в пути.

– Нет-нет, погодите еще чуть-чуть.

– Хотелось бы сперва дождаться вашего батюшки и поручить вас его заботам – мне боязно оставлять вас одну, когда могут нагрянуть драгуны. Однако, если я не поспею в Версаль, никакие оправдания мне не помогут. Но посмотрите – у дверей остановился какой-то всадник в странной одежде. Может быть, он с вестями от вашего отца.

Девушка живо подбежала к окну и выглянула на улицу, опершись рукою на украшенное серебряными галунами плечо двоюродного брата.

– Ой, – воскликнула она, – я же забыла! Это гость из Америки. Отец говорил, что он сегодня приедет.

– Гость из Америки! – удивленно повторил гвардеец; они оба высунулись из окна.

Всадник, крепкий широкоплечий молодой человек, гладко выбритый и коротко подстриженный, оборотился к дому, разглядывая окна первого этажа, и они увидели его лицо – удлиненное, загорелое, с мужественными чертами. На нем была серая шляпа с мягкими полями необычной, на взгляд парижанина, формы, хотя его темную одежду и ботфорты мог бы носить любой гражданин. Но в целом он являл собой зрелище столь примечательное, что вокруг него успела собраться группа зевак, глазевших с открытыми ртами на его коня и на него самого. Видавшее виды ружье с очень длинным стволом было приторочено за ложу к стремени, так что дуло смотрело в небо у него за спиной. По бокам висели большие черные седельные сумы, а сзади к седлу было приторочено скатанное ярко-красное клетчатое одеяло. Крепкий серый в яблоках конь с блестящими от пота спиной и боками и ссохшейся грязью на брюхе и ногах стоял, чуть согнув колени передних ног, словно у него уже не осталось сил. Однако всадник, убедившись, что не ошибся домом, легко спрыгнул на землю, отвязал ружье, одеяло и сумы, невозмутимо проложил себе дорогу сквозь толпу зевак и громко постучал в дверь.

– Так кто же он? – спросил де Катинат. – Канадец? Я и сам почитай что канадец. Друзей у меня поровну по обе стороны океана. Быть может, я его знаю. Белых лиц в тех краях не так уж много, и едва ли найдется хоть одно от реки Сагеней до озера Ниписсинг, которое я за два года хотя бы раз не встречал.

– Нет, Амори, он из английских колоний, но говорит на нашем языке. Мать у него француженка.

– А как его зовут?

– Эймос. Эймос… Ох уж эти мне имена! Да, вспомнила – Грин. Эймос Грин. Наши отцы – давние партнеры в торговле, вот он и отправил к нам сына, который, насколько я знаю, с рождения жил в краю лесов, – поглядеть людей и большие города. Господи! Что там случилось?

Снизу вдруг донеслись визги и вопли, крик мужчины и топот бегущих ног. В мгновение ока де Катинат был уже на середине лестницы и замер, пораженный тем, что творилось в прихожей.

По обе стороны стояли и что есть мочи вопили две горничные. А между ними топтался старый слуга Пьер, суровый кальвинист, ни разу в жизни не терявший достоинства; сейчас он кружился на месте, размахивая руками, и так орал, что его, верно, было слышно в самом Лувре. А на сером шерстяном чулке, скрывавшем его худосочную икру, повис пушистый волосатый черный шар, являвший взорам один маленький красный глаз да пару блестящих белых клыков, коими он вцепился в чулок. Услыхав крики, молодой чужестранец, вышедший было проведать коня, бросился в дом, оторвал повисшую тварь и, шлепнув ее пару раз по морде, засунул башкой вперед в кожаную суму, из которой она вылезла.

– Не волнуйтесь, – сказал он на отменном французском, – это всего-навсего медвежонок.

– О боже! – воскликнул Пьер, утирая со лба капельки пота. – Из-за него я потерял добрых пять лет жизни! Я был в дверях, кланялся молодому господину, тут эта тварь и набросилась на меня сзади.

– Это моя вина, нужно было потуже затянуть суму. Медвежонок родился в канун нашего отплытия из Нью-Йорка, в четверг тому будет шесть недель. Не с другом ли моего отца, господином Катинатом, я сейчас разговариваю?

– Нет, месье, – ответил гвардеец, все еще стоящий на лестнице. – Дяди сейчас нет, но я, капитан де Катинат, к вашим услугам, а вот мадемуазель Катинат, хозяйка дома.

Чужестранец поднялся по лестнице и приветствовал их с видом человека, который робок, как дикий олень, однако набрался духа довести начатое до конца. Он проследовал было в гостиную, но тут вдруг исчез, только шаги простучали по лестнице. Однако он сразу вернулся с красивой гладкой меховой шкурой в руках.

– Медвежонок – это для вашего батюшки, мадемуазель, – сказал он. – А эту шкурку я привез из Америки вам в подарок. Так, пустяк, может, сгодится на пару мокасин или сумочку.

Адель вскрикнула от удовольствия, погрузив руки в толщу нежного меха. Он заслуживал восхищения, ибо таких роскошных мехов не было ни у одного монарха на свете.

– Ой, какая красота! – воскликнула она. – Скажите, месье, что это за животное и откуда оно?

– Это чернобурая лисица. Я собственноручно убил ее прошлой осенью близ селения ирокезов на озере Онайда.

Девушка прижалась к меху щекой, и по контрасту с его черным отливом ее бледное лицо показалось изваянным из белого мрамора.

– Жаль, что батюшки нету дома, он бы оказал вам радушный прием, месье, – сказала она. – Но я от всего сердца сделаю это за него. Ваша комната – наверху. Если желаете, Пьер вас проводит.

– Моя комната? Для чего?

– То есть как, месье? Вы в ней будете спать.

– Разве я должен спать в комнате?

Де Катинат рассмеялся, видя, как вытянулось у американца лицо.

– Никто не собирается насильно заставлять вас в ней спать, – заметил он. Тот сразу просиял и подошел к окну, которое выходило во внутренний двор.

– Мадемуазель, – воскликнул он, – посмотрите – там береза; если я раскину под ней одеяло, какая комната может с этим сравниться? Зимой, конечно, другое дело, но летом потолок на меня давит, я задыхаюсь.

– Значит, вы не из города? – спросил де Катинат.

– Отец живет в Нью-Йорке, за два дома от Петера Стайвесента, про которого вы, верно, слышали. Отец человек закаленный, у него хватает на это сил, но я… несколько дней пробыть в Олбани или Скенектади для меня уже слишком. Я живу в лесах.

– Не сомневаюсь, что отец позволит вам спать где угодно и делать все, что заблагорассудится, лишь бы вам было хорошо.

– Спасибо, мадемуазель. В таком случае я перенесу вещи во двор и почищу коня.

– Нет-нет, этим займется Пьер.

– Я привык сам ходить за конем.

– Тогда я тоже выйду, – сказал де Катинат, – мне бы хотелось перемолвиться с вами парой слов. Итак, Адель, до завтра, прощайте!

– До завтра, Амори.

Молодые люди вместе спустились по лестнице, и гвардеец проследовал за американцем во внутренний двор.

– Вы долго ехали, – заметил де Катинат.

– Да, от самого Руана.

– Устали?

– Нет, я редко устаю.

– В таком случае побудьте с дамой, пока не вернется ее отец.

– Почему вы меня об этом просите?

– Потому что мне нужно идти, а ей может понадобиться защитник.

Чужестранец ничего не сказал, но согласно кивнул и, сбросив черный плащ, принялся усердно соскребать с коня дорожную грязь.