Положение осажденных было чрезвычайно серьезное.

Если бы пушки попали к индейцам, дальнейшее сопротивление оказалось бы напрасным, но благодаря присутствию духа у Дулута осажденные избежали этого. Два других орудия, установленные в стене, выходящей к реке, а также лодки оставались в руках защитников усадьбы, поскольку доступ к ним преграждал огонь из окон дома. Однако они понесли тяжелые потери, да и уцелевшие валились с ног от усталости. Всего в доме укрылось девятнадцать мужчин; правда, один был ранен в живот и лежал, постанывая от боли, в коридоре, а еще одному ирокезский томагавк рассек плечо, и он не мог держать оружие. Дулут, де Лану и де Катинат вышли из стычки целыми и невредимыми, но у Эфраима Сэвиджа была прострелена рука, а Эймосу сильно поцарапало пулей щеку. Среди остальных не было, в сущности, ни одного, кого не зацепили бы томагавк или пуля, но о ранах никто не думал. Надо было действовать незамедлительно, иначе они погибли.

Несколькими выстрелами из дома двор был очищен от индейцев, однако теперь они засели по ту сторону частокола и вели оттуда яростную стрельбу по окнам. Полдюжины цензитариев вели ответный огонь, а де Лану держал совет с гостями и своими людьми.

– В доме двадцать пять женщин и четырнадцать детей. Полагаю, вы согласитесь, господа, что наш первейший долг – позаботиться о них. Иные из вас, как и я сам, потеряли сегодня сыновей или братьев. Спасем же, по крайней мере, наших жен и сестер.

– Ни одно ирокезское каноэ по реке не прорвалось, – сказал кто-то из канадцев. – Если женщин вечером отправить, они доберутся до форта Сен-Луи.

– Клянусь святой Анной из Бопре, хорошо бы и нам всем выбраться отсюда! – воскликнул Дулут. – Не вижу, как мы продержимся до утра.

Среди канадцев раздались возгласы одобрения, но старый аристократ решительно тряхнул париком.

– Что за чепуха! Бросать господский дом в Сент-Мари только потому, что кучка жалких негодяев вздумала напасть на него? Нет, друзья, нас почти два десятка человек. Самое позднее завтра вечером в форте узнают об осаде и вышлют нам подкрепление.

Дулут мрачно качал головой.

– Если вы остаетесь, я тоже остаюсь, хотя не вижу, чего ради жертвовать мужественными людьми.

– У нас всего две большие лодки и четыре поменьше, – взволнованно пояснил Терье. – В них едва-едва поместятся женщины и дети. Ни одного свободного места не будет.

– Тогда тем более нечего раздумывать! – воскликнул де Катинат. – Но кто будет грести?

– Ну, наши женщины умеют управляться с веслами. Здесь всего-то несколько лиг, причем по течению.

Ирокезы к этому времени почти совсем угомонились, и лишь редкий-редкий выстрел с деревьев или из-за ограды напоминал об их присутствии. Потери они понесли тяжелые, и сейчас либо подбирали тела убитых, либо совещались, как действовать дальше. Солнце уже опустилось за лес, сгущались сумерки. Поставив у каждого окна по часовому, де Лану с окружением отправился на зады усадьбы, где лежали вытащенные на берег лодки. Ирокезов на реке не было.

– Нам, кажется, повезло, – сказал Эймос. – Тучи собираются, темно будет.

– И впрямь повезло, – отозвался Дулут, – особенно если учесть, что сегодня третьи сутки после полнолуния. Странно, однако, что ирокезы не попытались отрезать нас от реки. Может, их каноэ пошли на юг за подкреплением? Если так, они скоро вернутся. Надо спешить.

– Через часок стемнеет, и начнем.

– Похоже, и ливень будет. Мрак обеспечен.

На берегу уже собирались женщины и дети, каждому было отведено определенное место. Жены работящего люда, крепкие, выносливые особы, привыкшие жить в тени постоянной опасности, были в основном спокойны и молчаливы, хотя иные, из тех, что помоложе, ахали и вытирали глаза. Женщины легче переносят невзгоды, когда им есть о ком заботиться, поэтому каждой замужней особе было вверено по ребенку, которого она должна была доставить в форт. Возглавить экспедицию поручили Онеге, супруге сеньора, и недаром: опытом и осмотрительностью она не уступала самым знаменитым вождям своего народа.

– Это совсем близко, дорогая, – убеждал де Катинат вцепившуюся в его руку Адель. – Помнишь, мы слышали колокольный звон, когда шли лесом? Это и есть форт Сен-Луи. До него всего-то пара лье.

– Но я не поеду одна, Амори! Как же я брошу тебя? Мы ведь через все трудности вместе прошли! Зачем же нам сейчас разлучаться?

– Любовь моя, ты в форте расскажешь, что у нас тут происходит, и они пришлют подмогу.

– Другие тоже могут рассказать, а я остаюсь! Я не буду мешать тебе, Амори, наоборот. Онега научила меня заряжать ружья. И не бойся, я не струшу, только позволь мне остаться!

– Это невозможно, дитя мое. Не надо просить. Я не могу, не имею права оставить тебя здесь.

– Но так будет лучше, я чувствую!

Грубый рассудок мужчины еще не научился ценить по достоинству те инстинктивные порывы, что движут женщинами. Де Катинат увещевал жену до тех пор, пока она не умолкла, так и не вняв, однако, его доводам.

– Сделай это ради меня, дорогая! Ты просто не представляешь, какая тяжесть свалится с моего сердца, если я буду знать, что ты в безопасности. За меня не беспокойся. До утра мы продержимся, а там подоспеет помощь из форта, у них, говорят, много лодок. И мы снова будем вместе.

Адель молчала, не отпуская, однако, руку мужа. Де Катинат всячески успокаивал ее, но в этот момент часовой, наблюдавший за рекой, испуганно воскликнул:

– Вижу каноэ с севера!

Осажденные в смятении переглянулись. Неужели ирокезы все-таки отрезали им путь к отступлению?

– Много ли там народу? – спросил сеньор.

– Пока не видно, темно очень. Да и идет лодка вдоль самого берега.

– В каком направлении?

– В нашу сторону. Погодите, погодите, к середине поворачивает… Слава тебе, Господи! Дюжину свечек тебе в квебекском соборе поставлю, ежели до лета доживу!

– Ну так кто же это? – нетерпеливо воскликнул де Лану.

– Человек какой-то, не ирокез. Канадец!

– Канадец? – удивился Дулут, подбегая к окну. – Только сумасшедший мог пуститься в такое путешествие в одиночку! Да-да, теперь я сам вижу! По стремнине идет, чтобы ирокезы его огнем не достали, к нам поворачивает… Клянусь, это же святой отец! Не первый раз, видно, за весла взялся.

– Точно, иезуит, – добавил кто-то, вытягивая шею. – Они завсегда в самое пекло лезут.

– Нет, в капюшоне он, – возразил другой. – Монах это, францисканец.

Через несколько минут днище лодки заскрежетало о прибрежную гальку. С двери сняли запоры, и на пороге появился человек в длинной коричневой рясе, какую носят францисканцы. Он окинул присутствующих быстрым взглядом и, шагнув к де Катинату, положил руку ему на плечо.

– Так вот вы где! – сказал он. – Теперь уж дурное семя не прорастет на здешней почве.

– Что это значит, святой отец? – вопросил де Лану. – Вы, надо полагать, ошиблись. Этот человек – мой добрый друг Амори де Катинат, отпрыск благородной французской семьи.

– Да, Амори де Катинат, еретик и гугенот! – воскликнул монах. – Я шел за ним по Святому Лаврентию, шел по Ришелье, готов был идти на край света, только бы схватить его.

– И что же вы с ним собираетесь сделать, святой отец? – спросил сеньор. – Ваше религиозное рвение заходит чересчур далеко.

– Вместе с женою он будет доставлен во Францию. В Канаде не место еретикам!

Дулут расхохотался.

– Ей-ей, святой отец, мы были бы премного вам обязаны, если бы нас всех доставили во Францию!

– И прошу вас не забывать, что вы в моем доме и говорите о моем госте, – сухо добавил де Лану.

Холодность старого аристократа нисколько не смутила монаха.

– Прочтите вот это, – сказал он, выхватывая из-за пазухи какую-то бумагу. – Видите подпись губернатора? Под страхом монаршей немилости вам предписывается препроводить этого человека в Квебек. Понимаю, месье, – обратился он к де Катинату, – вы не ожидали встретить меня здесь. Высаживая меня в то утро на острове – помните? – вы, конечно, не думали, что я запасусь в Квебеке этой бумагой и буду преследовать вас по пятам сотни миль. Теперь вы в моих руках, причем до тех пор, пока не окажетесь на борту судна, которое переправит вас и вашу жену во Францию.

Глаза монаха светились фанатичным огнем, и тем не менее де Катинат не мог не отдать должное энергии и упорству этого человека.

– Святой отец, вам бы воителем быть, а не служителем Христовым, – ответил он. – Но уж если вы нас выследили, мы никуда не денемся. Наш спор мы уладим чуть позже.

Однако двое американцев не были настроены так мирно. Эфраим Сэвидж весь кипел от гнева, борода его воинственно топорщилась. Он что-то шепнул Эймосу.

– Мы с капитаном можем запросто от него избавиться, – сказал он де Катинату, отведя того в сторону. – А если упрется, то пожалеет.

– Нет-нет, Эймос, ни за что на свете! Оставьте его в покое. Бедняга делает то, что считает своим долгом, хотя милосердия ему явно недостает. Вот и дождь, кажется, начинается, и темнеет. Пора отправлять женщин.

Огромная свинцовая туча заволокла весь небосклон, сразу сделалось так темно, что люди едва различали блеск речной поверхности. Ни в лесу, ни за оградой индейцев совсем не было слышно, если не считать редких одиночных выстрелов. Зато из домов цензитариев доносились крики и шум: дикари радовались добыче. Внезапно под одной крышей показался тусклый красноватый отсвет.

– Они подожгли дом! – воскликнул Дулут. – Сейчас на реке будет светло как днем. Нельзя терять ни минуты. Все по лодкам! Быстрее, быстрее!

Времени для прощания не оставалось. Один страстный поцелуй – и Адель буквально оторвали от мужа и усадили в самую маленькую лодку, где уже находились Онега, двое детей и девушка. Остальные тоже быстро заняли свои места. Мужчины отталкивали суденышки от берега, и они сразу же пропадали в темноте. Из нависшей тучи хлынул ливень, застучал по крыше, заливая глаза, напрасно всматривающиеся вослед уходящим лодкам.

– Надо поблагодарить Господа за этот подарок, – пробормотал Дулут. – Пожар не скоро распространится.

Но канадский старожил упустил из виду, что, хотя крыши и отсыреют, внутри постройки останутся сухими. Едва он произнес эти слова, как из окна загоревшегося дома выбился оранжевый язык огня, за ним другой, третий, потом крыша рухнула и все строение вспыхнуло, как смоляная бочка.

Дождь лил как из ведра, шипело и трещало горящее дерево, но пламя бушевало все яростнее, перекидываясь на соседние дома и зажигая медным блеском стоящий вокруг лес. Скоро стало светло точно днем, и лежали как на ладони и господский дом, и палисад, и значительный отрезок реки. Торжествующий вопль из леса возвестил: индейцы заметили лодки с беглецами. Из окон усадьбы видели, что они успели отдалиться всего на четверть мили.

– Смотрите, высыпали из леса, бегут к берегу! – воскликнул де Катинат.

– У них там каноэ, – сказал Дулут.

– Но они поплывут мимо нас. Попробуем остановить их пушечным огнем! – распорядился сеньор.

Защитники усадьбы поспешили к орудиям. В этот момент из зарослей тростника показались два каноэ с индейцами и, выйдя на стрежень, устремились вдогонку.

– Жан, ты у нас лучший канонир! – воскликнул де Лану. – Когда каноэ поравняется с той сосной – видишь? – пали! А ты, Ламбер, готовь другое орудие. Живее, от вашей меткости зависит жизнь ваших близких.

Два старых морщинистых пушкаря навели жерла и ждали приближения цели. Пожар бушевал вовсю, отражаясь на ровной и тусклой, как лист железа, поверхности реки, по которой на расстоянии полусотни ярдов друг от друга легко скользили две черточки. Гребцы изо всех сил налегали на весла, а их соплеменники на берегу подбадривали товарищей неистовым гиканьем. Лодки с беглецами уже скрылись за излучиной.

Как только переднее каноэ поравнялось с первой пушкой, старый канонир перекрестил казенную часть и пальнул. Радостные было крики канадцев сменились восклицаниями досады. Снаряд угодил в воду рядом с целью, подняв тучу брызг, с берега показалось, что лодка тонет, но брызги осели, каноэ продолжала мчаться дальше, только один из гребцов выронил весло и ткнулся головой в спину сидящего впереди. Каноэ вышло на линию прицела второго орудия, пушкарь поднес к запалу пальник и тут же, не издав ни звука, повалился замертво набок, пораженный меткой пулей.

– Тряхнуть разве стариной! – воскликнул, подбегая, старый Эфраим. – Нет, нет, я уж сам наведу. Эймос, друг, помоги-ка повернуть эту штуковину. Курс – вон на тот островок. Так, малость пониже давай и без качки! Ну, держись!

Выстрел был замечательный. Снаряд разорвался футах в шести от носа каноэ, проломив его, как яичную скорлупу. Когда дым рассеялся, челн уже затонул, и второе каноэ замедлило ход, чтобы подобрать раненых. Уцелевшие вплавь пустились к берегу, ибо в воде индейцы чувствуют себя не хуже, чем в лесной чаще.

– Заряжай еще раз! – крикнул де Лану. – Может, успеем поразить вторую цель!

Но было уже поздно. Подобрав раненых, каноэ уже подходило к излучине. Пожар к этому времени прекратился, над округой сомкнулась тьма. Дождь лил не переставая.

– Боже! – в отчаянии воскликнул де Катинат. – Индейцы схватят женщин! Надо спешить им на помощь. Где лодки? Нельзя терять ни минуты.

– Сударь, ваше естественное беспокойство переходит всякие границы, – холодно возразил сеньор. – Я лично не собираюсь оставлять усадьбу.

– Что усадьба? Всего лишь камень и бревна. Ее же можно отстроить заново! Подумайте о женщинах в руках этих злодеев! Нет, я сойду с ума. Их надо спасать! Прошу вас, Христа ради! – Смертельно бледный, неистово размахивая руками, де Катинат был совершенно вне себя.

– Не волнуйтесь, я думаю, все обойдется, – сказал Дулут, успокаивающим жестом кладя руку на плечо де Катината. – Индейцы порядком замешкались, а наши женщины умеют грести не хуже мужчин. Каноэ у мохоков тяжелые, из дуба выдолблены, и медленные, а мы используем алгонкинские челны, березовые. Кроме того, они их перегрузили да еще раненых взяли. Нам все равно не на чем плыть.

– На берегу есть лодка!

– Да, есть, на ней монах прибыл. Но совсем легкая, одноместная.

– Тогда я отправляюсь на ней! Я должен быть с Аделью!

Одним толчком распахнув дверь, де Катинат ринулся на берег и уже сталкивал легкое суденышко на воду, когда рядом с ним откуда ни возьмись возник человек и ударом топора проломил днище челнока.

– Это моя лодка, – хладнокровно заявил монах, отбросив топор и скрестив руки на груди. – Что хочу, то с ней и делаю.

– Негодяй! Ты погубил нас!

– Раз уж вы попались, теперь от меня не уйдете.

Кровь хлынула в голову солдата. Он схватил топор. Из приоткрытой двери на монаха падал свет. Ни один мускул не дрогнул на его насупленном, загрубелом лице, и ни единым движением не попытался он защититься от смертельного оружия в руках противника. Только осенил себя крестным знамением и сотворил по-латински короткую молитву. Самообладание спасло ему жизнь. Проклиная все на свете, де Катинат отбросил топор и повернул назад. В это время тяжелая передняя дверь поддалась напору снаружи и толпа орущих дикарей ворвалась в дом.