К последней четверти семнадцатого столетия во Франции вряд ли было какое-нибудь важное ремесло, в котором гугеноты при всей их малочисленности не преуспели бы. Суконные мануфактуры на севере и юго-востоке страны, выделка саржи и другой легкой материи в Лангедоке, льняного полотна в Нормандии и Бретани, шелков и бархата под Туром и Лионом, стеклодувни в той же Нормандии, бумагодельни в Оверне и Ангумуа, ювелирные мастерские в Иль-де-Франс, кожевничество в Турени, железное производство в Седане – всем этим преимущественно владели и управляли гугеноты. Многочисленные церковные праздники, установленные католическим календарем, ставили их соперников в невыгодное положение. Подсчитано, что протестанты трудились 310 дней в году, тогда как остальные их соотечественники только 260.
Значительная часть гугенотов-беглецов была схвачена, брошена в тюрьмы, сослана на каторгу. И все же не менее 100 000 человек обосновались в Голландии и Фрисландии, 25 000 – в Швейцарии, 75 000 – в Германии, 50 000 – в Англии. Иные сумели добраться даже до мыса Доброй Надежды, где и поселились в Парле и его окрестностях.
Изгнанники способствовали как развитию ремесел, так и росту военной мощи в странах, которые дали им прибежище. Французы обучали полки Петра Великого. Граф-гугенот стал в Дании главнокомандующим, бранденбургская, а затем и английская армия воевала под началом Шомбера. Три полка, сформированные из гугенотов, состояли на службе Вильгельма III Оранского.
В Англии изгнанники занялись кто чем. В Спитлфилдсе трудились шелкодельцы, в Бидерфорде – хлопкопрядильщики, искусные умельцы-гобеленщики процветали в Эксетере, в Тонтоне отличались чесальщики, в Норидже – изготовители кирзового товара. Много гугенотов было среди кентерберийских ткачей, среди шляпников Уонд-суорта, парусных мастеров Ипсуича, ситценабивщиков в Бромли. Другие изготовляли стекло в Сассексе, бумагу – в Ливерстоке, батист – в Эдинбурге.
Первые французские протестанты бежали в Америку за двадцать лет до отмены Нантского эдикта и основали колонию на острове Статен. Большая группа изгнанников прибыла в Бостон в 1684 году. Решением Законодательного собрания Массачусетса им было выделено в Оксфорде 11 000 акров земли. Колонии гугенотов возникли также в Нью-Йорке и на Лонг-Айленде, а несколько позже – в Виргинии (поселение Монакан), в Мэриленде и Южной Каролине (поселения на реке Санти и в Оринджберге).
Лишь нашему веку выпало очистить от наветов жизнь мадам де Ментенон, восстановить ее доброе имя и показать такой, какой она была на самом деле, – чистой женщиной и преданной супругой. Авторы мемуаров в семнадцатом столетии были несправедливы к ней, ибо у большинства из них, как, например, у герцога Сен-Симона де Рувруа и у принцессы Елизаветы Баварской, были личные резоны не любить ее. Отличное описание подлинного характера и поступков мадам де Ментенон можно найти в «Исторических штудиях» доктора Доллингера. Она была замечательной женой Людовику, без устали ухаживала за ним все тридцать лет их брака, неизменно побуждала короля к добрым делам, кроме дел, касающихся гугенотов, и скончалась вскоре вслед за мужем.
После триумфа соперницы мадам де Монтеспан вела жизнь в роскоши и довольстве, свободно распоряжаясь значительным содержанием, великодушно жалуемым ей королем. Она взяла от этого мира все, что он мог дать. Однако в конце концов надела власяницу и вериги, дабы уготовить себе место в мире ином. Ее страх перед смертью не знал границ. Во время грозы она, бывало, усаживала на колени ребенка в надежде, что его невинность защитит ее от молнии. Спала она всегда при свечах, вся комната была уставлена свечами, а у постели неизменно находились горничные. Когда же подступило неизбежное, мадам де Монтеспан завещала свое тело фамильной усыпальнице, сердце – аббатству Ла-Флеш, а внутренности – обители Мену под Бурбоном. Железный ларец с последними был передан какому-то земледельцу с наказом отвезти в монастырь. По дороге тот, однако, из любопытства заглянул внутрь и, увидев содержимое, подумал, что над ним подшутили, и опорожнил ларец в лужу. Мимо проходил свинопас со своим стадом, и так случилось, что, по выражению миссис Джулии Пардоу, «за несколько минут самые отвратительные животные на свете пожрали часть останков самой гордой женщины на земле».
Людовик правил более пятидесяти лет, которые составили самую блистательную эпоху французской истории, и умер, оплакиваемый многими, в 1715-м.
Один за другим до срока сходили в могилу те, кого он любил: его брат, сын, двое внуков, их жены и напоследок любимый правнук. В конце концов у престарелого, едва передвигающегося монарха, затянутого тем не менее в корсет и нарумяненного, остался на руках младенец, герцог Анжуйский, единственный родственник в третьем колене, могущий продолжить его род. 20 августа 1715 года у Людовика открылась старческая гангрена, постепенно захватившая всю ногу, и 30 августа наступил роковой исход. Последние слова умирающего достойны всего самого лучшего, что было в этом человеке: «Господа, я хочу просить у вас прощения за дурной пример, какой я вам подал. Я должен от всего сердца поблагодарить вас за то, что вы служили мне, а также за вашу привязанность и верность, каковую я всегда чувствовал. Прошу вас проявить ту же верность и рвение в отношении моего потомка. Прощайте, господа! Я знаю, что наше расставание горько не только для меня, но и для вас. Постарайтесь простить мне все! Верю, что, когда я уйду, вы иногда вспомните обо мне».