На что Шарль де Лану был закаленным человеком и никогда не терял самообладания, но и у него вырвались стон и негромкое проклятие, когда он увидел свою жену-индианку в лапах ее сородичей, от которых она вряд ли могла ждать пощады. Но даже в такой момент ему не изменила порожденная старомодная учтивость в отношении гостя. Он обернулся к де Катинату и хотел было выразить ему свое сочувствие, но услышал стук раскидываемых предметов, что-то затмило на мгновение свет в окне, – молодого гвардейца и след простыл. Оказывается, не говоря ни слова, он перекинул через подоконник стремянку и с сумасшедшей скоростью спустился по ней вниз. Коснувшись земли, он дал товарищам знак поднять лестницу, а сам кинулся в воду и поплыл к каноэ. У него не было никакого оружия, никакого плана действий, одна мысль владела им – в час опасности его место рядом с нею. У них одна судьба. Рассекая сильными руками воду, он поклялся себе: что бы ни ожидало их впереди – жизнь или смерть, они навсегда будут вместе.

Помимо Катината, был еще один человек, чье понимание долга тоже заставило поступиться личной безопасностью. Как скупец, не могущий налюбоваться своими сокровищами, францисканец целый день не сводил глаз с де Катината. Им тоже владела одна-единственная мысль: как бы дурное семя в образе этого еретика не проросло, не дало побеги, каковые заглушат виноградник Святой Церкви, столь ревностно возделываемый им. Всепоглощающее желание – не упустить заветную добычу – мгновенно перевесило все страхи, когда он узрел, что гугенот выскочил в окно. Скатившись по стремянке, святой отец тоже кинулся в воду вслед за своей жертвой.

Столпившимся у окна предстало удивительное зрелище. Посередине реки – каноэ с краснокожими воинами и двумя женщинами. Мощно выбрасывая вперед руки, с каждым взмахом вынося из воды плечи, к лодке плывет молодой человек. За ним поспешает монах – тонзура, откинувшийся капюшон и длинная ряса, стелющаяся по поверхности воды. В своем религиозном рвении несчастный не рассчитал, однако, силы. Он был неплохим пловцом, но ему мешало неудобное тяжелое одеяние. Все медленнее и медленнее делаются его движения, все ниже и ниже клонится голова, и вот, воздев руки и возглашая: «In manus tuas, Dominel!»[148] – он погружается в воду и исчезает из виду. Через минуту свидетели этой сцены, охрипшие от напрасных призывов к пловцам вернуться назад, увидели, что де Катината втянули в каноэ, и, развернувшись, оно проследовало вверх по реке.

– Боже ты мой! – едва выдохнул Эймос. – Сам отдался им в руки. Теперь ему крышка!

– Всякого навидался за сорок лет, – заметил Дулут, – но чтобы такое…

Де Лану забрал понюшку из золотой табакерки и тонким кружевным платочком смахнул крошки с груди рубашки.

– Месье де Катинат поступил, как истый француз, – сказал он. – Будь я помоложе лет на тридцать, мы поплыли бы вместе.

Дулут огляделся, покачал головой.

– Теперь нас всего шестеро. Боюсь, они опять что-нибудь затевают. Совсем притихли.

– Да они же уходят! – воскликнул цензитарий, выглядывавший из бокового окна. – К чему бы это? Пресвятая Дева, неужто мы спасены?! Глядите, валом к реке валят. Не иначе высмотрели что-то, руками машут. Забеспокоились.

– Опять это голландское отродье в серой шапке! – подосадовал старый моряк. – Пальнуть бы по нему, да пороху жалко – далековато.

– Однажды мне удалось попасть в цель на таком расстоянии, – сказал Эймос, просовывая свое длинноствольное ружье в щель забаррикадированного окна. – Всю свою зимнюю добычу отдам, лишь бы уложить прохвоста.

– Мой мушкет бьет на сорок шагов ближе, – заметил Дулут. – Но я видел такие дальнобойные ружья у англичан.

Эймос поставил ложе в устойчивое положение, тщательно прицелился и выстрелил. Его товарищи хором выразили свое одобрение. Бастард Брабантский упал, однако через несколько мгновений снова был на ногах и вызывающе тряс кулаком.

– Проклятие! – вырвалось у Эймоса по-английски. – Пуля, она на излете его достала. А это все равно что камушком попасть.

– Не богохульствуй, Эймос, дружок. Может, еще разок попробовать? Вот тебе порох. Ружьишко-то небось, выдержит?

Молодой охотник насыпал вдосталь пороху на полку, выбрал в сумке круглую пулю потяжелее, но, когда выглянул из окна, Бастард со своими подручными уже исчез. На реке виднелось каноэ с пленниками, мчащееся в южном направлении с такой скоростью, какую только могли сообщить ему двадцать весел, но, помимо этой удаляющейся темной черточки, на синей ленте реки никаких признаков присутствия противника канадцы не заметили. Краснокожие сгинули как дурной сон. Печальная картина развернулась перед горсткой храбрецов: изрешеченный свинцом палисад, двор, усеянный трупами, сожженные, с провалившимися крышами дома работников поодаль. Но все так же, купаясь в солнечном свете, безмолвно стоял вокруг лес, спокойный и величавый, будто не исторгнувший из себя совсем недавно стаю исчадий ада.

– Клянусь честью, кажется, они ушли! – воскликнул сеньор.

– Как бы это не было очередной уловкой с их стороны, – возразил Дулут. – С чего бы им бежать? Шестьдесят человек положили, а уж с шестерыми и подавно бы справились.

Вдруг работник, стоящий у другого окна, упал на колени и, воздев руки и обратя закопченное порохом лицо к небесам, принялся творить благодарственную молитву. Остальные тоже бросились к этому окну, раздались радостные восклицания. В нижнем колене реки показалась целая флотилия лодок. Поблескивали на солнце мушкеты и воинская амуниция. Шестеро уцелевших уже различали белые мундиры солдат регулярных частей, буро-зеленые блузы охотников-звероловов, кричащие цвета одеяний гуронов и алгонкинов. Рассеянные по всей ширине водного потока, лодки приближались, увеличивались в размерах, тогда как у южной излучины ирокезское каноэ превратилось в движущуюся точку и вскоре растаяло в тени деревьев. Еще минута – и канадцы, размахивая шляпами, высыпали на берег, и вот уже днища первых лодок спасителей заскрежетали о прибрежную гальку. На носу передней сидел сухонький морщинистый человек в большом темно-русом парике, на коленях у него лежала рапира с позолоченным эфесом. Как только киль коснулся дна, он выпрыгнул из лодки, прошел в ботфортах по мелководью и бросился в объятия де Лану.

– Дорогой Шарль! – воскликнул он. – Ты сражался как герой. Как, вас только шестеро? Ну и ну! Умылись, значит, кровью, защищая усадьбу.

– Я знал, что ты не бросишь в беде старого товарища, Шабли! Усадьбу-то мы спасли, но какой ценой! Убит мой сын, а жена – вот в том каноэ у ирокезов.

Комендант форта сжал руку друга, молча выражая свое сочувствие.

– Лодки прибыли к нам в целости и сохранности. Ирокезы только одну захватили, на ней весло сломалось. Трое с нее утонули, двое захвачены в плен. Как я понимаю, помимо твоей супруги, там была французская дама?

– Да, ее муж тоже в плену.

– Бедняги! Ну что ж, если у тебя и твоих друзей есть еще силы, мы немедленно пускаемся в погоню. Десяток моих людей останутся сторожить дом, их лодка – к вашим услугам. Поспешим же – и вперед! Жизнь несчастных на волоске!