Захват ирокезами нижней части господского дома объясняется весьма просто. Часовые, поставленные у окон по фасаду, сочли, что оставаться на посту, в то время как на задах решаются судьбы их жен и детей, выше всяких человеческих сил. На дворе было тихо, казалось, что индейцы, как и канадцы, целиком поглощены происходящим на берегу. Так и случилось, что часовые постепенно, один за другим, перебрались на другую половину, вместе с остальными радовались удачному пушечному выстрелу, сделанному старым моряком, и так же горевали, когда второе каноэ, точно гончая, пустилось по течению в погоню за беглецами. Во главе индейцев стоял такой же искушенный и хитрый воин, как и Дулут. Спрятавшись за оградой, он не спускал глаз с дома – так собака стережет крысиную нору – и первый увидел, что часовые покинули свой пост. С десятком соратников он прикатил из лесу бревно, беспрепятственно пересек двор и протаранил дверь. Удар был настолько сильный, что перекладина, которой заложили дверь, переломилась, скобы и петли были выдернуты из гнезд. Двух зазевавшихся часовых тут же, в коридоре, скальпировали. Весь первый этаж оказался теперь захвачен индейцами, де Катинат и монах были отрезаны от соотечественников.

Как уже говорилось, дома в Канаде строили так, чтобы отразить возможное нападение краснокожих, поэтому у осажденных даже сейчас оставалась надежда на спасение.

К окну, выходящему на реку, у них была приставлена легкая запасная лестница, которую в случае необходимости поднимали наверх. Де Катинат кинулся к дому, ощупью прошел в темноте вдоль стены. Стремянки не было.

Сердце его упало. Куда бежать? Где искать спасение? Лодка разбита. Между ними и лесом лежит двор, по которому снуют индейцы. Они с монахом были в западне. В ушах звенели крики краснокожих. Ирокезы, правда, еще не заметили двух бледнолицых, но еще несколько минут – и они неминуемо попадут в их лапы. Вдруг откуда-то сверху, из темноты, послышался негромкий голос.

– Давай-ка ружье, друг! Сдается мне, под окном бродит какой-то богохульник.

– Это я, Эймос, я! – отозвался де Катинат. – Спускай лестницу, иначе мы погибли!

– Осторожно; может, ирокезы что подстроили, – раздался голос Дулута.

– Ручаюсь, что нет, – ответил Эймос и спустил стремянку.

Как только де Катинат и монах начали взбираться по лестнице, из дома на берег с гиканьем выскочили ирокезы. Сверху прогремели два выстрела, и кто-то тяжело, точно рыбина, плюхнулся в воду. В ту же минуту де Катинат и монах были среди своих, после чего стремянку быстро втянули в окно.

Теперь только горстка храбрецов удерживала последний оплот обороны – верхний этаж. Из всех защитников усадьбы осталось всего лишь девять человек: сам сеньор, Дулут, два американца, монах, де Катинат, Терье-мажордом и двое работников. Всех их, измученных, израненных, обожженных пороховым дымом, переполняла отчаянная, бездумная отвага людей, которые знают, что лучше умереть, чем сдаться в плен. В залу, где они собрались, вела каменная лестница прямо из кухни, и последний марш хорошо простреливался из-за дверного проема, забаррикадированного сейчас двумя тяжелыми матрацами. Хриплый шепот и щелканье затворов внизу говорили, что ирокезы готовятся к решающей атаке.

– Поставьте фонарь у двери, вот сюда, чтобы на лестницу падал свет, – сказал Дулут. – Одновременно вести огонь отсюда могут только трое. Остальные будут заряжать мушкеты. Господин Грин, не угодно ли занять позицию рядом со мной? Станьте на одно колено. И ты, Жан Дюваль, тоже. Приготовиться! Сейчас они пойдут.

Снизу послышался пронзительный свист, забряцало оружие, и в одно мгновение лестница заполнилась прыгающими через несколько ступеней темными фигурами. Бах-бах-бах! – раздались почти одновременно три выстрела, потом еще раз и еще: бах-бах-бах! Дым в низкой зале стоял столбом. Заряжающие подавали мушкеты стрелкам почти вслепую, и те, похоже ничего не видя, хватали их наугад. Никому из ирокезов не удалось прорваться к баррикаде, и на лестнице стояла полная тишина, только с нижнего этажа доносились словно бы зубовный скрежет и стоны. Канадцы прекратили стрельбу. Никого из них даже не поцарапало.

Когда рассеялся дым, они увидели, каким убойным оказался огонь на столь близком расстоянии. Было сделано всего девять выстрелов, а на ступенях лежало семь индейцев. Пятеро были совершенно неподвижны, двое пытались сползти вниз к своим. Дулут и цензитарий приложили мушкеты к плечу, и оба раненых замерли навсегда.

– Клянусь святой Анной! – воскликнул Дулут. – Если краснокожим достанутся наши скальпы, то за большую цену! После сегодняшней переделки десяткам скво придется оплакивать своих мужчин.

– Да-да, дикари вряд ли забудут, как их привечали в Сент-Мари, – заметил старый аристократ. – Дорогой де Катинат, позвольте еще раз выразить глубокое сожаление по поводу неудобств, которые пришлось испытать вам и вашей жене. Вы были столь любезны, что навестили нас, и вот – пожалуйста! Надеюсь, мадам и остальные женщины уже добрались до Сен-Луи и пребывают в добром здравии.

– Надеюсь, что Господь даровал им безопасность, сударь! И все же я не успокоюсь, пока снова не увижу ее.

– Коли они уже там, то мы можем рассчитывать к утру на помощь, если, конечно, продержимся до утра. Комендант Шабли не из тех, кто бросает в беде старого товарища.

После прерванной вчерашним утром партии в пикет нетронутыми лежали на столе колода карт и аккуратно сложенные лесенкой взятки. Но на другом его краю стояло нечто гораздо более привлекательное для людей, у которых целый день маковой росинки во рту не было, – остатки завтрака. Даже перед лицом смерти природа берет свое. Проголодавшиеся с аппетитом накинулись на хлеб со свининой и холодную утку. У нескольких бутылок, батареей стоящих на буфете, быстро отбили горлышки, и в истомившиеся от жажды глотки щедро полилось вино. За пиршеством защитники усадьбы не забыли, однако, поочередно выставлять дежурных у двери, дабы не быть снова застигнутыми врасплох. С нижнего этажа по-прежнему доносились хриплые выкрики и подвывание, словно там набилась целая стая волков, но на лестнице, если не считать неподвижных тел, было пусто.

– Больше не сунутся, – уверенно произнес Дулут. – Мы их здорово проучили.

– Да, но вдруг они подожгут дом?

– Пусть попробуют, – возразил мажордом. – Господская усадьба как-никак из камня сложена, не то что прочие дома. Только стропила деревянные.

– Тише! – воскликнул Эймос, поднимая руку. Крики внезапно замерли, и вместо них осажденные услышали глухие, тяжелые удары по дереву.

– Что бы это могло быть?

– Неужели опять что-нибудь удумали?

– Весьма сожалею, господа, – заметил де Лану, даже в столь чрезвычайных обстоятельствах не расстающийся с манерами бывалого придворного, – но мне кажется, что эти негодяи усвоили еще один урок нашего друга. По-моему, они разбивают в погребах бочонки с порохом.

Дулут неуверенно покачал головой:

– Не в их это правилах – разбазаривать порох. Слишком дорогое удовольствие. Слышите?

Выкрики внизу возобновились, но сейчас в них зазвучало что-то разгульное, буйное, и они стали перемежаться пением и взрывами хохота.

– Понятно, они разбивают бочонки с бренди! – поморщился Дулут. – Теперь перепьются, начнут лютовать.

В этот момент гомон туземцев прорезал пронзительный крик о пощаде. Канадцы с ужасом переглянулись. Снизу донесся запах горелого мяса и душераздирающий вопль. Постепенно он слабел и в конце концов стих.

– Кто это? – еле выговорил де Катинат; кровь застыла у него в жилах.

– Кажется, Жан Корбе.

– Упокой Господи душу его! Кончилась у человека смертная мука. Но нам покоя не дождаться… Стреляйте! Стреляйте же, черт побери!

К основанию лестницы выпрыгнул человек и, размахнувшись, кинул что-то в дверь. Это был голландец-выродок. Эймос не мешкая спустил курок, но тот уже отпрыгнул за угол. Брошенный предмет шлепнулся к их ногам и покатился по полу.

– Ложись! Граната! – крикнул де Катинат.

Предмет остановился подле Дулута, и он ясно видел, что это такое.

– Нет, не граната. Это все, что осталось от Жана Корбе, – вымолвил он наконец и, сдернув со стола скатерть, набросил ее на окровавленный ком.

Четыре долгих часа продолжались в погребах пение, пляски и всеобщее буйство, воздух был пропитан запахом спиртного. Не раз и не два дикари затевали ссоры и драки, временами казалось, что они и думать забыли о том, что наверху засел враг, но осажденные быстро убедились, что их держат под наблюдением и рассчитывать на беззаботность индейцев не приходится. Терье-мажордом неосторожно оказался между бойницей и лампой и был сражен наповал пулей, пущенной со двора. Едва избежали подобной участи Эймос и хозяин усадьбы, так что канадцы вынуждены были загородить все окна, за исключением выходящего на реку. По мере того как светало, то один, то другой из европейцев подходил к нему и, не опасаясь за свою жизнь, всматривался в даль в надежде увидеть долгожданное подкрепление.

Сначала на востоке словно бы протянулась тонкая перламутровая нить, потом ее сменила розоватая ленточка, которая росла, разворачивалась, ширилась, и вот уже мягкий утренний свет залил половину небосклона, окрашивая края проплывающих облаков. Лес утопал в сероватой дымке, лишь кое-где неясными островками посреди мглистого моря выступали верхушки вековых дубов. Постепенно пелена рассеивалась, реденькие клочья тумана таяли и пропадали, из-за леса выглянул яркий краешек светила, и солнечные лучи заиграли на бронзе, багрянце и золоте увядающей листвы и на синей глади реки, которая, извиваясь, уходила вдаль. Де Катинат стоял у окна, вдыхая животворный смолистый запах хвои, перемешанный с густым влажным запахом сырой земли, и тут его взгляд упал на темную точку, приближающуюся с севера по реке.

– Лодка! – воскликнул он.

Через секунду все сгрудились у окна.

– Вам что, жить надоело?! – сердито закричал Дулут, расталкивая их. – И кто за дверью следить будет?

– Есть, сэр! – откликнулся капитан Эфраим, без перевода понявший француза. – Негоже без вахтенного на палубе. Эймос, друг, приляжем на тот случай, если сунутся.

Оба американца и старый пионер укрылись за баррикадой, тогда как остальные вперились в приближающееся суденышко.

– Это ирокезское каноэ! – со стоном произнес единственный из оставшихся в живых работник.

– Не может быть!

– Увы, ваше превосходительство, я не ошибся. Причем то самое каноэ, которое прорвалось сквозь наш огонь.

– Гм, возвращаются назад? Значит, они не догнали женщин?

– Надеюсь… Прошу прощения, сеньор, мне кажется, сейчас в лодке больше народу, чем когда они туда поплыли.

Затаив дыхание, горстка осажденных следила, как скользило по воде каноэ, вздымая по обе стороны облака пены и оставляя позади развильчатый след. Лодка была явно перегружена, но им вспомнилось, что индейцы подобрали много раненых. Все ближе и ближе подходило каноэ, и когда оно поравнялось с домом, гребцы круто развернули его и, подняв весла, издали торжествующий клич. На корме, обращенной к канадцам, сидели две женщины. Даже издали нельзя было не узнать прелестное бледное личико Адели и смуглое гордое лицо Онеги.