Два дня провели наши герои в сеньории Сент-Мари. Отведенные им комнаты были удобны, и хозяева так радушны, что они охотно остались бы дольше, если бы не темнели быстро багряные краски осени, превращаясь в жухлые коричневые цвета. Путешественники знали, как внезапно в этих северных краях приходят холода со снегом и ледяной крупой. Застигни их здесь зима, завершить путешествие было бы просто невозможно. Старший де Лану разослал разведчиков по реке и окрестным лесам, но те на восточном берегу ирокезов не обнаружили. Очевидно, Дулут ошибся. Вместе с тем по ту сторону реки по-прежнему вились дымки от костров и напоминали, что враг недалеко. Выглядывая из окна усадьбы или из-за ограды, путешественники всякий раз видели зловещие знаки подстерегающей их опасности. И все же, отдохнувшие, набравшиеся сил, они были единодушно настроены продолжать путь.

– Если выпадет снег, будет в тысячу раз труднее, – говорил Эймос, – по следам нас и ребенок разыщет.

– Чего нам бояться? – возражал старик Эфраим. – Понятно, места тут хуже пустыни палящей, хотя она и ведет в долину Еннома. Но нас не сломят эти сыны Иеровомовы. Иди по курсу, парень, только руль покрепче держи, а уж лоцман свое дело знает.

– Я уже вполне отдохнула, Амори, – добавляла Адель, – и мне ничего не страшно. Только в английских провинциях нас оставят в покое. Мы ведь ничего не знаем. Вдруг опять объявится этот ужасный монах, да еще с приказом привезти нас обратно в Квебек и Париж.

И в самом деле, не исключалась вероятность, что зловредный францисканец уже убедился, что они не поднялись до Монреаля и не остановились в Труа-Ривьере, и теперь ищет их на берегах Ришелье. Когда де Катинат вспоминал, как тот промчался мимо них на многовесельной шлюпке, представил, как он тянет шею, высматривая добычу, и наклоняется всем корпусом вперед в лад движениям гребцов, опасения жены казались ему более чем резонными. Да, хозяин поместья – добрый его знакомый, но он не посмеет ослушаться губернатора. Даже здесь, в сердце девственного леса, к ним словно бы тянулась из Версаля какая-то огромная рука, готовая схватить их и повергнуть в бесчестье и страдания. Нет, уж лучше лицом к лицу с краснокожими и четвероногими хищниками!

Не догадываясь об истинных причинах, заставляющих гостей торопиться, сеньор и его сын убеждали их остаться, и в этом их поддерживал немногословный Дулут, чьи короткие замечания весили больше, чем иное пространное разглагольствование, поскольку он говорил только о том, что прекрасно знал.

– Вы уже познакомились с моим скромным жилищем, – говорил старый аристократ, сопровождая свои слова взмахом украшенной перстнями кисти из-под кружевного манжета. – Не совсем то, что мне хотелось бы иметь, однако же если вы и ваши друзья окажете мне честь перезимовать в этих стенах, то оно в полном вашем распоряжении. Что до вашей милой жены, не сомневаюсь, что она и моя супруга найдут чем занять и развлечь себя. Ба, де Катинат, я ведь еще не представил вас моей госпоже! Терье, пойди к мадам и скажи, что я нижайше прошу ее удостоить нас своим присутствием в тронном зале.

Де Катинат видывал всякие виды, однако и он немало смутился, когда дама, о которой старый аристократ неизменно говорил в тоне глубочайшего почтения, оказалась столь же похожей на чистокровную скво, сколь и упомянутый им «тронный зал» – на обыкновенный французский амбар. На ней была черная юбка с алым лифом из тафты, с пояса на цепочке свисал ароматический шарик, и туфли с серебряными пряжками, но лицо ее цветом своим напоминало кору шотландской ели. Прямой нос, крупный рот и две косы жестких черных волос не оставляли никаких сомнений относительно ее происхождения.

– Месье де Катинат, – торжественно начал хозяин дома, – позвольте мне представить вас моей супруге госпоже Онеге де Лану, по праву замужества – хозяйке этой сеньории, замка д’Анделю в Нормандии и поместья Варен в Провансе, а по праву рождения – наследнице рода вождей племени онондога по женской линии. Мой ангел, я пытаюсь убедить наших друзей погостить в Сент-Мари, а не идти к озеру Шамплейн.

– Оставьте с нами по крайней мере вашу Белую Лилию, – сказала темнокожая принцесса на превосходном французском языке и положила свои темные пальцы на белую, как слоновая кость, ручку Адели. – Здесь мадам в полной безопасности, и вы найдете ее здоровой и цветущей, когда снова растает снег, распустятся листья и высыплет ягода митчелла. Поверьте, сударь, я знаю свой народ. По лесам проносится ветер жестокости. Недаром у осенних листьев цвет крови. За каждым деревом притаилась смерть.

Выразительность речи хозяйки тронула де Катината куда больше, чем увещевания остальных. Кому, как не ей, дано видеть признаки перемен.

– Я, право же, не знаю, что и делать! – воскликнул он в отчаянии. – Я должен продолжить путь, но подвергать ее опасности? Поверьте, сударь, я охотно остался бы у вас на зиму, но это решительно невозможно!

– Дулут, ты у нас лучше всех разбираешься в таких вещах. Если уж наш друг так жаждет до прихода зимы попасть в английские провинции, что бы ты ему посоветовал?

Молчаливый первопроходец огладил бороду, раздумывая над ответом.

– Вообще-то, есть лишь один способ добраться туда, – сказал он наконец, – хотя и он небезопасен. Через леса спокойнее, чем по реке. Прибрежные тростники – прекрасное убежище для лодки. Отсюда до форта Пуату пять лиг, и оттуда еще пятнадцать до форта Овернь. Мы пойдем завтра в Пуату лесами, посмотрим, какова обстановка. Если ирокезы там, клянусь честью, Грейзолон Дулут проведает об этом. Даму мы пока оставим здесь, вернемся за ней, как только убедимся, что путь свободен. Таким же способом мы доберемся до Оверня и подождем там, пока не узнаем, где их отряд. Долго ждать, думаю, не придется.

– Как, вы хотите нас разлучить?! – воскликнула огорченная Адель.

– Месье предлагает самый лучший способ, сестра, – сказала Онега, ласково беря ее за талию. – Ты не знаешь, что тебе грозит, а мы знаем и потому не допустим, чтобы наша Белая Лилия попала в беду. Ты останешься здесь услаждать наш взор. Тем временем великий вождь Дулут вместе с французским солдатом, твоим мужем, вместе с осторожным старым воином и другим вождем, стройным и быстрым, как олень, пойдут на разведку, прежде чем взять тебя с собой.

Несмотря на протесты Адели, на том и порешили. Она вверялась попечению хозяйки Сент-Мари, а де Катинат поклялся незамедлительно вернуться за ней из Пуату. Старый аристократ и его сын и сами бы с радостью приняли участие в задуманном предприятии, однако на них лежала ответственность за сеньорию и жизнь многих людей; кроме того, немногочисленной партии легче пройти незамеченной, чем большой. Хозяин Сент-Мари снабдил и рекомендательным письмом к де Ланну, коменданту Пуату, и на другое утро, едва завиднелось, четверо смельчаков, сопровождаемые пожеланиями удачи со стороны охраны, словно тени, выскользнули из ворот усадьбы и мгновенно растаяли в лесной глуши.

Если плыть по реке, от Сент-Мари до Пуату всего двенадцать миль, сухопутная же дорога вдвое длиннее: приходится пересекать ручьи, огибать опоясанные тростником озера, перебираться по кочкам через болота, покрытые диким рисом выше человеческого роста и густыми зарослями ольхи. Путники шли гуськом. Впереди быстро, осторожно, точно дикий зверь, ступал Дулут с ружьем наперевес. Весь подавшись вперед, он окидывал дорогу зорким глазом и замечал решительно все – от примятой травинки или зарубки на древесной коре до движения любого животного и любой птахи среди ветвей. За ним следовал де Катинат, потом Эфраим Сэвидж и Эймос. Шли, напрягая слух и зрение и держа оружие наготове. К полудню они прошли полпути и остановились в чаще на привал, чтобы отдохнуть и подкрепиться скромным завтраком из лепешек с сыром, так как Дулут строго-настрого запретил разводить огонь.

– Сюда ирокезы еще не дошли, – негромко заговорил Дулут, – хотя через реку переправились, это точно. Нет, губернатор де ля Барр не ведал, что творит, когда затевал распри с краснокожими. А этот лихой драгун, посланный королем нам сейчас, вообще ничего не смыслит.

– Я и мирных индейцев встречал, когда на Онондогу ходил и в край сенеков. Хорошие охотники и люди смелые, я так считаю.

– Охотники-то они хорошие, да дичь, на которую они охотятся, – это человечина. Я ведь у них и отряды охотников за скальпами возглавлял, и, напротив, сражался с ними. Я вам вот что скажу: если из Франции прибывает генерал, который не соображает, что солдат в бою надо так ставить, чтобы солнце сзади было, добра не жди. Говорят, надо жечь их поселения. Так это же все равно что растревожить осиное гнездо! От ос так не избавляются. Вы сами из Новой Англии, сударь?

– Мой товарищ из Новой Англии, а я из Нью-Йорка.

– То-то, я вижу, вы ходите и смотрите так, словно лес для вас – родной дом. Люди из Новой Англии охотнее идут в море за треской, чем за оленем. Может, поэтому у них такие печальные лица. Помню, когда я в океане был, тоже печалился. Пожалуй, мы можем выкурить по трубке, ветра почти нет. Знаю случай, когда охотники за скальпами учуяли горящий табак на расстоянии двух миль. Здесь же деревья не дают запаху распространяться, да и обоняние у ирокезов похуже, чем у сиу или дакотов. Да, сударь, упаси вас бог затеять войну с индейцами. Нам и то тяжело пришлось, а вам в тысячу раз тяжелее.

– Почему?

– Потому что мы с самого начала сражаемся с краснокожими и всегда брали их в расчет, разбивая наши поселения. Заметили, как мы строимся? Каждая усадьба вдоль реки и каждый дом составляют одну линию обороны. А у вас… Клянусь святой Анной из Бопре, у меня волосы встали дыбом, когда на границе с вашими землями я увидел одинокие дома и вырубки, и никакой подмоги на двадцать лиг вокруг. Война с индейцами – чистилище для Канады. Для английских провинций она станет сущим адом!

– У нас с индейцами добрососедские отношения, – сказал Эймос. – Мы не собираемся никого покорять.

– Англичане все равно покоряют других, – возразил Дулут, – хотя и говорят, что не желают этого делать. Мы же бьем в барабаны, размахиваем флагами и вообще производим много шума, но пока ничего хорошего из этого не получилось. У нас в Канаде было только два великих человека. Один – это месье де ла Саль, его застрелили в прошлом году на Миссисипи собственные люди. Другой – старый Фронтенак. Если в Париже не хотят, чтобы Пять племен превратили Новую Францию в пустыню, Фронтенака должны снова прислать сюда. Не удивлюсь, если через два года бело-золотой флаг будет развеваться только над Квебекской горой… Вижу, вижу, вы нетерпеливо посматриваете на меня, месье де Катинат, и считаете часы, когда мы возвратимся в Сент-Мари. Ну что ж, вперед! Пусть вторая половина нашего пути тоже будет без происшествий.

Больше часа пробирались четверо глухими лесными тропами, которые прокладывал бывалый землепроходец-француз. День стоял чудесный. Редкое облачко проплывало в небесах, солнечный свет, пробивающийся сквозь мощные кроны деревьев, покрывал затененную зелень под ногами затейливыми золотыми узорами. Иногда деревья вдруг расступались, и путники попадали на залитую солнцем поляну, но лишь затем, чтобы тут же нырнуть под спасительную сень густой листвы, кое-где прорезаемую одиноким лучом. Они были прекрасны, эти внезапные переходы от света к тьме, но душа трепетала не от восторга, а от тревоги, от чувства неизвестности, от ощущения, что опасность близка. Молча, неслышно путники петляли меж могучих стволов.

Вдруг Дулут стал на колени и приложил ухо к земле. Потом поднялся, покачал головой и продолжил путь, то и дело поглядывая по сторонам.

– Услышали что-нибудь? – прошептал Эймос.

Дулут приложил палец к губам и тут же опять бросился ничком на землю, затем вскочил на ноги с видом человека, который услышал то, что ожидал услышать.

– Движемся дальше, – тихо сказал он. – Идем, как будто ничего не происходит.

– А что происходит?

– Индейцы.

– Они впереди нас?

– Нет, позади.

– Что они хотят?

– Следят за нами.

– И сколько же их?

– Думаю, двое.

Путники невольно оглянулись. Позади стояла почти непроглядная тьма, только в одном месте пробивался меж двух высоченных сосен солнечный свет и падал вниз, оставляя золотистую полосу на тропе, отчего вокруг делалось еще сумрачнее и страшнее.

– Не оглядываться! – прошипел Дулут. – Идем, как шли!

– Это друзья или враги?

– Это ирокезы.

– Они преследуют нас?

– Да, но теперь мы настороже.

– Может, повернуть?

– Бесполезно, сгинут, как тени.

– И далеко они?

– Шагов двести.

– Значит, они нас не видят?

– Думаю, что нет. Хотя кто их знает. По нашей тропе идут.

– Что же делать?

– Свернем, сделаем крюк, выйдем позади них.

Дулут круто взял влево и быстрыми неслышными шагами повел их по полукружию назад, выбирая самые темные места. Сделав еще один поворот влево, он вскоре остановился.

– Вот она, наша тропа.

– И по ней прошли двое краснокожих! – негромко воскликнул Эймос и нагнулся, показывая на следы, которых ни Эфраим Сэвидж, ни де Катинат никак не могли разглядеть.

– Опытный воин и юноша, первый раз вышедший на тропу войны, – пояснил Дулут. – Идут друг за другом, быстрым шагом, отпечатки задника мокасинов почти незаметны. Пойдем по их следу; может, повезет.

Держа ружье наготове, вожак так быстро двинулся вперед, что остальные едва поспевали за ним, но в чаще по-прежнему не было ни звука, ни признака жизни. Внезапно Дулут остановился и опустил ружье.

– Они опять позади нас.

– Как это?

– Вот здесь мы свернули налево. Они заметили это, потоптались в нерешительности на месте – видите их следы? – и пошли за нами.

– Но мы можем сделать еще один круг и нагнать их сзади?

– Бесполезно, теперь они настороже. Поняли, что мы свернули, чтобы выйти им в тыл. Спрячемся-ка за то упавшее дерево. Подождем; может, появятся.

Чуть в стороне от того места, где они стояли, лежала огромная трухлявая береза, ствол ее был облеплен розовыми грибами. За ней и поспешили укрыться француз и его спутники. Напрасно вглядывались они в чащу. Все та же наклонно падающая меж сосен полоса солнечного света и тот же полумрак и безмолвие вокруг, как в соборе, но вместо колонн – могучие стволы, а вместо сводов – переплетающиеся верхушки деревьев. Ни скрипа ветвей, ни хруста валежника под ногами, и только иногда разве что раздастся где-то вдали лисий лай. По жилам де Катината прокатилась волна возбуждения. Ему вспомнились игры в прятки между дубов и тисовых насаждений в Версале, какими забавлялись при дворе, когда Людовик бывал в веселом настроении. Только штрафом там служил веер с резной рукояткой или коробка конфет, а здесь – смерть.

Прошло минут десять, и все так же – ни единого признака присутствия человека.

– Они вон там в чаще засели. – Дулут кивнул головой в сторону зарослей кустарника шагах в двухстах от них.

– Вы их заметили?

– Нет.

– Откуда же вы знаете?

– Березу с краю видите? Там беличье дупло. Белка оттуда выскочила и сразу же спряталась обратно, словно ее что-то спугнуло. Думаю, людей внизу увидела.

– Как по-вашему, они знают, что мы здесь?

– Они нас не видят, но догадываются, что мы близко. Засады боятся.

– Может, совершим бросок на кусты?

– Бесполезно. Они сразу же подстрелят двоих из нас, а сами уйдут – ищи тени в чаще. Нет, нам лучше продолжать путь.

– Но они пойдут за нами.

– Вряд ли. Нас как-никак четверо, а их двое. Кроме того, они знают, что врасплох нас не захватить, да и в скорости им не уступим. Давайте перебежим за те деревья, там нас не заметят… Так, хорошо! Пригнитесь, обогнем этот ольшаник… Ну а теперь – вперед! Надо торопиться: где двое ирокезов, там может быть и две сотни.

– Какое счастье, что мы не взяли Адель! – воскликнул де Катинат.

– Совершенно верно, сударь. Похвальная вещь, когда жена – верный товарищ мужу, но только не в краю ирокезов и вообще не на индейских землях.

– Вы, как я понимаю, путешествуете один, без жены? – спросил гвардеец.

– Нет, отчего же, но я не позволю ей совершать пешие переходы. Она сидит в своем вигваме.

– То есть вы оставляете ее дома, когда отправляетесь в путь?

– Напротив, она всякий раз встречает меня с дороги. Клянусь святой Анной, я был бы весьма огорчен, если бы в каждой деревне на всем пути до берегов Иллинойса меня не ждала жена.

– Значит, она едет впереди вас?

Дулут от души, хотя и беззвучно, рассмеялся.

– Новая деревня – новая жена, – пояснил он, – но не больше одной. Подумайте, какой пример французы подали бы туземцам? Притом что наши благочестивые патеры жизнь кладут, проповедуя им добродетель. Ага, вот и Ажидомо! В этой речушке индейцы сети на осетра ставят. Отсюда семь миль до Пуату.

– До темноты туда доберемся?

– Думаю, что нам как раз надо дождаться темноты. Если уж ирокезы выслали разведчиков, они и Пуату, вероятно, обложат со всех сторон. Последний шаг самый опасный. Будем предельно осторожны, эти двое наверняка предупредят своих. – Дулут остановился и, наклонив голову, прислушался. – Черт побери! – пробормотал он. – По пятам идут! Не удалось нам оторваться.

– Вы их слышите?

– Да, они недалеко… Ну что ж, они пожалеют, что увязались за нами. А пока я вам продемонстрирую кое-что из лесной науки. Сударь, снимите, пожалуйста, мокасины.

Озадаченный де Катинат последовал примеру Дулута и скинул обувь.

– А вы, – продолжал тот, обращаясь к Эфраиму Сэвиджу и Эймосу Грину, – наденьте их на руки. Нет-нет, сначала перекиньте мушкет за спину, чтобы не мешал. Теперь вставайте на четвереньки и упирайтесь в землю руками, да посильнее. Так, замечательно! Идут двое, а следы как от четверых. А вы, сударь, пожалуйста за мной.

Он стал перебегать от дерева до дерева, держась параллельно тропе, по которой столь необычным способом передвигались Эфраим и Эймос. Потом неожиданно присел за куст и потянул де Катината за собой.

– Сейчас появятся, – прошептал он. – Стрелять только в крайнем случае.

Что-то блеснуло в руках у Дулута. Присмотревшись, де Катинат увидел, что его товарищ вытащил из-за пояса небольшой томагавк. Кровь солдата снова закипела от волнения, и он начал нетерпеливо всматриваться в темень между стволами, не зная, что их ждет.

Сначала он заметил только движение. От дерева к дереву с неимоверной быстротой перелетала какая-то тень, человека или животного – трудно сказать. Вот она пропала, потом появилась снова, к ней присоединилась еще одна. Они напомнили де Катинату оборотней, которыми в детстве пугала его няня. На несколько мгновений все замерло. Потом из кустов, крадучись, вышло самое страшное обличьем существо на земле – индейский вождь, ступивший на тропу войны.

Это был мужчина могучего сложения. Пучки волос и торчащие перья на головном уборе делали его похожим на великана, так как от верхнего пера до мокасин с бисерной вышивкой было добрых восемь футов. Боевая раскраска на одной половине лица, выполненная охрой, киноварью и сажей, напоминала псиную морду, на другой – хищную птицу, так что вид спереди был совершенно фантастический. Поверх набедренной повязки у него был надет пояс, унизанный раковинами, а с обмоток на ногах свисали болтавшиеся при движении человеческие скальпы. Вождь вытянул вперед голову, глаза горели зловещим огнем, ноздри раздувались, словно у разъяренного зверя. Он крался, полусогнув ноги в коленях, выставив ружье, озираясь, прислушиваясь, то замирая на месте, то поспешно перебегая несколько шагов, – словом, сама осторожность. Позади него шел подросток лет четырнадцати, одетый и вооруженный точно так же, но без боевой раскраски на лице и без ужасных трофеев на обмотках. Это была первая вылазка молодого воина, но глаза у него светились тем же кровожадным огнем, как у наставника, и так же раздувались ноздри. Молчаливые, страшные, с железными мускулами и хищным сердцем, они выбирались из лесного мрака, как их раса выбиралась из мрака истории.

Индейцы поравнялись с кустами, за которыми засели двое французов, и тут что-то привлекло внимание молодого воина – может быть, сломанная ветка на земле или примятый лист. Он помедлил, присматриваясь, полный подозрений. Еще миг – и он предупредит старшего, но тут Дулут выскочил из-за укрытия и с размаху опустил свой томагавк на голову вождя. Де Катинат услышал глухой удар, какой бывает, когда топор погружается в трухлявый ствол, и индеец упал, точно поваленное дерево, дергаясь могучими конечностями и смеясь леденящим душу смехом. Молодой воин оленем перепрыгнул через павшего товарища и кинулся к лесу, но тут же раздался выстрел и за ним жалобный вопль.

– Предсмертный крик, – хладнокровно сказал Дулут. – Жаль убивать парня, но и отпускать нельзя.

К ним подошли Эймос и Эфраим; последний закладывал новый заряд в свой мушкет.

– Что это за звуки были? – спросил Эймос.

– Это он смеялся, – сказал Дулут, кивая на умирающего воина, который, скаля зубы, лежал в луже крови. – У них такой обычай – смеяться, когда им наносят смертельный удар. Я знал одного вождя у сенеков – часов шесть смеялся, когда его на кол посадили. Кажется, конец!

По телу индейца прошла последняя судорога, и он застыл, улыбаясь полоске голубого неба над ним.

– Это великий вождь Бурый Лось из племени мохоков, а парень – его второй сын. Ну что ж, нам пришлось пролить первую кровь, но ею теперь дело не ограничится. Ирокезы мстят за своих вождей. Бывалый боец, ничего не скажешь, посмотрите на его шею.

На мертвом было надето какое-то диковинное ожерелье, как показалось де Катинату, из бобовых стручков. Нагнувшись, он с ужасом увидел, что на шнурке нанизаны не стручки, а высохшие человеческие пальцы.

– Заметьте, все указательные, – пояснил Дулут, – а указательный палец означает отнятую жизнь. Всего тут собрано, я вижу, сорок два пальца. Восемнадцать человек он убил в бою и двадцать четыре – захватил в плен и замучил до смерти.

– Как вы все это узнали?

– По ногтям. Видите, ногти только на восемнадцати пальцах, на остальных нет. Когда человек попадает в плен к ирокезам, он сразу же начинает грызть ногти, от боли.

Де Катината всего передернуло. К каким же дьяволам занесла его судьба! Неужели его Адель попадет в лапы этим злодеям? Нет, не может быть! Бог, ради которого они претерпели столько страданий, не допустит, чтобы ее постигла такая печальная участь. И все же злой рок настиг многих женщин, таких же нежных, как Адель, и многих любящих мужчин, как он сам. Сыщется хоть один дом в Канаде, какого не коснулись бы эти трагические события? Нелепый страх охватил де Катината. Мы знаем о нашем будущем куда больше, чем хотим признаться себе, это знание таится в темных уголках человеческой души, где господствует не разум, а инстинкты и эмоции. Над его головой словно сгущалась туча надвигающегося несчастья. Деревья простирали над ним сучковатые ветви, а ему казалось, будто сама смерть тянется к нему своими костлявыми руками. На лбу у де Катината выступил холодный пот, и он тяжело оперся на ружье.

– Клянусь святой Евлалией! – воскликнул Дулут. – Для бывалого солдата вы чересчур сильно побледнели, месье. Уж не от этого ли маленького кровопускания?

– Мне и в самом деле нехорошо, – признался де Катинат. – Охотно глотнул бы коньяку из вашей фляги.

– Вот коньяк, камрад, пейте на здоровье! А я тем временем сниму этот замечательный скальп, чтобы было чем похвастаться после нашей прогулки. – Он зажал голову индейца между коленями и одним взмахом ножа содрал отвратительный кровоточащий трофей.

– Пойдемте дальше! – воскликнул де Катинат, отворачиваясь в омерзении.

– Сейчас пойдем. Я вот только сниму этот пояс с тотемом племени Медведя. И ружье прихвачу. Посмотрите, что тут на замке написано: «Лондон». Ах, месье Грин, нетрудно догадаться, откуда у врагов Франции оружие!

Путники наконец снова двинулись в путь. Даже не взглянув на окровавленное тело под безмолвными деревьями, Дулут понес свою добычу. Проходя опушкой, они видели мертвого молодого воина – он лежал, скорчившись, под кустом, там, где его настигла пуля. Шагали быстро, не останавливаясь, пока не вышли к журчащему ручейку, бегущему к большой реке. Здесь по примеру Дулута все разулись, сняли обмотки и с полмили шли по воде вверх по течению.

– Они пустятся за нами в погоню, когда наткнутся на убитых, – говорил путешественник. – Только проточная вода собьет ирокеза со следа. Отсюда до Пуату чуть больше мили, но идти сейчас опасно, местность здесь открытая. Надо дождаться темноты.

Путники укрылись в ольховой роще и пробыли там, пока не начали удлиняться тени и на бегущие белые облака не лег розоватый свет заходящего солнца. Дулут задремал, свернувшись калачиком и не выпуская трубку изо рта, но при малейшем шорохе вскидывал голову. Двое американцев долго переговаривались шепотом, потом Эфраим начал рассказывать какую-то историю, связанную с бригом «Трудолюбивый», когда он ходил за сахаром и патокой в Джеймстаун, но в конце концов и их, убаюканных легким теплым ветерком и мягким шелестом листьев, сморил сон. Только де Катинат не сомкнул глаз. Нервы его были напряжены, он никак не мог отделаться от дурных предчувствий, от этой непонятной тени, что так внезапно и тяжело легла ему на сердце. Что бы это значило? Неужели что-то угрожает Адель? Да, его предупреждали, но ведь он оставил ее в надежных руках в укрепленной усадьбе, под прикрытием пушек. Не позже чем завтра вечером он снова будет с ней. Де Катинат лежал на спине, глядя на просвечивающую сквозь узоры медных листьев голубизну, мысли его текли, как облака над головой, и ему казалось, что он снова на улице Святого Мартина, сидит в оконной нише на широкой банкетке, обитой испанской кожей, снаружи поскрипывает на ветру изображение тюка с шерстью, и рука его обнимает хрупкую талию робеющей Адель, которая сравнивала себя с тихой серой мышкой, затерянной в большом старом доме. Тем не менее у нее достало мужества вместе с ним пуститься в рискованное путешествие. Потом он перенесся в Версаль, перед его мысленным взором возникли карие глаза короля, красивое гордое лицо маркизы де Монтеспан, спокойные черты мадам де Ментенон – и он снова поскакал ночью с важным поручением, его снова везли в тряской карете, которую гнал какой-то сумасшедший кучер, и они снова спрыгивали с Эймосом Грином на эшафот, чтобы спасти от казни самую прекрасную женщину Франции. Картины эти всплывали в памяти так живо и отчетливо, что когда он внезапно, как от толчка, очнулся, то с трудом сообразил, что находится за океаном, на американском континенте, в лесной глуши, что надвигается ночь и Дулут уже на ногах, готовый продолжать путь.

– Вы не спали? – спросил старый путешественник.

– Нет, не спал.

– Ничего не слышали?

– Ничего. Только филин ухал.

– Мне показалось, что я во сне слышал выстрел.

– Слышали во сне?

– Да, я ведь одинаково слышу и когда сплю, и когда не сплю. И отлично помню, что слышал во сне. Однако пора идти. Держитесь ближе ко мне. Форт совсем близко.

– Ну и слух у вас! – говорил де Катинат, когда они пробирались сквозь чащу. – Каким образом вы узнали, что эти двое идут за нами? Я вот ничего не слышал, хотя до них было, как говорится, рукой подать.

– Я тоже их не слышал.

– Значит, видели?

– И не видел.

– Тогда как же…

– Я слышал, как позади нас переполошилась и закричала сойка. Минут через десять повторилось то же самое. Тогда я понял, что кто-то идет за нами по пятам.

– Ну и ну! Вы и в самом деле знаток!

– В лесах сейчас полным-полно ирокезов. Наше счастье, что мы только на двоих наткнулись. Такой знаменитый вождь, как Бурый Лось, по пустякам и без большого отряда на тропу не выходит. Боюсь, что они задумали на Ришелье что-то крупное. Надеюсь, теперь не жалеете, что не взяли с собой мадам?

– Напротив, я благодарю Бога!

– Думаю, что в этих местах еще долго будет неспокойно. Наверняка до тех пор, пока не высыплет митчелла. Оставайтесь в Сент-Мари, а потом де Лану сможет выделить вам сопровождающих.

– Готов всю жизнь здесь провести, только бы не попасть в лапы к этим дьяволам.

– Они и есть дьяволы, если вообще таковые существуют. Вы вот оторопели, сударь, когда я снял скальп с Бурого Лося, но повидай вы здесь с мое, у вас тоже окаменело бы сердце. Ну вот мы и подходим, за теми кленами – форт. Плохо они, однако, его охраняют. Я уж минут десять назад рассчитывал услышать «qui vive?»[147]. Странно, де Ланн такой же бывалый вояка, как и де Лану, но у того беспрепятственно к Сент-Мари не приблизиться. Отсюда плохо видно, но вон на той площадке у реки он обучает своих людей военному искусству.

– Обучение и сейчас идет, – заметил Эймос. – Человек двенадцать в шеренге стоят.

– Строем занимаются, а часовых не выставили! – презрительно фыркнул Дулут. – Вы правы, теперь я сам вижу, стоят по ранжиру, не шелохнутся, как истуканы. Можно подумать, что вокруг ни одного индейца, все за Оран ушли. Подойдем к ним. Клянусь святой Анной, я скажу офицеру, что думаю о его порядках.

Дулут вышел из-за кустов, и все четверо направились по поляне к молчаливой, застывшей в сумерках шеренге. До нее оставалось всего шагов пятьдесят, но ни один из стоящих там людей не окликнул их, не взмахнул рукой. Было что-то жуткое в этом безмолвии. Дулут, напряженно вглядывавшийся в полумрак, вдруг переменился в лице. Вытянув шею, он обернулся к реке.

– Боже ты мой! – выкрикнул он. – Посмотрите на форт!

Путники как раз обогнули купу деревьев, и перед ними должны были бы вырасти очертания ограды и домов. Но там ничего не было. Форт исчез!