Ребенок спокойно спал. Мать неподвижно лежала на кушетке, где ее устроил Люпен. Было понятно, что она вот-вот проснется.

Люпен заметил на ее пальце обручальное кольцо и медальон на шее. Он наклонился и, открыв его, увидел миниатюрную фотографию, изображавшую мужчину лет сорока и юношу-гимназиста с обрамленным кудрями свежим лицом.

– Да, так оно и есть, – сказал он. – Ах, бедная женщина!

Он взял ее руку в свои. Она раскрыла глаза и снова закрыла, пробормотав:

– Жак…

– Не беспокойтесь, он спит… Все хорошо.

Она очнулась. Но так как она продолжала молчать, Люпен стал задавать ей вопросы, чтобы заставить ее понемногу высказаться. Указывая на медальон, он спросил:

– Этот гимназист – Жильбер, не правда ли?

– Да, – ответила она.

– Жильбер – ваш сын?

Она вздрогнула и прошептала:

– Да, Жильбер – мой старший сын.

– А другой портрет?

– Это мой муж, он умер три года назад.

Она села.

– Как звали вашего мужа?

– Мержи.

– Викториен Мержи, депутат?

– Да.

– Кто же был виновником его смерти? Жильбер?

– Нет, Жильбер исчез на несколько лет раньше, прóклятый и выгнанный моим мужем. Это горе было очень велико, но не это было причиной его смерти.

– Что же именно?

Не было уже необходимости задавать ей вопросы. Госпожа Мержи не могла больше молчать.

– Двадцать пять лет назад меня называли Клариссой Дарсель. Мои родители были тогда еще живы, и я встретила в светском обществе в Ницце троих молодых людей, имена которых разъяснят вам мою драму. Это были Алексис Добрек, Викториен Мержи и Луи Прасвилль. Все трое были знакомы еще студентами. Прасвилль любил тогда одну актрису, которая пела в опере в Ницце, а Добрек и Мержи любили меня. Но я постараюсь покороче рассказать обо всем. Факты говорят за себя. С первого же мгновения я полюбила Викториена Мержи… Когда Добрек узнал, что я выхожу за Мержи, он рассвирепел…

Кларисса Мержи остановилась на мгновение, затем изменившимся голосом продолжала:

– Я этого никогда не забуду… Мы все трое были в гостиной. Я до сих пор слышу его злые, полные ненависти слова. Викториен растерялся. Он никогда не видел своего друга в таком состоянии… Это был дикий зверь… Он скрежетал зубами, топал ногами. Его глаза – он тогда еще не носил очков – налились кровью, и он не переставал повторять: «Я отомщу, я отомщу… Пусть через десять… двадцать лет…» С помощью моего отца, вошедшего в эту минуту, и слуги Викториен выставил Добрека за дверь. Через шесть недель я вышла замуж за Викториена…

– И что было потом с Добреком?

– Ходили слухи, что в день моей свадьбы он задушил одну молодую особу, но доказательств не нашли. Потом мы долго о нем ничего не слыхали. Мы только знали, что он проиграл все свое состояние и объездил всю Америку. И я понемногу забыла его гнев и угрозы и стала думать, что он, перестав меня любить, отказался от своего мщения… Впрочем, я была слишком счастлива, чтобы заниматься тем, что было вне моего счастья, любви, политического положения моего мужа и здоровья моего сына Антуана.

– Антуана?

– Это настоящее имя Жильбера. Несчастному удалось скрыть хотя бы свое происхождение.

Люпен несколько нерешительно спросил:

– Когда… В какое время… Жильбер начал?..

– Не могу вам сказать точно. Жильбер – я буду его так называть, чтобы не произносить настоящего имени, – Жильбер был и ребенком таким же, как сейчас, со всеми милый, очаровательный, но ленивый мальчик, к тому же недисциплинированный… Когда ему исполнилось пятнадцать лет, мы поместили его в гимназию в окрестностях Парижа. Через два года его выгнали.

– За что?

– За поведение: узнали, что он убегал по ночам и целыми неделями, под предлогом, что находится у нас, пропадал неизвестно где.

– Чем он занимался?

– Он играл на скачках, таскался по кафе и по разным притонам.

– У него были деньги?

– Да.

– Кто ему их давал?

– Добрек. Он, скрываясь от нас, делал все, чтобы научить нашего сына лжи, воровству, разврату…

Кларисса Мержи закрыла руками лицо, залившееся краской. Потом продолжила усталым голосом:

– Добрек отомстил. В то самое утро, когда мой муж выгнал из дому несчастного мальчика, Добрек раскрыл нам в циничном письме свою гнусную роль в этой истории. Он писал так: «Сначала суд, потом исправительная тюрьма… А потом, будем надеяться, и эшафот…»

Люпен воскликнул:

– Как? Добрек подстроил это последнее преступление?

– Нет-нет, тут только случай. Это гнусное предсказание было тогда только пожеланием. Но это меня ужасало. Настолько, что мы рассказывали своим знакомым, что Антуан умер. Жизнь стала тем более ужасной, что разразилась политическая буря и мой муж должен был погибнуть.

– Как это?

– Вам достаточно услышать два слова: имя моего мужа было в списке двадцати семи.

– Ах вот что!

Туман мигом рассеялся, и Люпен увидел массу вещей, которые до сих пор скрывались во тьме.

Кларисса Мержи продолжала более твердым голосом:

– Да, имя его было написано там, но по ошибке, по какому-то невероятному сплетению обстоятельств, жертвой которых он стал. Викториен Мержи был членом комиссии, назначенной для изучения французского канала. Он голосовал с теми, кто был за проект компании. Он взял пятнадцать тысяч франков, но взял для другого, для своего товарища, которому безгранично доверял и был его слепым и бессознательным орудием. Он хотел сделать доброе дело и погубил самого себя. В тот день, когда президент компании покончил с собой и исчез кассир, вскрылось все дело со всеми мошенническими махинациями. В тот день муж узнал, что некоторые из его товарищей были подкуплены, и он понял, что и его имя так же, как имена других депутатов, влиятельных членов парламента, было записано в таинственном списке, о котором вдруг заговорили. У кого находился список – этого не знали. Но знали о его существовании.

– Добрек? – спросил Люпен.

– Нет! – воскликнула госпожа Мержи. – Добрек в это время еще ничего не значил, он еще не появился на сцене. Нет… вспомните… Правду узнали вдруг, сразу и именно от того, в чьих руках она и была. То был Жермино, кузен президента компании. Больной, в чахотке, он в постели написал префекту полиции, завещая ему этот список, который после его смерти найдут в железном сундуке в его комнате. Дом был окружен агентами. Префект караулил возле больного. Когда наконец Жермино умер, открыли ящик. Но он был пуст.

– На этот раз Добрек, – заявил Люпен.

– Да, Добрек, – повторила Кларисса Мержи, волнение которой с минуты на минуту возрастало. – Алексис Добрек, который уже шесть месяцев, переодетый до неузнаваемости, работал у Жермино в качестве секретаря… Как он узнал, что Жермино владелец этой ужасной бумаги? Не важно. Важно то, что он открыл сундук в ночь перед самой смертью Жермино. Расследование установило и доказало это.

– И его не арестовали?

– Для чего? Предполагали, что он спрятал список в надежном месте… Арестовать его значило снова раздуть это гнусное дело, которое уже всем надоело и которое во что бы то ни стало хотели заглушить.

– Ну и что же?

– Торговались.

Люпен рассмеялся:

– Торговаться с Добреком? Это смешно!

– Да, смешно, – произнесла с горечью госпожа Мержи. – Через неделю после кражи он пришел в парламент, спросил моего мужа и грубо потребовал у него тридцать тысяч франков, давая сроку не более двадцати четырех часов. В случае отказа – скандал и бесчестье. Мой муж знал, с кем имеет дело, знал, что он неумолим, мстителен и зол. Он потерял голову и покончил с собой.

– Как это нелепо! – не смог сдержаться Люпен. – У Добрека имелся список. Чтобы назвать хотя бы одну фамилию, он должен был опубликовать весь список, иначе обвинение не имело бы веса. Но в таком случае он лишался возможности шантажировать.

– И да и нет, – сказала она.

– Откуда вы знаете?

– От Добрека, который посетил меня и цинично признался в том, что у него было свидание и разговор с моим мужем. И вот, существует список, клочок бумаги, на котором указаны имена двадцати семи лиц и суммы, ими взятые, и на котором, вспомните, президент компании расписался кровью. Кроме списка, у Добрека есть и другие улики. Они уже погубили двух депутатов. И Добрек умеет ими пользоваться как нельзя лучше. Он пугает намеченную жертву, терроризирует ее, угрожает неизбежным скандалом, и требуемая сумма предоставляется или же человек погибает, как мой муж. Вы понимаете теперь?

– Да, – промолвил Люпен.

– Мой муж покончил с собой, но его честь осталась незапятнанной, потому что никто не знал истины. Чтобы защитить имя, которое он мне оставил, я согласилась на первое свидание с Добреком.

– Первое – значит были и другие?

– Да, еще несколько раз, – произнесла она изменившимся голосом. – В театре, потом в Энгьене… И еще в Париже… ночью, потому что мне стыдно с ним встречаться днем и я не хочу, чтобы об этом знали… Но это было нужно… Мною руководило более сильное чувство, жажда мести…

Она приблизилась к Люпену и с горечью заговорила:

– Да, месть. Это сделалось смыслом и целью моего существования. Отомстить за себя, за мужа, за моего погибшего сына, за все то зло, что он мне причинил. Я могла бы убить его и даже поднимала на него руку. Но это не то… Я хочу его падения, а для этого единственное средство – вырвать у него когти. Добрек, лишенный этого документа, не существует.

– А Добрек не догадывался о ваших намерениях?

– Конечно нет. Клянусь вам, у нас было очень странное свидание, когда я подстерегала его, стараясь в его словах и жестах отгадать скрываемую им тайну, а он…

– А он, – продолжил Люпен мысль Клариссы Мержи, – он подстерегал вас, женщину, которую любил.

Она склонила голову и просто сказала:

– Да.

– И чем кончились ваши поиски? – спросил Люпен.

– Мои поиски, – сказала она, – долго оставались бесплодными. Я начала уже отчаиваться, как вдруг однажды, зайдя к Добреку на Энгьенскую виллу, я нашла под его письменным столом клочок разорванного письма, брошенный в корзину с разной бумагой. Там было несколько строк, написанных на скверном английском языке его рукой. Мне удалось прочитать: «Оставьте внутри хрусталя пустое пространство, но так, чтобы никто не мог этого подозревать». Может быть, я не придала бы этой бумажке того значения, которое она заслуживала, если бы Добрек не прибежал вдруг из сада и не бросился бы к корзинке с бумагами, поспешно стараясь что-то разыскать. Он подозрительно смотрел на меня.

– Тут было… письмо.

Я сделала вид, что не поняла. Он не настаивал. Но его волнение не ускользнуло от меня, и я начала свои поиски. Через месяц я нашла в камине часть английской находки. Джон Говард, стекольщик из Стоурбриджа, доставил депутату заказанный им хрустальный графин соответственной модели. Слово «хрустальный» меня поразило, и я поехала в Стоурбридж, подкупила стекольщика и узнала, что, согласно заказу, пробка флакона была выдолблена внутри так, «чтобы никто этого не мог подозревать».

Люпен поднял голову:

– Это сообщение не оставляет никакого сомнения. Все же мне показалось, что такой тайник был бы слишком мал.

– Мал, но достаточен, – сказала она.

– Откуда вы знаете?

– От Прасвилля.

– Вы, значит, с ним виделись?

– С этого времени – да. Раньше мы с мужем прервали с ним всякие отношения. Прасвилль – человек более чем сомнительной нравственности, страшно тщеславный, и в деле Канала[3] он сыграл гадкую роль. Но это было несущественно. Мне нужна была помощь, а его только что назначили главным секретарем сыскной полиции.

– Знал ли он о поведении вашего сына Жильбера? – спросил Люпен.

– Нет. Я и ему тоже сказала, что Жильбер уехал и умер. Во всем остальном я была с ним откровенна. Когда я сообщила ему о результатах моих поисков, он подпрыгнул от радости. Мы долго разговаривали, и я узнала, что список был написан на клочке пергаментной бумаги, до того тонкой, что, будучи свернута шариком, она поместилась бы где угодно. Ни для него, ни для меня не оставалось никаких сомнений. Мы открыли тайник. Решено было действовать каждому порознь и тайно общаться друг с другом. Я его свела с Клементиной, привратницей, которая мне вполне предана.

– Но Прасвиллю она не очень предана, потому что я видел, как она ему изменяла.

– Теперь – может быть, но вначале она этого не делала, хотя посещения полиции были очень частыми. В это время, два месяца тому назад, появился Жильбер. Мать никогда не перестает любить свое дитя, что бы оно ни сделало. И притом Жильбер так очарователен. Вы его знаете… Он плакал, обнимал своего брата… Жака… Я простила его.

Она произнесла тихим голосом, опустив глаза ниц:

– Ах, лучше бы я его не простила! О, если бы это мгновение вернулось, у меня хватило бы мужества его прогнать! Бедное дитя… Это я его погубила…

Она задумчиво продолжала:

– У меня хватило бы мужества, если бы он был таков, каким я его себе представляла и каким он, по его словам, был раньше: буйный, порочный, грубый, развращенный… Но внешне он был неузнаваем. В нем произошла какая-то перемена. Вы его поддержали, подняли, и, хотя его образ жизни был мне противен, все-таки что-то честное было в нем… он говорил о вас с такой любовью!

Она говорила, с трудом подбирая слова, не смея перед ним слишком строго осуждать тот образ жизни, который избрал Жильбер.

– Ну а потом? – спросил Люпен.

– Потом я его часто видела. Он тайком приходил ко мне, или я разыскивала его, и мы уезжали за город. Мало-помалу я ему рассказала всю нашу историю. Он сейчас же воспламенился. Он тоже хотел отомстить за отца и, украв хрустальную пробку, отомстить и за то зло, которое Добрек причинил ему лично. Его первой мыслью было сговориться с вами – от этого он ни разу не отступал.

– Ну да, так и нужно было! – воскликнул Люпен.

– Да, я знаю… я была того же мнения. К несчастью, бедный Жильбер попал под влияние своих товарищей.

– Вошери?

– Да. Вошери. Этот коварный человек убедил нас, что лучше действовать самостоятельно. Он изучил дело и под вашим руководством совершил ограбление виллы «Мария Терезия», которую Прасвиллю не удалось хорошенько исследовать, так как лакей Леонард ее тщательно охранял. Это было безумием. Надо было или положиться на вашу опытность, или не впутывать вас в это нападение. Но что делать? Вошери совершенно подчинил нас своей воле. Я согласилась на свидание с Добреком в театре. В это время все и случилось. Когда я в полночь вернулась к себе, я узнала об убийстве Леонарда и аресте моего сына. Я сейчас же почувствовала, чем ему это грозит. Сбывалось страшное предсказание Добрека… Вот уже впереди суд и приговор… И все это по моей вине.

Люпен сказал ей:

– Мы спасем его. Тут не должно быть никаких сомнений. Но необходимо, чтоб я знал все. Продолжайте, прошу вас… Как вы в тот же вечер узнали о том, что произошло в Энгьене?

Она поборола себя и голосом, полным тоски, ответила:

– От двух ваших товарищей, скорее, товарищей Вошери, которым он вполне доверял и которым поручил лодки.

– Это от тех вот, которые сейчас там? От Гроньяра и Балу?

– Да. Когда вы, спасаясь от погони, вышли на берег и, направляясь к автомобилю, бросили им несколько слов о том, что произошло на вилле, они, обезумевшие, прибежали ко мне и рассказали мне эту ужасную новость. О, какая это была ночь! Что делать? Искать вас? Конечно, и умолять о помощи. Но как вас найти?.. Ну вот, тогда-то Гроньяр и Балу объяснили мне, чего хотел Вошери…

– Избавиться от меня, не правда ли? – захохотал Люпен.

– Да. Так как Вошери был вашим поверенным, то, шпионя за Жильбером, он узнал о всех ваших убежищах. Еще немного, и, будучи владельцем хрустальной пробки и списка двадцати семи, он предал бы вас полиции…

– Таким образом, дощечки в дверях… – догадался Люпен.

– Были вырезаны под его наблюдением. В его распоряжении был акробат, карлик невероятной худобы, поэтому этих отверстий было достаточно для того, чтобы похищать таким образом ваши тайны и ваши письма. Вот что открыли мне его друзья. У меня сейчас же мелькнула мысль: для спасения старшего моего сына воспользоваться младшим, Жаком, который, как вы уже заметили, так худ, так умен и так смел. Мы отправились ночью. По указанию моих товарищей я нашла в квартире Жильбера ключ от вашей квартиры на улице Матиньон, а мой маленький Жак в одно мгновение достал пробку из вашей комнаты. Я таким образом овладела пробкой и без помощи Прасвилля получила власть над Добреком.

– Ну и…

Кларисса встала, произнеся глухим голосом:

– В этом кусочке хрусталя ничего не было… Вся Энгьенская экспедиция, убийство Леонарда, арест моего сына – все оказалось бесполезным.

– Но почему? Почему же?

– Почему? Потому что вы украли у Добрека не ту пробку, которая была заказана им, но ту, которая служила моделью стекольщику Джону Говарду в Стоурбридже.

Он пробормотал сквозь зубы:

– Как это глупо! И тем глупее, что вы внушили подозрение Добреку.

– Нет, – сказала она. – Я в тот же день вернулась в Энгьен. Добрек увидел во всем этом лишь обыкновенное нападение с целью грабежа. Ваше участие ввело его в заблуждение…

– Но все-таки пробка исчезла.

– Прежде всего, для него этот предмет не имеет первостепенного значения, потому что это не больше чем модель.

– Откуда вы знаете?

– На самом основании пробки есть царапина, я об этом узнала в Англии.

– Пусть так, но почему же лакей не расставался с ключом от шкафа, в котором она хранилась? Почему, если она не имеет никакого значения, ее нашли в Париже в ночном столике Добрека?

– Очевидно, Добрек придает этой вещи лишь значение модели. Вот почему я опять положила пробку в шкаф, чтобы не дать ему заметить ее исчезновение. И вот почему во второй раз я заставила Жака вынуть пробку из кармана вашего пальто и положила ее на место с помощью дворничихи.

– Так что, он ничего не подозревает?

– Ничего. Он знает, что ищут список, но не подозревает, что Прасвиллю и мне известно, куда он спрятал его.

Люпен поднялся и зашагал по комнате. Потом остановился перед Клариссой Мержи:

– В общем, со времени Энгьенского события вы не продвинулись ни на один шаг?

– Да, – сказала она. – Я действовала вместе с Гроньяром и Балу без малейшего плана.

– Или, по крайней мере, с одним только планом – вырвать у Добрека список двадцати семи.

– Да, но каким образом? Кроме всего прочего, ваши действия стесняли меня. Мы, конечно, сейчас же узнали в новой кухарке Добрека вашу старую служанку Викторию и догадались, что Виктория приютила вас у себя, и я боялась ваших замыслов.

– Это вы писали мне, чтобы я отказался от борьбы?

– Да.

– И это вы просили меня не ходить в театр «Водевиль»?

– Да, привратница заметила, что Виктория подслушала разговор по телефону между мной и Добреком, а Балу, который наблюдал за домом, видел, как вы ушли. Я, конечно, поняла, что вы и в этот вечер будете следить за Добреком.

– А работница, которая пришла сюда однажды вечером?

– Это была я. Я хотела вас видеть, но не решилась.

– И вы взяли письмо Жильбера?

– Да. Я узнала его почерк на конверте.

– Но ведь Жака с вами не было?

– Он был на улице в автомобиле, с Балу. Я заставила его влезть в окно гостиной, и он проскользнул в комнату через отверстие в дверях.

– Что было в письме?

– К несчастью, упреки Жильбера. Он обвинял вас в том, что вы его бросили, заботитесь только о себе. Одним словом, это укрепило мое недоверие к вам. И я убежала.

Люпен гневно пожал плечами:

– Столько потерянного времени! И как плохо то, что мы раньше не могли сговориться друг с другом! Боюсь, что сейчас, после шума, который мы наделали в особняке, Добрек предупрежден и будет еще осторожнее, чем раньше.

Кларисса Мержи покачала головой:

– Нет-нет, не думаю. Этот шум не мог его разбудить, ибо Клементина прибавила к вину очень сильное наркотическое средство. И видите, ничего не случилось такого, чтобы Добреку нужно было насторожиться. Наконец, разве не все козыри в его руках?

– Что вы этим хотите сказать? Что касается вас, то у него нет никаких надежд? Он никакими средствами не мог бы добиться цели?

– Но, – пробормотала она, – есть одно средство… единственное…

Она закрыла руками свое побледневшее лицо.

Он догадался о причине ее волнения и, тронутый ее страданием, сказал:

– Прошу вас, отвечайте прямо. Это из-за Жильбера, не правда ли? Ведь суд, к счастью, не раскрыл ни его имени, ни его прошлого? Но есть кто-то, кто об этом знает? Добрек узнал вашего сына Антуана под маской Жильбера?

– Да, да…

– И он обещал вам спасти его, не так ли? Он предлагает вам его свободу, побег и все прочее? Это самое он вам обещал однажды ночью в своем кабинете, в ту самую ночь, когда вы его хотели убить?

– Да, да… это…

– При единственном гнусном условии… Я правильно понял, да?

Кларисса не отвечала.

Он сел рядом с ней и сказал, глядя ей прямо в глаза:

– Слушайте меня внимательно. Я клянусь вам, что спасу вашего сына. Ваш сын не умрет, слышите?

– Я верю вам…

– Да, верьте! Я добьюсь! Только одно непременное условие…

– Какое?

– Вы не увидите больше Добрека.

– Клянусь.

– Вы выбросите из головы всякую мысль о каком бы то ни было торге с ним…

– Клянусь.

Она посмотрела на него с облегчением и абсолютным доверием.

– Ну, – сказал он радостно, – все прекрасно, у нас впереди еще два-три месяца. Это больше, чем нужно… При условии, что я буду свободен в своих действиях. А для этого, видите ли, вы должны удалиться с поля боя.

– Как?

– Исчезнуть на некоторое время, устроиться в деревне… Разве вам не жалко вашего Жака? Пусть успокоит нервы…

На следующий день Кларисса Мержи поселилась со своим мальчиком у своей приятельницы у самой опушки Сен-Жерменского леса. Она очень ослабела. Малейшее волнение выводило ее из себя, и она уже несколько дней находилась в подавленном состоянии. Чтение газет было ей запрещено.

Однажды около четырех часов дня в квартире Люпена на улице Шатобриан раздался телефонный звонок.

Люпен снял трубку:

– Алло?

Задыхающийся женский голос произнес:

– Господин Мишель Бомон?

– Это я. С кем имею честь?

– Скорее, приезжайте как можно скорее! Госпожа Мержи только что отравилась…

Люпен, не расспрашивая, бросился из дому, сел в автомобиль и поехал в Сен-Жермен.

Подруга Клариссы ждала его на пороге.

– Умерла?

– Нет. Доза была недостаточна. Доктор только что ушел. Он ручается за нее.

– Почему она это сделала?

– Ее мальчик Жак исчез.

– Похищен?

– Да. Он играл возле леса. Какой-то автомобиль остановился. Вышли две старые дамы. Потом раздались крики. Кларисса хотела бежать, но упала без сил и простонала: «Это он… этот человек… все погибло…» Она обезумела. Вдруг она схватила флакон, поднесла его ко рту и выпила.

– И потом?

– Потом с помощью мужа я перенесла ее в комнату. Она страшно мучилась.

– Откуда вы узнали мой адрес и мое имя?

– От нее. В то время как доктор возился около нее, я позвонила вам.

– Никто этого не знает?

– Никто.

– Можно ли мне ее увидеть?

– Сейчас она спит. Доктор запретил волновать ее.

– Врач не беспокоится за ее здоровье?

– Он боится горячки, нервного возбуждения или какого-нибудь припадка, в котором больная повторит свою попытку. И на этот раз…

– Что надо, чтобы избегнуть этого?

– Одна или две недели абсолютного покоя, а это невозможно, пока Жак…

Люпен прервал ее:

– Вы думаете, что если вернуть ей сына?..

– Ну да, конечно, тогда нечего бояться!

– Вы уверены?.. Ну хорошо, когда госпожа Мержи проснется, вы скажете ей от моего имени, что сегодня вечером я приведу ее сына. Сегодня вечером, до полуночи, запомните.

При этих словах Люпен быстро вышел из дома, сел в автомобиль и крикнул шоферу:

– В Париж, сквер Ламартин, к депутату Добреку.