Втащив де Катината в каноэ, ирокезы не стали издеваться над ним, скорее наоборот. Краснокожим было до такой степени непонятно, почему бледнолицый добровольно отдался им в руки, что они приписали его поступок безумию, каковое неизменно вызывает у индейцев благоговейный ужас и уважение. Они даже не связали его, ибо с какой стати человеку бежать, если он сам пришел к ним. Двое воинов провели руками по его телу, чтобы убедиться, что пленник безоружен, и бросили де Катината на дно лодки подле двух женщин. Затем ирокезы ненадолго пристали к берегу, чтобы оповестить соплеменников, что противнику на помощь движется весь гарнизон Сан-Луи, и затем каноэ снова вынеслось на стремнину. Адель сидела бледная как смерть, руки ее, до которых дотронулся де Катинат, были холодны, точно мрамор.

– Дорогая, – прошептал он, – ну скажи, что с тобой все в порядке… что тебя не тронули!

– Ах, Амори, и зачем ты только приплыл, зачем? Я готова на все, но я не вынесу, если они что-нибудь сделают с тобой.

– Как же можно было оставить тебя одну в лапах у этих дикарей? Я с ума бы сошел!

– Да, но меня утешало, что ты вне опасности.

– Нет, нет, мы столько вынесли вместе – неужели теперь расстаться! Да и что страшного в смерти, Адель, милая? Нужно ли ее бояться?

– Я и не боюсь.

– И я не боюсь. Все будет так, как уготовано Господом, и воля Божья – всегда благо. Если мы останемся живы, у нас будет что вспомнить. Если же суждено погибнуть, мы войдем в другую жизнь рука об руку. Крепись, моя желанная, все будет хорошо!

– Скажите, месье, – прервала молчание Онега, – жив ли мой господин?

– Да, жив, жив и здоров.

– Благодарю, месье. Он – великий вождь, я никогда не жалела и сейчас не жалею, что стала женой человека, кто не принадлежит к моему народу. Моя скорбь – о сыне. Ах, кто вернет мне сына? Он был, как молодое дерево, такой стройный, такой сильный! Никто не мог бегать быстрее, чем он, прыгать дальше, чем он, плавать дольше, чем он. Мы умрем, прежде чем снова взойдет солнце, и сердце мое переполняет радость, ибо я снова увижу моего мальчика.

Гребцы изо всех сил налегали на весла, и вскорости уже добрых десять миль отделяло их от усадьбы Сент-Мари. Здесь индейцы завели каноэ в небольшую протоку на своей стороне реки и выпрыгнули на берег, таща за собой пленников. Девять воинов на плечах понесли лодку в лес и положили там между двумя повалившимися деревьями, забросав сверху ветками. Затем, посовещавшись, ирокезы гуськом выступили в поход. Всего их было пятнадцать человек, восемь шли друг за другом впереди, в середину поместили трех бледнолицых, и семеро замыкали цепочку. Индейцы были вооружены до зубов и быстроноги, как олени, так что о побеге нечего было даже думать. Пленникам не оставалось ничего другого, кроме как идти вперед и терпеливо ждать, что уготовано им судьбой.

Целый день продолжался этот томительный переход. Они пробирались сквозь заросли, ступали с кочки на кочку по бескрайним болотам, огибали синие лесные озера. При их приближении из камыша, тяжело хлопая крыльями, поднимался серый аист или, напротив, скрывался в чаще, где всегда царил полумрак и где лишь стук падающих орехов с дикого каштана и цоканье белок где-то высоко над головой единственно нарушали тишину. Онега проявляла отменную выносливость, как вообще все индейцы, однако Адель, несмотря на опыт прежних пеших путешествий, натерла ногу и к вечеру совсем выбилась из сил. Поэтому де Катинат вздохнул с облегчением, когда за деревьями неожиданно увидел красноватые отсветы большого костра и они вышли к индейской стоянке, куда собралась большая часть воинов, отступивших от Сент-Мари. Здесь же находилось несколько скво, которые прибыли из селений мохоков и каюгов, чтобы быть рядом со своими мужчинами. Вокруг большой поляны индейцы поставили вигвамы, перед каждым горел костер, на котором в котелке, подвешенном к треножнику из палок, готовилась вечерняя еда. Посередине поляны пылал другой, огромный костер, разложенный кольцом. В центре кольца высился столб, к нему было привязано что-то, испещренное красным и черным. Де Катинат поспешил заслонить от Адели столб, чтобы она ничего не увидела, но было поздно. Молодая женщина вздрогнула, закусила губу, но не издала ни звука.

– Значит, уже начали, – хладнокровно заметила Онега. – Ну что ж, теперь наша очередь. Покажем им, как надо умирать.

– Пока они нас не тронули, – сказал де Катинат. – Может, хотят получить за нас выкуп или обменять на своих?

– Не утешайте себя этой надеждой, – покачала головой индианка. – Когда ирокезы так обходительны, как сейчас, это верный знак, что для вас приготовлена особая пытка. Мадам достанется в жены кому-нибудь из вождей, но мы оба умрем, поскольку вы – воин, а я слишком стара для скво.

В жены ирокезу! Эти слова отозвались в сердце молодых супругов такой пронзительной болью, какую не причинила даже мысль о смерти. Де Катинат уронил голову на грудь, зашатался и упал бы, если бы Адель не схватила его за руку.

– Не бойся, дорогой! – прошептала она. – Что угодно, только не это! Клянусь, я не переживу тебя. Может, это грех – так говорить, но если смерть не придет ко мне, я приду к смерти.

Де Катинат смотрел на милое, нежное лицо, видел, как на нем проступает непреклонная решимость, и понял, что будет так, как она сказала. Что бы ни случилось, в последнюю минуту она не допустит такого унижения. Разве прежде он мог помыслить, что доживет до того времени, когда будет счастлив услышать, что жена его умрет.

Как только они приблизились к становищу, навстречу им бросились скво и воины. Пленники шли между двумя рядами ухмыляющихся, кривляющихся, вопящих рож. Отстраняя беснующуюся толпу, стража отвела их в стоящую поодаль хижину. Там было пусто, если не считать ивняковой верши у стены и груды тыкв в углу.

– Сейчас явятся вожди, будут решать, что с нами делать, – сказала Онега. – Вот и они! Нам придется убедиться в правоте моих слов, ибо я знаю обычаи своего народа.

На пороге появился старый вождь в сопровождении двух воинов помоложе и голландца-полукровки, который командовал осадой Сент-Мари. Они оглядели пленников и начали перебрасываться отрывочными гортанными фразами. Изображения сокола, волка, медведя и змей на нарядах индейцев указывали на принадлежность к тому или иному великому племени, входящему в Союз. У полукровки была во рту глиняная трубка, что не мешало ему говорить больше других, отстаивая, очевидно, свое мнение перед одним из двух воинов, который, похоже, постепенно соглашался с ним. Под конец старый вождь веско произнес несколько слов, и дело, судя по всему, было решено.

– А ты, старая ведьма, – сказал Бастард по-французски, обращаясь к мадам де Лану, – тебя сегодня ночью хорошенько проучат, чтобы знала, как быть заодно с врагами собственного народа.

– Жалкий ублюдок! – бесстрашно отвечала старая индианка. – Сними шляпу, когда разговариваешь с той, в чьих жилах течет благородная кровь онондогов. Какой из тебя воин? За тобой шла тысяча, а ты не сумел захватить один дом, защищаемый горсткой работников. Ничего удивительного, что народ твоих предков отверг тебя! Тебе только бусы вязать или играть в сливовые косточки. Помяни мое слово, однажды тебе попадется на пути настоящий мужчина – и на племя, которое приняло тебя, падет бесчестье!

Индианка говорила ровно, цедя слова сквозь зубы, обливая противника холодным презрением. И без того недоброе лицо полукровки побагровело от злости. Он шагнул к Онеге, схватил ее руку и сунул указательный палец в чашечку трубки. Та не отдернула руку, вообще не сделала ни малейшего движения, только застыла с каменным лицом, глядя сквозь открытую дверь на предвечерний солнечный свет и кучки беседующих индейцев. Изверг зорко следил за пленницей, надеясь увидеть, как дрогнут ее губы, и услышать вскрик боли, но напрасно. С проклятием отбросив руку женщины, он вышел из хижины. Онега сунула обожженный палец за пазуху и рассмеялась.

– Ничтожество! Даже пытать не умеет. Уж у меня бы он не вытерпел. Однако, месье, вы побледнели!

– От такого изуверства побледнеешь. Ах, если бы нам встретиться в честном поединке, я со своей шпагой, а он с любым оружием, на выбор! Негодяй заплатил бы мне за все собственной кровью!

Индианка, казалось, была удивлена.

– Странно, вы переживаете за меня, когда вам грозит та же участь.

– Ах, если бы!..

– Мы оба умрем у того столба. А ее отдадут этому псу.

– Адель, что же мне делать? – Де Катинат едва не рвал на себе волосы от сознания собственного бессилия.

– Амори, не бойся, милый. Мое сердце не дрогнет. Что значат муки смерти, если она наверняка соединит нас?

– Вождь помоложе выгораживал вас. Великий Мануту наслал на бледнолицего безумие, говорил он, иначе зачем бы ему плыть к каноэ. Если племя казнит безумца, то придет беда. Бастард ответил, что у бледнолицых любовь часто переходит в безумие, что только любовь и заставила вас отдаться им в руки. После чего и решили, что вы умрете, а женщина перейдет в его вигвам, ибо отрядом командовал он. Что до меня, то их сердца давно ожесточились, я умру от сосновой лучины.

Де Катинат мысленно просил Бога дать ему силы встретить смертный час, как подобает солдату и дворянину.

– И когда это будет?

– Минута близится. Они пошли распорядиться насчет последних приготовлений. Но у вас еще есть время, ибо первой на пытку пойду я.

– Амори, мы должны умереть сейчас, вместе! – воскликнула Адель, обвивая руками шею мужа. – Если это грех, то такой, который нам простится. Оставим этих ужасных людей и этот ужасный мир. Пойдем туда, где нас ждут покой и согласие.

Глаза индианки загорелись.

– Ты хорошо сказала, Белая Лилия! Не дай сорвать себя им на потеху! Видишь, как окрасились светом костра деревья? Слышишь эти завывания? Они жаждут вашей крови. Если вы сами прервете свою земную жизнь, они лишатся удовольствия поглазеть на кровавое представление, а вождю не достанется новая женщина. Вы победите их. Ты правильно сказала, Белая Лилия. У вас одна верная дорога.

– Но как нам выйти на нее?

Онега бросила быстрый взгляд на двух воинов, стоящих на страже у входа в хижину. Их внимание было целиком поглощено приготовлениями к чудовищному ритуалу. Она порылась в складках своего просторного платья и достала маленький двухствольный пистолет с двумя курками в виде крылатых драконов. На первый взгляд он выглядел сущей безделушкой, сработанной каким-нибудь искуснейшим парижским оружейником: тончайший резной орнамент, ажурная гравировка, изящная инкрустация. Ради красоты де Лану и приобрел пистолет во время последнего визита в Квебек. Тем не менее оружие есть оружие и может быть использовано по прямому назначению, вдобавок оба ствола заряжены.

– Для себя приберегала, – шепнула Онега, незаметно кладя пистолет в руку де Катинату. – Но сейчас передумала. Пусть посмотрят, как умирают онондоги, и убедятся, что я достойна крови вождей, что течет в моих жилах. Берите, берите! Я все равно им не воспользуюсь – разве что всажу обе пули в сердце этому голландскому отродью.

Де Катината охватила радость, когда он почувствовал в руке оружие. Вот он, ключ к вратам успокоения. Адель тихо рассмеялась и потерлась щекой о его плечо.

– Прости меня, дорогая, – прошептал он.

– Простить? За что? Я благословляю тебя. Я люблю тебя всем сердцем и душой. Обними меня покрепче, милый, и помолимся, прежде чем…

Они оба упали на колени. В эту минуту в хижину вошли трое индейцев и что-то сказали своей соотечественнице. Та поднялась с улыбкой.

– Все готово, они ждут меня. Я знаю, как исполнить свой долг. Прощай, Белая Лилия, и вы, месье, прощайте! Вспоминайте Онегу!

Она улыбнулась еще раз и величественной походкой, как королева, идущая к трону, вышла в сопровождении воинов из хижины.

– Пора, Амори! – шепнула Адель, закрыв глаза и прильнув к мужу.

Он поднял пистолет и тут же выронил его из рук. Затаив дыхание, он жадным взглядом уставился на дерево, стоявшее недалеко перед входом в хижину. Это был старый, искривленный, сучковатый бук, весь покрытый мхом и лишайниками, кора у него потрескалась и длинными клочьями спадала вниз. Футах в десяти от земли ствол раздваивался, и в развилине вдруг появилась большая красноватая рука. Человек, прячущийся за стволом, энергично махал ею. Морщинистое лицо цвета красного дерева, кустистые брови, некрупные поблескивающие глаза не оставляли никаких сомнений. Это был не кто иной, как капитан Эфраим Сэвидж из Бостона!

В этот момент удивленные, обрадованные пленники услышали протяжный свист, и каждый куст, каждый бугор, каждая куча валежника заполыхали огнем. Отовсюду разносился треск выстрелов. Свистели пули, косили растерявшихся, орущих дикарей, настигали их тут и там. Как подкошенные рухнули часовые, кинувшиеся было в хижину, чтобы прикончить свои жертвы. Индейцы метались по поляне, но везде их встречала смерть. Найдя наконец брешь в кольце атакующих, они бросились в нее, как стадо баранов в распахнутые ворота, и сломя голову устремились в лес. Огонь канадцев преследовал их до тех пор, пока не был дан сигнал отбоя.

Оставался только один человек, который не спешил бежать с поля брани. Обуянный жаждой мести, Бастард Брабантский позабыл о личной безопасности. Подскочив к Онеге, он с размаху вонзил ей в голову тяжелый томагавк. Потом, издав воинственный клич и потрясая в воздухе окровавленным оружием, он ринулся к хижине, где находились еще не успевшие встать с колен пленники. Де Катинат увидел бегущего, и сумасшедшая радость засверкала в его глазах. Он поднялся навстречу противнику и, едва тот перелетел через порог, выстрелил из обоих стволов прямо в лицо выродку.

Перепрыгивая через груду корчащихся в предсмертных муках тел, канадцы один за другим заполняли хижину. Де Катинат и его жена чувствовали на ладонях тепло дружеских рук, видели улыбающиеся и такие близкие лица Эймоса Грина, Эфраима Сэвиджа, Дулута. Наконец-то Адель и Амори обрели долгожданный мир и покой!

Так закончились труды и тревоги долгого путешествия наших изгнанников. Зиму они мирно перезимовали в форте Сан-Луи, а по весне, когда ирокезы перенесли военные действия в верховья Святого Лаврентия, добрались до английских колоний и оттуда спустились по Гудзону в Нью-Йорк, где их радушно приветила семья Эймоса Грина. Близость молодых людей, скрепленная общими приключениями и воспоминаниями о них, переросла в тесную дружбу, и вскорости они стали партнерами в торговле пушниной. Постепенно имя француза сделалось так же известно в отрогах Аппалачей, в Мэне и в предгорьях Аллеган, как некогда было известно в салонах и аллеях Версаля. Со временем он построил себе дом на острове Статен, что напротив Манхэттена, там обосновались многие такие же, как он сам, изгнанники. Значительную часть доходов от пушной торговли он тратил на помощь своим братьям-гугенотам. Эймос Грин женился на девушке из семьи голландца в Скенектади, которая стала неразлучной подругой Адели. Замужество это еще более укрепило узы любви, связывающие оба семейства.

Что до капитана Эфраима Сэвиджа, он благополучно возвратился в любимый им Бостон, где сбылась его заветная мечта: на холме в северной части города он построил себе хороший кирпичный дом, откуда часами наблюдал за судами на реке и в заливе. Он пользовался немалым уважением у горожан, они избрали его в муниципалитет и доверили командование большим кораблем, когда сэр Уильям Филс пошел походом на Квебек, затем лишь, правда, дабы убедиться, что «старого льва» Фронтенака не удастся выкурить из его логова. Так, почитаемый окружающими, старый моряк дожил до весьма преклонного возраста, захватив изрядную часть нового столетия и успев собственными слабеющими глазами увидеть, как прирастало величие его страны.

Господский дом в Сент-Мари был вскорости восстановлен в прежнем своем великолепии, однако хозяин его с того дня, как потерял жену и сына, изменился до неузнаваемости. Де Лану высох, озлобился, утратил великодушие и обходительность. То и дело с горсткой подручных он совершал набеги на лесные селения ирокезов и творил такое, что не уступало самым диким их выходкам. Однажды он и его люди ушли в очередной поход, и никто из них не вернулся. Среди множества тайн, которые хранят девственные леса французской Канады, по сию пору остается неразгаданной судьба Шарля де Лану, хозяина сеньории Сент-Мари.