«Бедняга, – думал Люпен, перечитывая утром письмо Жильбера. – Как он страдает!»

С первой же встречи он привязался к этому рослому, беспечному, жизнерадостному парню. Жильбер был предан ему настолько, что мог бы по первому требованию отдать за него жизнь. А Люпен любил его за прямоту, наивность, за его всегда прекрасное расположение духа и дышащее счастьем лицо.

– Жильбер, – часто говаривал Люпен, – ты честный человек. Я на твоем месте бросил бы это ремесло и сделался бы настоящим честным человеком.

– После того как это сделаете вы, я готов, – говорил, смеясь, Жильбер.

– Ты не хочешь?

– Нет, патрон. Честный человек работает, вертится как белка в колесе. Мне хотелось этого, пожалуй, когда я был маленьким, но меня заставили выбросить это из головы.

– Кто заставил?

Жильбер умолкал. Он умолкал всегда, как только касались его детства, и все-таки Люпен знал, что он очень рано остался сиротой и что он бросался во все стороны, меняя имена и профессии. Тут была тайна, в которую никто не мог проникнуть. Не удавалось ее раскрыть даже суду.

– Бедняга, – повторял Люпен. – Ведь из-за меня его там жестоко преследуют. Они боятся побега и торопятся закончить сначала следствие, потом суд, а потом поторопятся с казнью… Парнишке двадцать лет! А ведь он никого не убил и даже не участвовал в преступлении.

Увы, Люпену было известно, что это невозможно доказать и что нужно направить все свои усилия к другой цели. Но к какой же? Отказаться от погони за хрустальной пробкой?

Он не мог на это решиться. Единственным его развлечением было съездить в Энгьен, где жили Гроньяр и Балу, и убедиться, что они исчезли с тех пор, как произошло убийство на вилле «Мария Терезия». За исключением этого он не занимался ничем другим, кроме как Добреком.

Через три дня после происшествия в «Водевиле» он встретился на бульваре Виктора Гюго, в условленном месте, с Викторией.

Виктория приближалась к нему с корзинкой для провизии в руке. Он сейчас же заметил, что она бледна и необыкновенно взволнованна.

– Что случилось? – спросил Люпен, идя рядом со своей кормилицей.

Она вошла в большой бакалейный магазин, где было много народу, и только тогда сказала голосом, пресекающимся от волнения:

– Смотри, вот то, что ты ищешь.

И, вынув из кармана какой-то предмет, сунула его Люпену. Он вздрогнул. Он держал в своей руке хрустальную пробку.

– Возможно ли? Возможно ли? – бормотал он.

По форме, по размерам, по стертому золоту граней он безошибочно узнал уже виденную им когда-то хрустальную пробку. Все было так же, вплоть до маленькой царапины на шейке, которую он ясно тогда запомнил.

В общем, этот предмет имел те же самые свойства и ни одного такого, которого не было бы в том. Это была хрустальная пробка – вот и все. Ничего такого, что ее отличало бы от других пробок. Ни знака, ни цифры: вырезанная из одного куска, совершенно однородная, не содержащая никакого другого вещества.

– Ну и что же?

И Люпен внезапно понял свое заблуждение. На что ему нужна была хрустальная пробка, если он не понимал ее назначения? Этот кусочек стекла не был важен сам по себе, он был ценен только благодаря тому значению, которое ему придавалось. И кто мог его уверить в том, что он не делает глупости, отбирая ее у Добрека?

Этот неразрешимый вопрос встал перед ним во всей своей необыкновенной остроте.

– Не промахнись! – сказал он себе, положив в карман пробку. – В этом дьявольском деле промахи непоправимы.

Он не спускал глаз с Виктории. В сопровождении приказчика она в толпе покупателей переходила от одной стойки к другой. Наконец она прошла мимо Люпена.

Он приказал тихим голосом:

– Свидание позади лицея Жансон.

Она нагнала его на пустынной улочке.

– А если за мной следят? – спросила она.

– Нет, – сказал он уверенно. – Я хорошо посмотрел. Слушай, где ты нашла пробку?

– В ночном столике.

– Но ведь мы там искали?

– Да. И я смотрела еще вчера утром. Ее положили туда сегодня ночью.

– И конечно, он снова захочет взять ее оттуда, – заметил Люпен.

– Очень может быть!

– И если ее не найдет?

Виктория перепугалась.

– Отвечай, – сказал Люпен, – если он не найдет ее, обвинит ли он в воровстве тебя?

– Очевидно, меня.

– Ну так поди положи назад и поскорее.

– Боже мой! Боже мой! – простонала она. – Хоть бы он не успел заметить. Дай мне ее скорей!

– Вот она, – сказал Люпен.

Он поискал в карманах своего пальто.

– Ну, где же она? – спросила Виктория, протягивая руку.

– Так, – сказал он через мгновение, – ее нет… У меня ее взяли…

Он разразился смехом, на этот раз без всякой горечи.

Виктория возмутилась:

– И ты еще смеешься! При подобных обстоятельствах!

– Но признайся, что это действительно смешно!

– Все-таки кто ее взял?

– Что ты там говоришь… Взял? Она сама улетела. Она испарилась из моего кармана… – Потом более серьезным тоном: – Иди, Виктория, домой и не беспокойся. Очевидно, кто-нибудь видел, как ты мне давала пробку, и, воспользовавшись давкой, вытащил ее у меня из кармана. Все это доказывает, что за нами следят лучше, чем я полагал, и наши соперники – мастера высокого класса. Тебе нечего больше сказать мне?

– Да, вчера вечером, когда Добрек вышел, кто-то приходил. Я видела свет, который падал из окна на деревья сада.

– А привратница?

– Она еще не ложилась.

– Ну, тогда это сыщики, они все еще ищут. До скорого, Виктория. Ты меня впустишь к себе сегодня?

– Как? Ты хочешь опять?

– Чем я рискую? Твоя комната на третьем этаже. Добрек ничего не подозревает.

– А те?

– Те? Если бы они хотели что-нибудь со мной сделать, они бы уже сделали. Я их стесняю, только и всего. Они не боятся меня. До свидания, Виктория. Как только пробьет пять часов…

Люпена ждал еще один сюрприз. Вечером его старая нянька доложила ему, что когда она из любопытства открыла ящик ночного столика, то нашла там хрустальную пробку.

Люпена больше не поражали чудеса этого рода. Он только сказал себе:

– Значит, ее положили на место. И та особа, которая необъяснимым образом проникла в дом, – эта особа, подобно мне, считает, что пробка не должна была исчезнуть. А пока что Добрек, который знает, что за ним следят даже в его комнате, снова оставил эту пробку в ящике, как если бы не придавал ей никакого значения!

Прошло пять дней, не давших Люпену ничего нового. На шестой день утром к Добреку приходил депутат Лайбах, который, как и его товарищи, тщетно валялся в ногах депутата и в конце концов дал ему двадцать тысяч франков.

Прошло еще два дня, и ночью, около двух часов, Люпен, притаившийся на площадке второго этажа, уловил скрип двери, которая вела из вестибюля в сад. Он скорее угадал, чем рассмотрел в темноте две фигуры, которые остановились на первом этаже перед комнатой Добрека.

Что они там делали? Войти в эту комнату было нельзя, потому что каждый вечер Добрек закрывался на все замки. В таком случае на что они надеялись? Очевидно, там производилась какая-то работа, так как Люпен различал глухой шум. Потом до него долетели произнесенные шепотом слова:

– Подвигается?

– Да, чудесно, но лучше отложить до завтра, потому что…

Люпен не расслышал конца фразы. Они уже ощупью спускались вниз. Затем дверь легонько закрылась, и скрипнула калитка.

После полудня во время отсутствия Добрека он осмотрел дверь комнаты на первом этаже. Он сразу понял все: одна из нижних дощечек, ловко вырезанная, держалась только в двух незаметных местах. Значит, одни и те же люди действовали и здесь, и на улице Матиньон, и на улице Шатобриан.

Он установил также, что эта работа была проделана гораздо раньше и так же, как у него, отверстие было приготовлено на всякий случай.

Ночь для Люпена промелькнула быстро. Он все узнает! Он узнает не только как его противники используют эти отверстия, на вид бесполезные, потому что при их помощи нельзя было достать верхнего замка, но и кто именно его соперники.

Один инцидент помешал ему. Вечером Добрек, который уже за обедом жаловался на недомогание, вернулся в десять часов и, против обыкновения, повесил на дверях вестибюля замок, снятый с садовой калитки.

В таком случае смогут ли «те» осуществить свои планы и пройти в комнату Добрека?

Когда Добрек потушил свет, Люпен подождал еще час, потом на всякий случай прикрепил веревочную лестницу и занял свой пост на площадке второго этажа.

Он не ошибся. «Те» приехали на час раньше, чем накануне, и пробовали открыть дверь вестибюля. Попытка не удалась, и несколько минут протекло в абсолютной тишине. Люпен уже решил, что «те» отказались от своих намерений, и вдруг вздрогнул от неожиданности. Кто-то прошел, не нарушая тишины ни малейшим шорохом. Он бы не заметил этого, до того шаги этого существа были бесшумны, если бы не задрожали перила лестницы, за которые он держался. Кто-то подымался.

И по мере того, как он подымался, Люпена охватывало страшно неприятное чувство: он ничего не слышал. По легкому дрожанию перил он был уверен, что существо приближалось, и мог по каждому толчку сосчитать все пройденные им ступени, но не было никакого другого подтверждения этому странному ощущению чьего-то присутствия, когда различаешь жесты, которые не видишь, и улавливаешь шум, которого не слышишь. Все же из тьмы выступила несколько более темная тень, и что-то чуть-чуть нарушило тишину.

И все-таки можно было допустить, что вовсе никого не было.

Это продолжалось долго. Он колебался, не зная, что делать, что предположить. Вдруг одна подробность поразила его. Стенные часы пробили два. По звону он узнал часы в комнате Добрека. Звон раздался так ясно, как если бы между часами и Люпеном не было стены.

Люпен быстро спустился и приблизился к двери. Она была закрыта, но слева, внизу, была дыра, образовавшаяся от исчезновения маленькой дощечки.

Он прислушался. Добрек повернулся в этот момент в своей постели и продолжал дышать ровно и несколько хрипло. Люпен очень отчетливо расслышал шорох ощупываемой одежды. Не было никакого сомнения, что существо прошло туда и шарило в пальто, повешенном возле постели.

По новому дрожанию перил Люпен узнал, что человек возвращается. И снова, напрягая слух и зрение, он старался разглядеть таинственное существо, подходившее к нему… И вдруг он заметил его на расстоянии нескольких метров, нет, не заметил, скорее ощутил, как существо, держась за перила лестницы, с бесконечными предосторожностями переступало со ступеньки на ступеньку.

Люпен бросился на противника и поймал пустое пространство, натолкнувшись на перила. Но он сейчас же кинулся вперед, пробежал половину вестибюля и поймал противника в тот самый момент, когда тот подходил к калитке сада.

Настигнутый завопил от ужаса.

– Ах, черт возьми, что это такое, – пробормотал Люпен, мощные руки которого обхватили нечто маленькое, стонущее и дрожащее.

Вдруг поняв, что это, он испугался и остановился на мгновение, не зная, что делать со своей добычей. Но «те» волновались за калиткой и совещались. Тогда, опасаясь, что проснется Добрек, он спрятал свою добычу на груди, под пиджаком, и поспешно поднялся на третий этаж.

– Возьми, – сказал он Виктории, которая вскочила с постели. – Я привел ночного вора. Есть у тебя соска?

Он посадил в кресло шести-семилетнего ребенка, одетого в серенькое трико, с такой же шапочкой на голове, прелестное и бледное личико которого и испуганные глаза были залиты слезами.

– Где ты его взял? – спросила изумленная Виктория.

– На лестнице, он выходил из комнаты Добрека, – ответил Люпен, тщательно ощупывая его трико в надежде, что ребенок унес из комнаты какую-нибудь добычу.

Виктория растрогалась:

– Бедный ангелочек, посмотри, его ручки как лед! Не бойся, малютка, тебе не сделают ничего плохого…

– Ты слышишь шум у вестибюля, Виктория? – спросил Люпен. – Странно, что Добрек еще не проснулся… Я не хочу попасться в западню и бегу без оглядки. Привяжи ребенка к моей спине… Объясни им, что ребенок у меня… Пусть придут за ним на улицу Шатобриан. Ну-с, полетим.

Он перебросил ногу через окно, встал на перекладину веревочной лестницы и быстро спустился в сад.

Через полчаса Люпен уже был у себя дома.

Ахилл проснулся. Он приласкал ребенка и уложил его спать. Ребенок как будто забылся. Его маленькое личико было проникнуто каким-то выражением суровости и страха одновременно.

Резкий звонок, потом еще два.

– Вот твоя мать пришла за тобой, – сказал Люпен, – не шевелись.

Он побежал к двери и открыл ее.

Женщина ворвалась, точно безумная.

– Мой мальчик! – воскликнула она. – Где мой мальчик?

– У меня в комнате, – сказал Люпен.

Ничего не спрашивая, она, как будто путь ей был давно знаком, направилась в комнату.

– Молодая дама с седыми волосами, – пробормотал Люпен, – друг и недруг Добрека; как я и думал.

Он подошел к окну и поднял занавесь. Два человека ходили по противоположному тротуару – Гроньяр и Балу.

– Они не скрываются, – прибавил он. – Хороший признак. Они считают, что не обойдутся без меня и что надо подчиниться патрону.

Он нашел сына в объятиях матери, которая с беспокойными и мокрыми от слез глазами говорила:

– У тебя ничего не болит? Ты уверен? Как ты боялся, должно быть, бедняжка!

– Бойкий молодой человек, – заявил Люпен.

Она, ничего не ответив, ощупывала трико мальчика так, как это делал раньше Люпен – должно быть, для того, чтобы убедиться, удалась ли ему его ночная миссия, – и спросила его о чем-то шепотом.

– Нет, мама, – сказал ребенок.

Она приласкала и поцеловала его, и ребенок, измученный усталостью и волнением, скоро заснул.

Женщина была так грустна, что в порыве искренней симпатии Люпен приблизился к ней и сказал:

– Я не знаю ваших планов. Но каковы бы они ни были, вам нужна помощь. Одна вы не будете иметь успеха.

– Я не одна.

– Вот эти двое, там? Я их знаю. Они не в счет. Я вас умоляю, воспользуйтесь мной. Помните тот вечер, в театре, вы готовы были мне сказать. Решитесь наконец, сударыня!

Она обратила на него взгляд, долго рассматривала его и с внезапной решимостью спросила:

– Но какие у вас планы? Вы предлагаете мне свою помощь… Для какой цели? Для какого дела? Если вы с головой ринулись в это дело, если я ничего не могла предпринять без того, чтобы вы не встали на моем пути, то это, верно, делалось для того, чтобы добиться какой-то цели? Какой же?

– Какой?.. Бог мой, мне кажется, что мое поведение…

– Нет, – сказала она решительно, – я должна быть полностью уверена в том, что могу доверять вам. Пока же этого нет. Напротив, я знаю, что хрустальная пробка, которой владеет Добрек, представляет для вас большой интерес и вы хотите использовать ее в своих целях.

Он не возражал. Чего она от него хотела? Если она ему не доверяла, не надо ли и ему остерегаться этой женщины, которая уже два раза похищала у него хрустальную пробку для того, чтобы вернуть ее Добреку? Доверясь ей, не попадет ли он сам в лапы к Добреку? Однако он никогда не видел более искреннего лица. Перестав колебаться, он воскликнул:

– Моя цель проста: освобождение Жильбера и Вошери.

– Правда ли это? – вскричала она.

– Если бы вы меня знали…

– Я знаю, кто вы. Вот уже несколько месяцев, как я вмешиваюсь в вашу жизнь… и все-таки я еще сомневаюсь.

Он произнес более уверенно:

– Вы меня не знаете. Если бы вы меня знали, то были бы убеждены, что я не отступлю раньше, чем два моих товарища… – или, по крайней мере, Жильбер – избавятся от той ужасной судьбы, которая их ждет.

Она бросилась к нему и схватила его за плечи, совершенно обезумев:

– Что вы сказали? Ужасная судьба? Значит, вы думаете…

– Я действительно думаю, – сказал Люпен, почувствовав, как ее взволновала эта угроза, – я действительно думаю, что, если не приду вовремя на помощь, Жильбер погибнет.

– Замолчите!.. – вскричала она. – Замолчите… Я вам запрещаю это говорить… Нет никаких оснований, это только ваше предположение.

– Не только мое, но и Жильбера также.

– Как? Жильбера? Откуда вы знаете?

– От него самого.

– От него?

– Да, он надеется только на меня, он знает на свете только одного человека, который спасет его, и несколько дней тому назад в отчаянии взывал ко мне из тюрьмы. Вот письмо.

Она жадно схватила бумагу и, заикаясь, прочла:

«Спасите, патрон… Я погиб… Я боюсь… помогите».

Она выпустила письмо из рук. В ее глазах он прочел страдание. Она неловко оступилась, пошатнулась и упала без чувств.