Потрясение, которое они испытали, было столь велико и неожиданно, что даже Дулут, с детства привыкший к ударам судьбы, стоял подавленный и растерянный. Затем с проклятием кинулся к неподвижной шеренге. Его товарищи последовали за ним.

То, что путники издали приняли за ровный строй, отнюдь не было таковым. Шагах в двадцати перед ним молча застыл офицер в каком-то необыкновенном высоком головном уборе. Когда они, задыхаясь от волнения, подбежали ближе, головной убор, к их ужасу, увеличился в размерах. Огромный стервятник, тяжело хлопая крыльями, неохотно оторвался от добычи и отлетел к ближайшему дереву. Сбылись самые худшие их опасения: перед ними был выстроен умерщвленный гарнизон Пуату.

Было их человек двадцать. Каждого раздели донага, привязали ивовыми прутьями к кольям и истязали до тех пор, пока все они не замерли в самых невообразимых позах, какие только могут принять корчащиеся от боли люди.

Ноги у каждого несчастного были обуглены до колен, а грудь, плечи, спина искромсаны так, что туловище давно распалось бы на части, если бы его не поддерживал прочный лозняк. В пустые глазницы офицеру были вставлены уголья, а кожа и мясо свисали, точно лохмотья на нищем.

Какой-то момент четыре товарища молча взирали на эту картину чудовищного зверства, но каждый, в силу своей натуры, реагировал по-разному. Де Катинат, шатаясь, прислонился к дереву и опустил голову на руки. Ему было дурно. Дулут упал на колени и, потрясая воздетыми к темнеющим небесам кулаками, что-то выкрикнул. Эфраим Сэвидж, плотно сжав губы, с недобрым блеском в глазах проверял запал в ружье, а Эймос Грин, не проронив ни слова, начал кружить по площадке, осматривая следы.

Через секунду Дулут вскочил на ноги и принялся, словно ищейка, рыскать вокруг, замечая десятки и десятки примет, ускользнувших от внимания Эймоса. Он несколько раз обошел шеренгу мертвецов, сбегал к опушке, вернулся к обугленным руинам форта, где кое-где еще вился дымок.

– Они увели женщин и детей, – мрачно объявил он.

– Господи, что же с ними теперь будет?!

– Детей они для забавы сжигают. А женщин мучают или берут в жены – в зависимости от настроения. Мне кажется, почтенный господин что-то хочет сказать.

– Эймос, спроси-ка у него, – сказал старый моряк, – чего мы рыскаем по курсу, когда надо на всех парусах вдогонку за злодеями?

Дулут улыбнулся и покачал головой.

– Ваш друг – смелый человек. Но неужели он всерьез полагает, что четверо справятся с полуторастами?

– Скажи ему, Эймос, – горячился Эфраим, – что Господь укрепит нас. Он будет с нами против сынов Иеровоамовых. Мы их всех изничтожим. Как по-французски будет – «кара без пощады»? Что за люди, человеческого языка не понимают! Тогда уж лучше вообще челюсть забрасопить!

Но Дулут и слушать его не хотел.

– Сейчас нам надо смотреть в оба, иначе рискуем потерять скальпы. А из-за нас и другие потеряют, в Сент-Мари.

– Как? – воскликнул де Катинат. – Разве есть угроза Сент-Мари?

– Увы, есть. Усадьба, считайте, как в волчьей пасти. Здесь они разбойничали вчера ночью. Форт штурмовал отряд человек в сто пятьдесят. Сегодня утром они направились к северу. Они рассеялись по лесам на всем протяжении от Пуату до Сент-Мари.

– Мы, следовательно, прошли сквозь их порядки?

– Да. Днем они разбили лагерь и выслали вперед разведчиков. Бурый Лось и его сын, входившие в их число, напали на наш след. Сегодня вечером…

– Сегодня вечером они попытались атаковать Сент-Мари?

– Не исключено. Но я думаю, они вряд ли решились. Все-таки сто пятьдесят человек – это маловато. Как бы то ни было, нам надо поскорее возвращаться.

Путники двинулись в обратный путь, не думая ни о пройденном расстоянии, ни о том, что еще предстояло: мысли их были заняты другим. По сравнению со своими более молодыми товарищами Эфраим не очень-то привык к пешим переходам, поэтому натер ногу и уже прихрамывал. Но, несмотря на боль и почтенный возраст, в целом он держался молодцом, проявляя исключительную выдержку. Дулут, снова возглавивший шествие, повел группу на север.

В небе ярко светила луна, однако пользы от нее путникам, пробирающимся густыми чащобами, было мало. Там, где днем лежала тень, сейчас стояла глубокая мгла, и де Катинат то и дело натыкался на деревья. Иногда они выходили на открытую поляну, залитую серебристым светом, иногда лунное сияние процеживалось сквозь густые кроны, бросая белесые пятна на землю, но Дулут избегал открытых мест и старательно обходил любую прогалину. Ветер немного усилился, и воздух был полон шелестом листвы. Было тихо. Только это нескончаемое шуршание, да иногда где-то наверху ухал филин или почти бесшумно пролетал козодой.

Несмотря на темноту, Дулут шагал быстро, как днем, и ни разу не остановился, чтобы определить направление. Его спутники заметили, что он ведет их другой дорогой. Когда они шли сюда, им попадались ручьи, бегущие к Ришелье. Теперь же перед ними дважды открывалась серебристая гладь самой реки. Второй раз он остановился и, показывая на какие-то тени, скользящие вдоль противоположного берега, сказал:

– Ирокезы. Десять каноэ по восемь человек в каждом. Это другой отряд, но тоже направляется к северу.

– Как вы узнали, что это другой отряд?

– То место, где прошел первый, мы миновали час назад.

Де Катинат мысленно воздал должное этому удивительному человеку, который слышал во сне и не сбивался с пути там, где обыкновенный глаз не различал даже деревьев. Дулут постоял немного, наблюдая за каноэ, и снова углубился в лес. Группа прошла мили полторы-две, как вдруг он остановился и начал принюхиваться, как гончая, идущая по следу.

– Жгут дерево, – сказал он. – Примерно в миле от нас в том направлении.

– Я тоже чую дым, – откликнулся Эймос. – Может, поближе к их становищу подберемся?

– Осторожность и еще раз осторожность, – предупредил Дулут. – Стоит хрустнуть ветке – и мы погибли.

Медленно, бесшумно путники продвигались вперед, и скоро между деревьями замаячил огонь. Скрываясь за кустами, они подкрались поближе и стали искать место, откуда лучше вести наблюдение, оставаясь незамеченными.

Посреди поляны был сложен громадный костер. Сухие сучья и бревна с треском лопались от жара, алые языки пламени, гудя, взмывали кверху, а над ними расстилались клубы дыма. Издали костер напоминал какое-то диковинное дерево с кудрявой кроной и огненным стволом. На прогалине не было ни души. Путники подкрались еще ближе, но не увидели и не услышали ничего, кроме огромного бушующего огня и треска горящей древесины. Лес кругом стоял безмолвный и безлюдный.

– Подойдем? – шепотом спросил де Катинат.

– А вдруг это ловушка? – мотнул головой осторожный первопроходец.

– А может, брошенный лагерь?

– Нет, костер разложен с час назад.

– Кроме того, он слишком велик для лагеря, – добавил Эймос.

– Ну и что же это, по-вашему? – спросил Дулут.

– Сигнальный огонь.

– Пожалуй, вы правы… Тогда это опасное соседство. Будем выбираться отсюда. Надо спешить в Сент-Мари.

Костер скоро превратился в мерцающий за спиной огонек, а потом и вовсе пропал из виду. Дулут по обыкновению шел быстрым шагом и ни разу не остановился, пока они не очутились на краю залитой лунным светом луговины. На опушке он помедлил, потом взял в сторону, чтобы обойти, как положено, открытое место, но вдруг, схватив де Катината за плечо, пригнулся за кустом сумаха и потянул его за собой. Эймос и Эфраим Сэвидж тут же последовали их примеру.

На противоположном краю поляны показался человек и направился наискосок к реке. Хотя передвигался он пригнувшись, сейчас, когда он вынырнул из тени под деревьями, путники увидели, что это был индейский воин с полной боевой раскраской на лице, с набедренной повязкой и в обмотках. В руках он держал мушкет. Следом за ним появился второй, потом третий, четвертый, и вот уже казалось, что у этой цепочки нет конца и весь лес кишит индейцами. Они скользили, как тени, пригибаясь к земле и не производя никакого шума. Последним шел человек в бахромчатой охотничьей блузе и шапке с пером. Он пересек поляну и тоже исчез в чаще. Выждав несколько минут, Дулут выбрался из укрытия.

– Пресвятая Анна! – проговорил он. – Сколько же их, вы считали?

– Триста девяносто шесть человек, – ответил Эймос.

– У меня получилось четыреста два.

– А вы полагали, что их всего сто пятьдесят! – воскликнул де Катинат.

– Вы меня не поняли. Это новая партия. Те, которые уничтожили форт, сейчас находятся там, между нами и рекой.

– Да, это другие, – подтвердил Эймос. – Я ни у кого не заметил свежего скальпа.

Дулут одобрительно посмотрел на молодого охотника.

– Честное слово, – сказал он, – не думал, что среди чванных английских поселенцев есть такие опытные следопыты. У вас наметанный глаз, сударь. Может, когда-нибудь вам будет приятно вспомнить, что это вам сказал Грейзолон Дулут.

Эймос был польщен, удостоившись похвалы человека, чье имя произносилось с неизменным почтением всякий раз, когда трапперы и торговцы собирались вокруг костра выкурить по трубке. Он хотел было ответить благодарственным словом, как откуда-то издали донесся пронзительный, душераздирающий вопль, потом еще один и еще – так кричат люди, доведенные до последней степени страдания и муки. Побледневшие, притихшие, путники стояли, прислушиваясь к этим отчаянным, нечеловеческим крикам, наполнявшим ночную тишину и зловещим эхом раскатывающимся по окрестным лесам.

– Истязают женщин, – промолвил Дулут. – Там их лагерь.

– Неужели ничем нельзя помочь? – порывисто воскликнул Эймос.

– Верно говоришь, парень, – сказал старый капитан по-английски. – Когда слышишь сигнал бедствия, надобно менять курс. Давайте ложиться на другой галс, пойдем на помощь!

– В том лагере, – медленно и веско заговорил Дулут, – примерно шестьсот человек. Нас четверо. Идти туда бессмысленно. Надо предупредить наших в Сент-Мари, иначе эти негодяи захватят их врасплох. Ирокезы прибывают со всех сторон, по реке и по лесным тропам. К утру может собраться тысяча человек. Наш долг – спешить в Сент-Мари.

– Правильно говорит, – сказал Эймос Эфраиму. – Нет, вы никуда не пойдете! – Он схватил моряка за руку, стараясь силой удержать товарища от безрассудного шага.

– Мы, конечно, можем помешать их ночным забавам, – задумчиво сказал Дулут. – За три месяца ни капли дождя не выпало. Леса сухие стоят, точно порох.

– Ну и что?

– Ветер дует в сторону их лагеря. А по другую сторону от него – река.

– Поджечь лес?

– Ничего другого не придумаешь.

Через минуту Дулут уже подгребал к полузасохшей березе валежник. Один удар кресалом о кремень, затлел трут, и вот уже язычки пламени, удлиняясь, побежали по свисающим полоскам бересты. Пройдя четверть мили, Дулут проделал то же самое, потом повторил операцию еще раз. Минут через пятнадцать лес, подожженный в трех местах, был охвачен пожаром. Спеша к своей цели, путники слышали, как за ними бушует пламя. На подходе к Сент-Мари они оглянулись: насколько хватал глаз, всюду катились к западу, к Ришелье, волны огня. Целые сосновые рощи вспыхивали разом, как вязанки хвороста. Дулут ухмылялся про себя, оглядывая багровые отблески на предрассветном небе.

– Кое-кому из них придется искупаться, – сказал он. – Каноэ на всех не хватит, чтобы переправиться. Эх, сюда бы пару сотен моих промысловиков! Ни один мерзавец не ушел бы.

– Вы заметили того, который был одет, как белый?

– Еще бы! Самый гнусный из всей этой банды! Отцом его был голландский купец, мать – ирокезка, вот и прозвали его Бастард Брабантский. Я его хорошо знаю и вот что вам скажу: если в преисподней захотят учредить монархию, пусть поищут готового короля в его вигваме. У меня с ним старые счеты. Но клянусь святой Анной, я, может, сведу их в ближайшем будущем! Ну вот, кажется, огни Сент-Мари – внизу, видите? Понимаю ваш вздох облегчения, месье. После того, что мы нашли в Пуату, мне и самому, признаться, не терпелось увидеть их.